Первый ход

Я всегда умел наблюдать. Для меня это – не талант, а привычка, выработанная годами. Отец всегда говорил – быть наблюдателем легко, именно наблюдатели страдают меньше всех. Тот, кто наблюдает – все знает, видит и слышит, но не участвует ни в чем непосредственно, а потому и защищен больше других. Следовать советам отца было несложно. До поры до времени. Будучи еще совсем маленьким мальчиком, я только и делал, что находился в тени – дружил тихо и верно, учился старательно и прилагая необходимые усилия, держался в стороне  от конфликтов и громких разговоров всегда, когда это возможно, а во время войны вся наша семья перешла в ряды наблюдателей окончательно, и я сдался. Я наблюдал за тем, как Драко медленно, но верно, угасал под тяжестью чужой войны, и как вместе с Темной меткой на его лице проступили глубокие тени умело скрытого страдания. Как Блейз использовал весь свой природный артистизм, чтобы притворяться, что ему все равно. Как Пэнси готова была пойти на все, чтобы выжить и не стать подстилкой Пожирателей – и сложно было винить ее в этом. Наблюдал войну, которая велась прямо в школьных стенах не один год; смерти, которые окропили кровью некогда безопасные коридоры; боль, которую никто не решался озвучивать другим. Да и вообще, молчаливые тени стали свидетелями поистине ужасных событий. И я – одна из этих теней. Знакомьтесь, я Теодор Нотт – наблюдатель по жизни. Это всегда было написано на моем лице также отчетливо, как высеченные буквы фамилии на двери нашего семейного склепа. Я всегда молчал – такие у наблюдателей правила. Но рано или поздно в жизни случаются такие вещи, за которыми нельзя просто наблюдать. Со мной именно такая случилась в сентябре. Когда Распределяющая шляпа крикнула «Слизерин» и к нашему столу направилась Гермиона Грейнджер.

***

Тот момент навсегда отпечатался в моем сознании. Нет, не потому, что я влюбился сразу – это была бы слишком красивая ложь, а лгать я не люблю. Я помню его потому, что она сделала то, чего я не ожидал. Большой зал взорвался криками. Ее друзья повскакивали со своих мест с одним лишь только желанием – защитить, закрыть, не отдать. Все факультеты застыли в недоумении. Даже Макгонагалл стояла с выражением полного неверия на лице. А Грейнджер – подняла выше подбородок и пошла дальше. Без обид, истерик и протеста. На ее лице застыло выражение человека, которое можно встретить у очень старых людей – тех, кого жизнь ломала, и не раз, и кто научился держать спину прямо именно потому, что знает, как это ощущается – когда кости до хруста и душа ломается. С гордо вздернутым подбородком и слегка подрагивающими плечами. Я смотрел на нее во все глаза, потому что мне захотелось разгадать, понять. Что скрывается в этой сильной и непоколебимой девушке? Почему она такая? Мои глаза загорелись доселе неизвестным мне огнем. Когда она села, я поспешно отвел свой взгляд.

***

Первые недели я делал то, к чему привык с детства. Изучал. Методично, не делая выводов, но фиксируя все доступные для анализа факты. Она слишком быстро читала. Это даже раздражало – я сам читаю быстро, моментально запоминая прочитанное, и всегда считал, что это - редкость. Она делала пометки на полях учебников ровным, уверенным почерком, не фиксируя выводы, а кропотливо формулируя вопросы. Это было странно. Большинство людей, когда читают что-то, ищут ответы. А Грейнджер искала новые вопросы. Это было интересно. Она никогда не просила о помощи. Даже, когда было очевидно, что ей тяжело – когда слизеринцы шептались у нее за спиной и игнорировали, когда она не могла найти запасные перья и пергамент в наших запасниках, когда новое расписание путало ее привычный распорядок. Привыкла справляться сама. Упрямо, молча, поджав губы и небрежно откидывая назад свои тяжелые волнистые волосы. Это было красиво. Она почти никогда и ни в чем не выдавала своего волнения. Только такой старательный наблюдатель, как я, видел эти маленькие предвестники изменения ее душевного настроя – слегка дрогнувшая нижняя губа, легкий прищур глаз, сжатый до побеления кончиков пальцев стержень пера, стройные тонкие ноги, напряженные под партой в молчаливом протесте. Это было идеально. Я смотрел на нее и думал о том, как это правильно. Вся она. Как правильно составленная формула, как верно высчитанная траектория, как идеально написанная книга. Смотрел и думал. Так, что даже не заметил, как Гермиона Грейнджер начала занимать все мои мысли.

***

В октябре я встретил ее в библиотеке, стоящей над стопкой разлетевшихся в стороны книг. Их было слишком много для нее одной, штук восемь или десять, и эта маленькая ведьма тащила их на себе без левитирующих чар. Прежде чем бесшумно подойти к ней, я мысленно улыбнулся – опять все сама. Случайно ли я оказался рядом? И да, и нет. Я часто оказывался рядом - меня как магнитом тянуло в те места, где можно было встретить Грейнджер, так что да, это было сознательное решение, хоть я и до конца не признавался в этом даже себе. Ее мысли были настолько поглощены рассыпавшимися томами, что она даже не заметила, как я оказался совсем рядом. А я просто сел у ее ног и собрал книги, выхватывая уголками глаз острые коленки и ощущая легкий аромат корицы и цитрусов. Ее аромат манил и обволакивал воздух вокруг. Медленно начал собирать книги. Методично, правильно. Я достаточно хорошо изучил ее, чтобы знать, что она складывает книги строго по темам. Наконец, поднялся и протянул ей только что сформированную стопку. В меня впился настойчивый каре-золотой взгляд. Я, затаив дыхание, смотрел на нее. В первый раз - не стесняясь. Раньше я не замечал, да и возможности особой не было, что в глубине радужки ее глаз плескались золотые искры, как будто внутри нее был спрятан маленький огонь. Меня охватило волнение – сильное, тягучее, так, что стало тяжело дышать. Я был близок с девушками, но ни одна близость до этого момента не могла сравниться с тем, как отреагировало на нее мое тело. Хотя, надо признать, ее взгляд и не выражал никакого скрытого подтекста. Просто любопытство – сокрушающее, как будто бы она была не прочь препарировать меня прямо здесь и узнать, что у меня внутри. Возможно, я был бы даже не против, докопайся она в тот момент до самого моего сердца. Я хотел быть той шоколадной лягушкой на ее хирургическом столе. Я ушел, не проронив ни слова. Я бы просто не смог. Потом долго сидел в факультетской гостиной и смотрел на огонь в камине. Думал о том, что наблюдатель всегда все видит, но никогда не трогает. И что я, кажется, хочу нарушить свои же правила, и прикоснуться к ее огню. Неудобная мысль для такого, как я. Но ее огонь так манил меня. Я отложил эту мысль. На какое-то время.

***

Я долго не понимал, что это такое. Волнение. Притяжение. Трепет. Желание? Не сказать, что у меня был подходящий опыт, с которым можно было бы сравнивать весь тот шквал чувств, который вызвала во мне Гермиона Грейнджер. Матери я не знал, а отец никогда не говорил о любви. В нашей семье много говорили о репутации, долге и ответственности, о преимуществе чистокровных и правильных союзах. Не было в этих разговорах места любви - только не у Ноттов. Даже если отец хоть раз и произносил при мне это слово, то только приводя его как синоним к слову «слабость». Я никогда не любил. Моя внешность всегда позволяла мне получать желаемое – то, что требует растущий, обуреваемый гормонами организм. «Красавчик» Нотт: тихий и скромный, темноволосый, взгляд с поволокой, чувственные губы – такие разговоры я неоднократно подслушивал в тишине слизеринских коридоров. Я вызывал интерес и пользовался этим. Мне было просто любопытно - познать и эту сторону человеческих отношений. Но интерес быстро угасал, как только я утолял внутренний голод. И меня это устраивало. Природная наблюдательность позволяла быть в безопасности, особенно, когда это могло стоить жизни таким, как я. Чаще молчал – каждое слово в нашем доме подвергалось тщательной оценке и потому взвешивалось, ведь любое могут использовать против тебя, как оружие. Я видел людей, разбирал их мысленно на части, и иногда понимал их лучше, чем они сами. Но редко сам делал следующий шаг. Всегда придерживался своей линии. Отец любил повторять: наблюдатели не страдают. Он был прав в том смысле, что наблюдатель никогда не рискует. Но в главном был все же неправ – наблюдатель не живет. Он лишь смотрит, как живут другие. Осознание пришло ко мне в ноябре. Был очередной вечер в слизеринской гостиной – Драко, Пэнси, Блейз, Дафна и она. К этому времени Грейнджер уже почти освоилась здесь, но чаще всего ограничивалась своим молчаливым присутствием среди нас. Обычно устраивалась чуть поодаль ото всех с книгой – так, чтобы можно было смотреть на огонь. Я засекал секунды, улавливая редкий, слишком редкий шелест переворачиваемых страниц. Она почти никогда не читала, а только делала вид. Уж я-то знал, как быстро она обычно читает. Я сидел так, чтобы видеть ее. Наблюдать. Весь вечер она то и дело доставала из кармана мантии маленький сверток – письмо или записку. Сосредоточенно смотрела, взвешивая, принимая решение и так смешно поджимала губу, что мне становилось тяжело дышать. Что-то решала. Боролась сама с собой. Я что-то говорил подошедшему ко мне второкурснику, который никак не мог разобраться с последней темой по трансфигурации. В какой-то момент я погрузился в свои мысли и ощутил на себе его. Взгляд. Осторожный, но пробирающий до основания, следующий от самой макушки, оглаживающий скулы, шею и плечи. Затаив дыхание, не до конца веря своим ощущениям, я резко поднял взгляд на нее. Она не отвела глаз, но недовольно нахмурилась. Глядя на меня, как вор, которого только что застукали за копошением в чужих вещах. Прищур золотых глаз убивал своим спокойствием, в самой глубине которого плескался бунт. Это длилось каких-то пару секунд. Потом отвернулась и настойчиво посмотрела в книгу, словно перед ней только что возник новый вопрос. И отгородилась от меня пеленой кудрей, спрятав в моменте собственный интерес. Сердце билось так, как будто я только что поймал снитч. А я никогда не играл в квиддич. Но, думаю, именно так это и ощущается.

***

В декабре Дафна устроила игру. Я прекрасно знал правила, мы все знали – старая слизеринская игра, свеча резонанса, правда или действие. Меня никогда особо не волновали такие вещи, но обычная роль наблюдателя меня сегодня не устроила бы. В этот раз она была в круге. И я тоже. Гермиона потребовала от меня действие, что меня не удивило. Она не дала выбрать – всем своим видом выражая решительность, которая была в ней всегда, которую я отмечал, удивляясь. - Тебя нельзя назвать разговорчивым. Скажи нам вслух о чем-нибудь, о чем ты обычно молчишь. Я мог выбрать: сказать что-то незначительное, безопасное. Как всегда. Я умею говорить так, чтобы не сказать главного. Но в тот момент я смотрел на проклятую свечу, улавливая блеск карих глаз, направленных на меня. И подумал о том, что молчать – это тоже выбор. Который я делаю сознательно, на протяжении последних восемнадцати лет. И может быть, уже хватит? К тому же, в тот же миг, когда она задала мне вопрос, я понял, что больше всего хочу делать все, что она только пожелает. - Мне надоело наблюдать, - просто сказал я с дико бьющимся сердцем, гулко стучащим о ребра, - Я всю жизнь только и делаю, что наблюдаю: запоминаю, слушаю, анализирую. Мой отец всегда говорил, что наблюдатели не страдают. Но это неправда. Первый раз в жизни я хочу действовать. Свеча не шелохнулась. Потому что это была правда, горькая - моя, но правда. Она ведь сама хотела действия от меня. И я смело поднял глаза. Ну, здравствуй, Грейнджер. Она смотрела на меня в ответ. Манила, играла своими глазами с россыпью янтарного огня в глубине. Вплеталась в синеву моих глаз ненавязчиво, но настойчиво. Гермиона сидела неподвижно, обдумывая мои слова. По телу растекалось новое ощущение – тихое и горячее одновременно. Оно окутало каждую клетку тела: обволакивая, слизывая жар с внутренностей, создавая томную негу где-то в груди. И я видел то же самое в ней. Порозовевшие щеки, затуманенный взгляд. Что-то изменилось между нами в ту секунду. Не родилось – оно уже было в нас. Просто вырвалось наружу.

***

Потом свеча погасла, а гостиная постепенно вернулась к своему обычному шуму. Все отправились спать, а она села в кресло у камина, сжимая в руках книгу. Ноги вдруг стали ватными, в горле пересохло. Я пересек гостиную, ориентируясь на ее фигуру, как на маяк. Настолько я больше ничего не видел вокруг. Что ей сказать? Внезапно все слова испарились, будто и не было сотен прочитанных книг и тысяч обдуманных мыслей. Ничего. - У тебя вид человека, который решает уравнение с десятью неизвестными, - не узнавая собственный голос, сказал я. Она подняла голову и чуть прикусила губу. Щеки заалели, и я мог поклясться, что виной тому не тот огонь, что плескался в камине. - Неизвестных на самом деле не так много. Меня не удивил ее ответ. - Сколько? Несколько секунд, пока она обдумывала ответ, показались вечностью. - Одно. Недолго думая, я протянул свою руку. Пусть это будет мой первый ход. Осознанный и безвозвратный. Решение пришло за какую-то долю секунды, но я понял, что принял его давно – просто боялся называть вещи своими именами. Она нерешительно вложила свою ладонь в мою и медленно поднялась. Теперь мы стояли близко – недвусмысленно и непозволительно близко. Ближе, чем того требовала ситуация. Эта девушка одним своим видом согревала меня сильнее всех пережитых когда-либо объятий. По ее глазам было видно, как лихорадочно она думает. На виске пульсировала венка. Она думала об Уизли. Тень этого имени промелькнула в ее глазах – мучительно честно. Грейнджер и не думала притворяться, что этого нет. Хотелось разозлиться, отвести взгляд, ревновать. На деле, меня поглотила бездна ее глаз. Глубоких, теплых, сомневающихся. Но ведь кто-то из нас сейчас не должен сомневаться. Я медленно привлек ее к себе и наклонился – она была ниже меня, но эта мысль лишь мимолетно пронеслась где-то на подкорке сознания. Она не отстранилась. Будто все время мира замерло и остановилось для нас. Как мотыльку, порхающему над пламенем огня, как над проклятьем, замершему в миллиметре от цели – мне было достаточно лишь одного прикосновения к ее губам, чтобы сгореть. Таким теплым, жаждущим, мягким. Первое прикосновение – как вопрос. В голове пульсировала одна мысль - разрешит ли? Когда она осторожно повела губами в ответ – я рассыпался на части и забыл, как дышать. Я втянул ее ошарашенный выдох в свои легкие и накрыл ее губы своими, настойчиво вторгаясь в их густую теплоту. Встретил острый любопытный язычок, уже изучающий новую территорию. Черт, она даже целовалась с жаждой исследователя. И вот, уже мои руки обвивают ее плечи, талию, жадно прижимая к себе хрупкое девичье тело, которое со всей присущей этой девушке смелостью уже льнуло к моему. Весь мир сжался до размеров этой гостиной, этого момента и ее горячего дыхания, выжигающего легкие. До этой самой секунды я не знал – что так бывает. Теперь знал - и не знал, как жил раньше без этого. Без нее. Это как в первый раз открыть книгу, которую искал всю жизнь. Когда ты бережно проводишь пальцами по обложке, ощупывая тиснение заглавия, и когда, решившись, открываешь, наконец, первую страницу. Если и было на свете что-то всепоглощающее и родное, то это была она. Моя Гермиона Грейнджер. К сожалению, этот момент не продлился долго. Со стороны дивана раздался довольный голос вездесущего Малфоя: - Ай, да, Малфой, ай да дракклов сын. Мы вмиг разомкнули руки, от чего сразу стало неуютно, холодно. Отступили друг от друга на шаг. Ее щеки горели. Мое сердце билось, грозясь разорвать грудную клетку в клочья. Малфой с самодовольной ухмылкой, ничуть не смущаясь, взял бутылку огневиски и испарился. Она смотрела прямо на меня с выражением, которое я видел у нее впервые – смущенно и растерянно. Гермиона Грейнджер никогда не смущалась. Это было так невыносимо красиво. - Я должна ответить на письмо, - вдруг сказала она. Конечно, я знал, про какое письмо она говорит. Точнее, догадывался. Потом добавила: - Это не меняет того, что… Это уже изменило все, умная ты, глупая моя ведьма. Мне тут же захотелось притянуть ее к себе – обратно, зажать в кольцо моих рук, чтобы выцеловать на теплых губах всю мою решимость и показать твердость намерений. Намерений простых, как белый день. Чтобы показать – не отпущу тебя ни за что. Но вслух только сказал: - Это меняет все, Гермиона. Одно неизвестное – так ты сказала? Ты умная. Ты решишь. - Мне нужно время, - дрожащими губами и всем телом сказала она. Что значит какое-то там время, когда нужно ждать ее? - Это не проблема, - максимально правдиво сказал я, - Я буду ждать. Она смотрела на меня долго, пытливо. Словно гадая, правда ли это или это просто красивые слова парня, который только что ее поцеловал. Я не отвел свой взгляд. Только не от нее. Больше никогда. - Сколько нужно, - тихо добавил я, отпуская ее руку.

***

Можно сколько угодно считать себя храбрым, но, честно говоря, я трусил. Как будто боггарта видел каждый день - что она пойдет на попятную и сотрет, обнулит все, что было. Ждать оказалось невыносимо трудно. Мне казалось, что это мое главное умение – ждать, ждать терпеливо и с чувством собственного достоинства. Но о каком чувстве собственного достоинства может идти речь, когда та, которую ты хочешь видеть рядом с собой больше всего на свете, прямо сейчас делает свой выбор? Раньше я ждал потому, что мне было все равно, исход не имел значения. Теперь – имел. С мыслью о ней я просыпался каждое утро и каждый вечер воскрешал в памяти вкус ее губ, когда засыпал. Чувствовал ее присутствие в комнате безошибочно, еще до того, как слышались мягкие шаги или до того, как легкий ветерок доносил до меня запах ее волос с неизменными нотками корицы. Ее голос выделялся громче других в общем гвалте. Говорят, когда влюбляешься, в животе порхают бабочки. А во мне была она – в каждой клеточке тела, в каждой мурашке, в каждом вдохе и выдохе. И это было невероятно. Я наблюдал и видел, как она несколько раз начинала писать письмо. Потом разрывала пергамент в клочья и с мучительным взглядом швыряла его в камин. Иногда просто долго смотрела перед собой, мимолетно встречаясь со мной взглядом. Отводя взгляд, тут же. Слишком смущенно и напряженно. Я ничего не спрашивал, не просил, не требовал. Потому что она сама должна была пройти через это. Мне в этом отводилась привычная для меня роль наблюдателя. И это разрывало сердце на части. А что, если я оказался не прав? Что, если это минутная слабость с ее стороны, тогда как с моей – определенно нечто большее? Но я продолжал молчать и чувствовал себя иначе. Сейчас я наблюдал потому, что уважал ее право на собственное решение. Каким бы оно ни было. Разница, которую я прежде не понимал.

***

Через неделю она пришла ко мне. Был поздний вечер – в гостиной никого не было. Только я - с учебником на коленях, да потрескивающий огонь камина. Она села рядом со мной, не напротив – рядом, соприкасаясь своими коленями с моими, что сразу же подняло температуру в комнате на несколько градусов. - Я ответила на письмо, - сказала она. - Знаю, и я рад. - Но ты же даже не знаешь, что я написала. - Нет, - согласился я, - Но ты – здесь. Мне этого достаточно. Несколько минут молчала и сказала тихо-тихо, самой себе. - Это было неправильно по отношению к нему. Рон – хороший человек. - Не сомневаюсь. - Я причинила ему боль. - Уверен, что это так, - не выдержав, усмехнулся я. Она вспыхнула. - Ты что, не собираешься меня утешать? Я посмотрел на нее, пытаясь унять, спрятать подальше искры, которые наверняка полностью затопили радужки моих глаз. - Гермионе Грейнджер не нужно утешение. Не сейчас. Тебе нужен я. Неожиданно она рассмеялась – тихо и коротко. По-настоящему. - Тео Нотт, ты… - Странный? – улыбнулся я, протягивая ей руку, обезоруженный ее смехом, и взглядом внимательных глаз. Она с готовностью вложила теплую ладонь в мою. - Странный, - подтвердила она, - И мне это нравится. - Мне нравишься ты, - не выдержал я, - Думаю, для начала этого достаточно. Мы молча сидели и держались за руки. За окном шел снег. Огонь в камине был живым, согревающим. Но я все равно чувствовал ее плечо, прижавшееся к моему. Я бережно обхватил Гермиону, уложив ее голову на грудь и вдохнул запах ее волос. Я думал о том, что еще месяц назад я бы никогда не позволил себе сидеть вот так – в тишине, рядом с очень важным для себя человеком. Это была смелость особого рода. Не такая, как у гриффиндорцев – громкая, стремительная и с палочкой наперевес. Эта смелость требовала намерения и желания – сидеть рядом, молчать и не убегать. Не прятаться. - Тео, - вдруг сказала она, в первый раз назвав меня по имени. Приятное ощущение тут же отозвалось по телу сладкой патокой. - Да, Гермиона, - не остался в долгу я. Я почувствовал – не увидел, но она точно улыбнулась. - Расскажи мне – про свое детство, про отца. Я хочу знать все. Она сказала это с присущим только ей упрямством, как будто ей важно было изучить меня – как новый предмет, как новый учебник, как новый проект. Как личный проект Гермионы Грейнджер. А я – не ожидал этого. Никто никогда не спрашивал меня о таком. Либо уже знали достаточно, чтобы спрашивать, либо не хотели знать. Но я хотел, чтобы она знала. Чтобы выпила меня до самого дна. Чтобы чувствовала, какой я есть. Мы проговорили несколько часов. Я говорил, а она спрашивала, уточняла. Деловито, решительно и без сомнений. Впервые в жизни мне не хотелось ни наблюдать, ни анализировать, ни оставаться в стороне. Я просто хотел быть здесь. С ней.

***

Потом было много всего. Разговоры до рассвета, когда гостиная давно опустела, а она тихо ругается на чай, что давно остыл. Были часы в библиотеке, когда мы в молчаливом желании почерпнуть из книг больше другого, молча впитывали, читали, обменивались взглядами, моя рука уже привычно поглаживала ее коленку, а она смотрела на меня тем самым своим взглядом, кидающим бессловесные авады - когда рука поднималась чуть выше обычного, по ее меркам. Наши споры – острые, настоящие, с криками - потому что она никогда бы не стала довольствоваться поражением, а я не собирался уступать ей, стремясь сохранить некий паритет. Было и ее смущение от признания неожиданной дружбы с Малфоем, которую она отрицала до последнего, утверждая, что у нее с этим типом нет ничего общего. Но оно было, а я - даже не ревновал. И даже ее первые злые слезы, когда она обиделась разом на Гарри и Драко за то, что скрыли от нее уже свою дружбу. Тогда она обещала, что не будет общаться ни с кем из них, а на следующий день я вызвался выступить парламентером между ними тремя, усадив всех за один стол в Большом зале. И смотрел довольно на ее улыбку, когда она счастливо обняла обоих. Простила, конечно же. Они оба были ей дороги. Ее теплая рука на моем плече, когда я рассказывал ей про отца и свое детство – понемногу, не за один раз. Но каждый раз ее рука на моем плече ощущалась все роднее, а она как магнит, притягивалась ко мне все ближе. Сжимая мои плечи, как переплет уже знакомой книги. Потом была ночь на новогодних каникулах, когда мы, не сговариваясь, оба остались в Хогвартсе на все праздники. Просто потому, что не хотели расставаться - даже на день. Снег валил за окном стеной, в гостиной Слизерина – ни души. Мы сидели у камина, а она читала мне вслух – просто так, потому что хотела. Я слушал ее, зарывшись руками в мягкие непослушные волосы и думал, что мне больше ничего не надо. Лишь слышать ее голос и вдыхать ее запах. Вдруг ее голос задрожал, а она всем телом прижалась ко мне, откидывая книгу в сторону. Мы смотрели друг другу в глаза, воздух вокруг изменился – стал тяжелым, горячим. Я нервно вздохнул, изучая пальцами ее лицо, скулы, губы. Смотрел во все глаза, не моргая, впитывая глазами черты ее лица. Она смотрела на меня, согревая своими глазами – в них был жар, что горячее и сильнее огня. Она поднесла мою ладонь к своим губам и начала покрывать ее мелкими поцелуями, тяжело дыша. - Тео, - ее голос звучал томно, низко - требовательно. - Да, моя милая, - только и ответил ей. Гермиона потянулась ко мне, как будто только этого и ждала, ни на секунду не останавливая осторожных движений. Изучающих. Ласкающих. Поглаживающих. Но и я не остался у нее в долгу. Это точно было не похоже на вечер в декабре у почти догоревшей свечи. Это было гораздо глубже, медленнее, горячее. Мы оба знали, что торопиться некуда. Но так сильно хотели раствориться друг в друге. Нежные пальцы в моих волосах, то нежно ласкающие, то тянущие мою голову на себя – с нетерпением и обжигающим внутренности желанием. Сбитые дыхания. Мои губы, влажно и основательно изучающие изгибы, округлости, шрамы на шелковистой коже. Всю ее. Ее пальцы, следующие по только ей известному маршруту, жадные, сжимающие. Считающие мои родинки и опоясывающие своими тонкими кольцами каждое движение мышц. Хрупкое тело, стремящееся навстречу моему, вторящее каждому толчку в ней. Когда очень приятно и немного больно от того, как хорошо. Когда очень близко. Разделенное дыхание на двоих. Стоны – выпрошенные, украденные друг у друга, доводящие до исступления и мурашках в глазах. И потом – огонь в камине, все так же летящий за окном снег. Будто ничего не изменилось. И мы двое – обнаженные, переплетенные влажными телами, переводящие дух, жадно целующие губы, ключицы, заднюю часть шеи и подбородок. Она, совершенно не стесняющаяся своей наготы, удобно устроившаяся на моих коленях, тянет ноги к догорающему огню в камине, грея лодыжки и позволяя по-хозяйски сомкнуть руки на ее груди и изучать каждый миллиметр ее тела. Одни в этой точке мира, которая в эту минуту была самой важной. Никогда не думал, что первая любовь ощущается именно так – как будто ты открываешь глаза по-настоящему. И кажется, что все раньше было размытым, не в фокусе. И вот она – резкость. Оглушительная и полная. Это немного пугало. Было так страшно - снова стать незрячим. Это было самым важным, что когда-либо случалось в моей жизни.

***

Конец 8 курса, Ночной Хогвартс-экспресс Я сидел ближе к окну и молча смотрел на то, как темнота за стеклом уходит, уступая место первым полосам рассвета. Мы выбрали самый безлюдный вагон, но были слышны звуки где-то в конце состава – смех, песни, чьи-то прощания и страстные обещания. Гермиона тихо спала у меня на плече. Доверчиво и расслабленно. Я сидел и почти не двигался. Не хотел будить. Не хотел, чтобы это заканчивалось. Думал о том, что через несколько часов я окажусь в родовом поместье Ноттов, а Гермиона отправится к родителям. Конечно, мы быстро окажемся снова вместе – иначе уже быть не могло. Начнется новая жизнь, в которой мне нужно было стать кем-то, а не просто наблюдать за другими. Чтобы быть с ней. Мне больше не хотелось быть наблюдателем. Письма от отца приходили крайне редко. А в последнее время от них веяло могильным холодом. Он жестко критиковал практически все, происходящее в моей жизни, но в особенности - наличие в ней Гермионы. Маглорожденная. Чистокровные амбиции. Не пара. Позор. Не хотел скрывать это. Просто не мог. Я читал эти письма и убирал, не отвечая. Кто бы мог подумать, что в какой-то момент меня поддержит Драко Малфой и просто скажет в своем стиле, хлопнув по плечу: - Не обращай внимания на всю эту хуйню, Тео, и живи, как хочешь. Было странно слышать это от главного слизеринского подонка, но он был чертовски прав. Мне было плевать, я больше не собирался строить свою жизнь по чьим-то чертежам. Это оказалось одновременно и проще, чем я думал, и сложнее. Она пошевелилась и подняла голову. Глаза – сонные, волосы – растрепаны, на щеке – отпечатались складки моей рубашки. - Долго еще? - Часа два. Она моргнула, снова устроилась на моем плече и вскоре тихо засопела. Пальцы в слепом жесте переплелись с моими. Я больше не смотрел в окно – только на нее. На ее лицо, закрытые глаза, пальцы, которые крепко держались за мои. Отец всегда говорил, что наблюдатель не страдает. Он был неправ. Наблюдатель – не чувствует. Впервые в жизни я чувствовал все. Иногда это было больно, но всегда без фильтров и оглушительно. И совершенно правильно. Первая любовь – это когда ты перестаешь наблюдать за жизнью и начинаешь ее жить. Со всеми плюсами, минусами и вытекающими из этого. Когда-то я сделал первый ход. И это было самое важное, что я когда-либо делал. Я поцеловал кудрявую макушку и, улыбаясь сам себе, закрыл глаза.