Coming back is necessary

На Полицейском бульваре, если свернуть не с Закклаева переулка, а с улицы Нила Доука, совсем рядом с магазинчиком «У Нанабы» приютилась «Булочка с корицей», лучшая кафе-пекарня в городе по скромному мнению Петры Рал, у которой давно вошло в привычку выпивать перед началом рабочего дня чашечку чая. Привычка эта столь же неизменна и обыденна, как пение соседской канарейки, чью клетку по случаю тёплой погоды вывешивают за окно; как умиротворяющий звук метлы прилежного дворника, скребущий по тёмному от дождя асфальту; как Your Hair’s So Cute ровно в полседьмого; как трое посетителей каждое утро: напротив кассы, у окна и неподалёку от выхода. Ведь в «Булочке» не случается и не случалось ничего страшнее залетевшего в окно воробья. Лишь раз Петра в дверях случайно толкнула какую-то девчушку, которая бойко извинилась и прошмыгнула на бульвар, прижимая к груди ладони лодочкой. — Птичка, — доверительно сообщила она, быстро обернувшись. «Чего на свете не бывает», — любил говорить Эрвин («Твоего отпуска», — ворчал Леви), потому Рал почти не удивилась, встретив юную последовательницу Гринписа на входе в библиотеку ровно в одиннадцать. — Я не опоздала, — широко улыбнулась она, радостная своему достижению, но тень вопроса, сомнения в себе, как это бывает в компании незнакомца, Петра уловила. — Заходи, — пригласила она, отметив про себя густые малиновые волосы, и только потом вспомнила вчерашний разговор с Ханджи, — Постой, ты на волонтёрство? Девчушка замерла, вытирая кроссовки о щербатый коврик в холле, и кивнула несколько раз, так что хвостики несколько раз подпрыгнули. — Тогда иди за мной, — «отведу её к Майку, он точно знает, где понадобится помощь». Вот так в библиотеке на улице Сигнальных Ракет, пятнадцать дробь шесть очутилась Изабель Магнолия, волонтёр не робкого десятка и неунывающего нрава. Вскоре её открытая улыбка и негромкий перестук шагов наводнили библиотеку, став неотъемлемой частью, в чём признавалась даже Петра. Глядя на прыгающую за стеллажами макушку, схожую с юркой малиновкой, она с невольной улыбкой вспоминала, как будучи едва старше Магнолии, сбежала под торжественно молчаливую сень шкафов, от бьющих по ушам ритмов уличной музыки, хамства и грубой непристойности. Привыкать к новому укладу, (сама жизнь казалась иной в этом кладезе записанной человеческой мудрости) познавать особую тишину книг было и увлекательно, и жутковато, но очень скоро Петра без памяти влюбилась в чарующий, строгий взор корешков книг, далёкий приятный голос Ханджи, которая хоть и была директором, но раздавала исключительно советы, в короткие бархатные ухмылки Майка, библиотекаря на детском абонементе, в «бесповоротно согласна» от миловидной Мэри, заведовавшей лекторием и читательским залом, в своё собственное присмиревшее дыхание и какой-то робкий стук каблуков. Потому прежних волонтёров: хмурую Леонхарт, скучно грустную Микасу, безответственную прожорку Сашу Петра безнадёжно и остро ревновала. Изабель была другая: принимая книги, она скрупулёзно выискивала семнадцатую страницу и с силой ставила печать-логотип библиотеки, сдвигая списанные книги на полках в одну сторону, она бережно придерживала их рукой, даже нарезая бумажки с фамилиями авторов, Изабель старательно и не спеша орудовала ножницами, словно вершила ритуал на алтаре древней богини. Её живой, любознательный ум занимало всё: и каким образом приезжают книги, и почему именно Эрвин и Леви их поставляют, и что за юноши, которые с ними приехали, и почему это они «обалдуи», и почему некоторые книги списывают, и куда после списывания девают, и почему детские книжки, в которых слов-то «му-му», «кря-кря», стоят вдвое дороже толстенных справочников по истории, и зачем существует картотека, и как отыскивают потерянные книги, и зачем Петра носит блузку, тепло же, и как работает система в компьютере, и как наказывают читателей, придержавших книгу, и значение букв на карточках, и какие лекции читают в лектории, и зачем Майк постоянно носит с собой испанский словарь, и что такое «Коллаборационизм в действии» — что ни было в библиотеке, вызывало в ней отклик и неподдельный интерес. Поэтому, наверное, Петра ничего не сказала, когда нашла Изабель у стеллажа, сидящей на корточках и поглощающей «50 оттенков», только слабо улыбнулась, сама не зная почему. Они снова пересекаются в «Булочке», (снова прав Эрвин) и библиотека постепенно теряет первенство места встреч. Там они — Изабель Магнолия, волонтёр, не нашедший на лето оплачиваемой работы, и Петра Рал, молодой библиотекарь со небольшим стажем, уже подумывающий покинуть дремотную тишину книг, уйти на дизайнера или аниматора. За столиком в компании оксалиса, чьи цветы напоминают стаю бабочек, они — Бель и Петра, одинаково неравнодушные к пончикам, булочкам с корицей и зелёному чаю с мятой и двумя кусками сахара. Бель любит одеваться с кучей мелких деталей, разглядывать её — истинное удовольствие для неспешного художника: одних браслетов на запястьях штук десять, и все совершенно различного фасона, расцветки и количества бусинок. Она то надевает круглые серёжки, то ободок, то вместо двух хвостиков заплетает четыре, и Петра ловит себя на мысли, что не прочь бы заплести хотя бы один. В компании разговорчивой и доверчивой Бель она чувствует себя ворчливой вороной, у которой из новостей только как подрались недавно под окнами два кота, а сосед забывает выгулять собаку, и она воет за стенкой так, что хоть плачь, хоть стой. Но Магнолия, распахивая ослепительно зелёные глаза, с горячностью доказывает обратное. С её слов Петра самое доброе, понимающее и скромное создание, не способное ни на один порок. Они обе невольно краснеют: Бель — от того, как двусмысленно-искренно это звучало, Петра — от похвалы. Себе она казалась скучной, обыденной, предсказуемой до оскомины. Как все. Может, поэтому яркая, необременительная как полет мотылька Изабель с панковскими малиновыми волосами и совершенно обезоруживающими словами так пришлась ей по сердцу. Петра едет из Франции и везёт в сумке половину настоящего французского багета. Леви и Ханджи ничего не говорят, но по хитрым взглядам бывшего директора совершенно ясно, что план «Сосватать Петру Эрвину» (СПЭ) уже готовится под самым тщательным секретом. Леви полагает, что женившийся Эрвин Смит перестанет требовать звёзд с неба от своих подчинённых, и работы станет чуть-чуть меньше, Ханджи грезит не отпускать Петру с её новой практикой куда-то на кудыкину гору, и шанс увидеться с ней куда выше, если она будет женой Эрвина. Рал старательно смотрит в окно и совсем не смотрит на соседей. Изабель приходит в кафе только через три дня после смс-ки Петры, уставшая, но по-прежнему беззаботная. Оказывается, она давно переехала от родителей, а здесь жила у тётки, вот только и та собрала недавно чемоданы и уехала, непокорно задрав нос и посоветовав любимой племяннице отбросить подростковые предрассудки, помириться с родителями — «или почему ты там уехала» — и вернуться к ним под крыло, а не заморачиваться с «любимой работой» здесь. Петра молчит пару минут. А потом предлагает жить у себя. «Что ни делается, всё к лучшему» — написано на листке, прикреплённом к двери кусочком скотча. Эти слова с восхищением читает Изабель, впервые переступая порог комнаты Петры. Впрочем, всё тут она делает с восхищением: и рассматривает полочку книг, шкаф с причудливо отходящей дверцей, фотографии на столе, и перебирает коллекцию значков с котами, и выглядывает в окно, и гладит лепестки оксалиса, растущего на подоконнике, и зовёт кота с неэкстравагантным именем Мурзик, даже выкладывает две футболки на отведённую полочку с восхищением, будто ждала только этого. Петре одёргивает себя за такую смешную надежду и поскорее идёт на кухню готовить печенье. Несмотря на то, что завтра обеим рано вставать, ни Петра, ни Изабель не выходят из-за аккуратного стола. Разговор касается всего на свете, и ничего не трогает глубоко, чай то переводится, то длится без конца в нежно-розовых чашках, а Магнолия вертит какой-то кулон на тонкой нитке, и Петра готова поклясться, что ей куда больше идёт одна только чёрная майка с невозможно узкими бретельками. Засыпают они вдвоём, Рал уговаривает сердце не стучать слишком громко. «Ну и что такого», — говорит она себе, осторожно вертясь. — «Лежим и лежим, мало ли кто в одной кровати спал». Под утро она видит Магнолию, обнявшую её правую руку. Помедлив, высвобождается, и тихонько встаёт. «Печенье удалось на славу», — отдалённо думает Петра, завязывая волосы в хвост, — «Нужно повторить… Где там рецепт?» Идею провести выходные где-нибудь вместе предлагает Изабель, но не вовремя, как раз в присутствии Ханджи, у которой, как известно, всякая копейка, сколь мала ни была, становится рублём. Она восторженно кивает и тут же, на ходу сочиняет маршрут к парку аттракционов — «сплошная романтика!» — звонит одновременно Леви и Эрвину (кажется, на один и тот же номер) тараторит, отметает и перестраивает планы, потому что Аккерман не Аккерман если не отвергнет первые три идеи, будь это хоть личный отпуск. СПЭ начинает действовать на нервы Петре, хорошо ещё, что Эрвин куда изобретательнее, предприимчивей её и догадывается сразу после полудня уехать по совершенно неотложным делам, разобраться с которыми можно и в компании «обалдуев». Ханджи понимает молчаливую контратаку и переходит в наступление, то есть Петре остаётся только ходить рядом с ней и выслушивать хвалебные рассказы про Эрвина. Зоэ отпускает её только когда в парке загораются огни, и от парочек совсем никуда не деться. Петра приходит домой, валится на кровать и клянется, что больше никуда с Ханджи ни ногой, пусть та наобещает ей хоть бесплатный проход в Эдем. Засыпает Петра, даже не успев раздеться. Утро встречает её запахом свежей выпечки, но какой, Петра не успевает установить. На кровать садится Изабель с радостной и совсем капельку смущённой улыбкой. — Две новости, — сообщает она, вертя между пальцами короткий хвостик, — С какой начать? — С хорошей? — На завтрак будут блинчики с орехами и горячей сгущёнкой. — А плохая? — Я потратила почти все запасы орехов и сгущёнки… Петра машет рукой.

***

— Ну, спасибо за всё, — Изабель пожимает плечами и чешет затылок, смеётся спокойно и чуть неловко. Петра не убирает улыбку с лица и чувствует себя чрезвычайно глупо. Ей так обидно расставаться с Магнолией. — Надеюсь, ты ещё приедешь, — говорит она, складывая руки за спиной, совсем как школьница. — Конечно! — энергично кивает Изабель, и её глаза сверкают. Разговор не клеится. Петра прокашливается и с досадой думает, что совсем не привыкла прощаться. Да и вряд ли привыкнет. Объявляют посадку на рейс, и Изабель, подхватив сумку и чемодан, прощально машет рукой. Петра старается выглядеть бодрой. «Ей предложили работу в Германии», — повторяет она новость, объявлённую Магнолией с непередаваемой гордостью и трепетом, — «Там, где она действительно станет профессионалкой в своём деле, заработает кучу денег, обязательно добьётся успеха, найдёт себе парня, выйдет за него за…» Петра опускает голову, последний раз смотрит на яркие хвостики в очереди на посадку и отправляется домой. Изабель, сев в самолёт, подтягивает ноги к груди, утыкается в них подбородком, мысленно на все лады проклинает поездку в Германию и с нежностью вспоминает о блинчиках с орехами и сгущёнкой. — Я вернусь, — бормочет она, касаясь окна кончиками пальцев. Стекло прохладное и слегка мутное с той стороны, — Сдалась мне эта Германия.