Слаще любого проклятия

Я, Влад Череватый, всегда жил на грани. Между миром живых и мёртвых, между контролем и той тёмной сущностью, что говорит моим голосом. Мой наставник — демон Толик, мой дом — кладбищенская тишина, моя сила — кровь и прах. Но даже для человека, продавшего душу, есть вещи, которые не подчиняются ритуалам. Есть сила, перед которой бессильны все мои чёрные книги. Имя этой силы — Ангелина Изосимова. Наша история — не любовь в привычном смысле. Не прогулки под луной, не нежные шепоты. Это дикая, первобытная магия, замешанная на ненависти, признании и том голодном огне, который я до сих пор боюсь называть правильным словом.

***

Всё началось на «Реванше». Втором сезоне. Я увидел её, и всё внутри перевернулось. Она вышла на площадку — деревенская ведьма в чёрном, с взглядом, который мог разрезать сталь. Высокая, стройная, с этой её хищной грацией. Чёрный шёлк облегал каждую линию её тела, и я не мог оторвать взгляда от того, как ткань стягивается на бёдрах, как поднимается при каждом её шаге. Я сразу понял: это не просто соперница. Это моя одержимость. Она знала, что я голосую за неё. Что я топлю других, чтобы она прошла. Что я хочу, чтобы она осталась в моей жизни — пусть даже как та, кого я ненавижу. Когда я ставил ей баллы, я смотрел на неё и представлял, как снимаю с неё этот чёрный шёлк. Как провожу языком по её шее, вниз, к ключицам. Как она выгибается подо мной. Ночью, когда весь дом засыпал, я лежал в постели рядом с женой и не мог уснуть. Лена спала спокойно, её дыхание было ровным и тёплым. А я смотрел в потолок и видел перед собой другую. Чёрные волосы, разметавшиеся по подушке. Губы, приоткрытые в стоне. Я не выдержал. Встал, прошёл в ванную, запер дверь и прислонился лбом к холодному кафелю. Спустил штаны и вжался в стену, представляя, что она сидит на мне сверху. Её бёдра двигаются медленно, мучительно, а я зарываюсь пальцами в её чёрные волосы и тяну, запрокидывая ей голову. Её грудь — твёрдая, горячая — касается моей, а она шепчет: «Череватый… чёртов Череватый…» Я кончил так сильно, что колени подогнулись. Стоял, тяжело дыша, чувствуя, как стекает по ноге. А за стеной спала моя жена, мать моего сына. И мне было стыдно. Но этого желания — сильнее, чем вся моя чёрная магия. На следующий день на съёмках я смотрел на неё в гримёрке. Она не видела меня, поправляла свою чёрную блузку, и я видел, как под тканью угадываются её соски. Мне хотелось встать, подойти, прижать её к стене и трахать прямо там, среди зеркал и ламп, пока она не взмолится о пощаде. Чтобы все за стеной слышали, как ведьма Изосимова стонет под чернокнижником Череватым. Я не сделал этого. Пока.

***

А потом была «Битва сильнейших». Она снова появилась передо мной — победительница «Реванша», та, кого я сам пропустил. Градус между нами поднялся до предела. Я не сдерживался. Говорил ей в лицо: «Бабонька завистью дышит. С ума сошла». А она — мне: «Владик, хулиганишь, аферистничаешь». И эти перепалки — они были как прелюдия. Как танец, где мы оба знали, чем всё закончится. Я смотрел на её губы, на её шею, на то, как чёрный шёлк облегает её тело, и у меня в штанах тяжелело так, что я едва мог стоять. Однажды ночью, после съёмок, я не сдержался. Мы остались в пустой студии. Все разъехались, погасли огни. Я нашёл её в гримёрке — она собирала свои вещи, стоя ко мне спиной. Я закрыл дверь на щеколду. Она обернулась, и в её глазах мелькнул испуг — но быстро сменился тем самым чёрным огнём, от которого у меня всё внутри переворачивалось. — Ты совсем с ума сошёл? — прошипела она. — Открой дверь. — Нет, — сказал я, подходя ближе. — Я хочу тебя. Прямо здесь. Она сделала шаг назад и упёрлась спиной в стол с гримом. Я навис над ней, схватил за талию и притянул к себе. Она ударила меня по груди, но без силы. — Отвали, Череватый! — Нет, — повторил я и впился в её губы. Она сопротивлялась — секунду, другую. А потом её руки сами легли на мою шею, пальцы вцепились в волосы. Я откинул всё с гримёрного стола — тюбики, кисти, баночки с пудрой — и усадил её на край. Она смотрела на меня снизу вверх, с вызовом и желанием, и это было самым возбуждающим, что я видел в жизни. — Ты знала, что я приду, — прошептал я, вставая между её ног. — Ты псих… — выдохнула она, но её голос дрожал. Я расстегнул её блузку, стянул с плеч. Мои губы скользнули по её шее, ключицам, опустились к груди. Я взял её сосок в рот, чувствуя, как он твердеет под языком, как она выгибается навстречу. Она застонала — тихо, сдавленно, кусая губы. Я скользнул рукой под её юбку, провёл пальцами по бедру, потом выше — и она уже была мокрой. До неприличия мокрой. Я усмехнулся, провёл пальцем вдоль её складок. — Ты думала, я не знаю, что ты хочешь меня каждую ночь? — Заткнись и делай уже, — выдохнула она, и это прозвучало как приказ. С мольбой. Я расстегнул ширинку, снял с неё трусики, развел её ноги и вошёл в неё так глубоко, что она вскрикнула — и тут же зажала рот ладонью. Я трахал её на столе, заваленном гримом, среди зеркал, освещённых тусклой лампой. Медленно, глубоко, чувствуя, как она сжимается вокруг меня. Она сорвалась быстро — кончила с судорожным всхлипом, вцепившись мне в плечи. Я дал ей секунду перевести дыхание, потом перевернул, усадил на стол лицом к зеркалу и вошёл сзади. Грубо, глубоко, до скрежета зубовного. Я смотрел в зеркало, как её тело принимает меня, как она дрожит, как её пальцы сжимают край стола до белых костяшек. — Посмотри на себя, — прошептал я ей в ухо. — Посмотри, как тебя трахает чернокнижник. Ты ведь этого хотела. Скажи. Она молчала. Но я видел — она смотрит в зеркало. И в её глазах — безумие. Такое же, как у меня. Я кончил глубоко внутри неё, чувствуя, как она пульсирует вокруг меня, как наше дыхание сливается в одно. Мы стояли так несколько мгновений, тяжело дыша. Потом я вышел, привёл себя в порядок. Она сидела на столе, спутанные волосы, порванные колготки, сбитая юбка. И смотрела на меня. — Ты чудовище, Череватый, — прошептала она. — Я знаю, — ответил я, поправляя рубашку. — Но ты больше не сможешь без меня. Я вышел из гримёрки. Вернулся домой к трём часам ночи. Лена не спала — ждала. У неё был уставший, тревожный взгляд. Она спросила, где я был. Я сказал — задержался на съёмках. Она не поверила. Я это видел. Но она промолчала, отвернулась к стене. Я лёг рядом, обнял её, поцеловал в плечо. Она пахла домом, покоем, детством нашего сына. А я всё ещё чувствовал на губах вкус Ангелины. И мне хотелось выть от этой раздвоенности.

***

Это не похоже на то, что я чувствую к Лене. Лена — мой якорь, мой покой, моя семья. Мать моего сына Льва. С ней я могу быть просто Владом — уставшим отцом, мужчиной, который просыпается от кошмаров. С Ангелиной же я был чудовищем. Монстром, который хотел её сожрать изнутри — до самого дна, до последней капли её тёмной силы. Я представлял её ночами, когда Лена засыпала. Как она сидит на гримёрном столе, вся в чёрном шёлке, а я стою между её ног и беру её грубо, глубоко, без прелюдий. Как я смотрю в зеркало и вижу, как она кончает, выгибаясь, запрокидывая голову. Как я шепчу в её ухо: «Ты моя, ведьма. Ты всегда была моей». Как мы кончаем одновременно, и тьма внутри нас сливается в одно. Между нами секс — это был бы не акт любви. Это был бы акт магии. Жертвоприношение. Я бы вошёл в неё, и в этот момент мы уничтожили бы друг друга, разорвали ткань реальности. Слишком много тьмы. Слишком много эго. Слишком много друг друга. Но когда я закрываю глаза по ночам и слышу её голос — из динамиков, из воспоминаний — я улыбаюсь. Я знаю: где-то там она тоже думает обо мне. Ненавидит. Проклинает. И мастурбирует, вспоминая мои руки, мой язык, мои пальцы внутри неё. И это слаще любого проклятия. Она — моя единственная истинная соперница. И, как ни странно, единственная женщина, которую я никогда не смогу забыть. Война — вот наш язык. И я не хочу, чтобы эта война заканчивалась.