(Не) мирный вечер

Профессия кардиохирурга приучает к мысли, что человеческое тело — это невероятно хрупкая, но вместе с тем поразительно упорная система. Сердце может выдержать колоссальные нагрузки, пережить искусственную остановку, открытый массаж и вернуться к своему привычному, размеренному ритму 60-80 ударов в минуту. ​К сожалению, на семейную жизнь Дань Хэна эта медицинская оптимистичная логика не распространялась. Его домашняя экосистема была куда менее стабильной, чем левый желудочек пациента с аневризмой аорты. ​Дань Хэн замер на пороге собственной прихожей, удерживая пальцами дверную ручку так, словно от этого зависело его спасение. Двенадцатичасовая дневная смена в центральном госпитале высосала из него все соки. Внутри черепной коробки тупо и тяжело ворочалась мысль о том, что три последовательные операции по аортокоронарному шунтированию — это, в сущности, очень спокойное, медитативное и предсказуемое времяпрепровождение. По крайней мере, там все были в масках, молчали и строго следовали протоколу. ​Дома протоколов не существовало. Дома существовала энтропия в ее чистейшем, первозданном виде. ​— Яньцин, если ты еще раз применишь этот захват на моей территории, я скормлю твои коллекционные деревянные мечи шредеру для бумаги! — донесся из глубины гостиной звенящий, яростный голос Юньли. Ей было двенадцать, и в её жилах тёк коктейль из чистого упрямства её дяди Инсина и абсолютной, несгибаемой гордости. ​— Это был легитимный прием из ушу! И вообще, мы играем в «Обитель божественного меча», ты сама согласилась быть демоном! — звонко парировал Яньцин. ​Яньцин, одноклассник Юньли и по совместительству сын их давнего знакомого Цзин Юаня, ошивался в их доме примерно... всегда. Цзин Юань, глава крупной строительной компании, с радостью сплавлял сына «поиграть с девочками», благодушно заявляя, что детям нужно социализироваться. Дань Хэн подозревал, что Цзин Юань просто хотел посидеть в тишине и попить свой элитный зеленый чай, пока его гиперактивный отпрыск разносил чужую недвижимость. ​— Я тебе сейчас покажу демона! — взревела Юньли. ​Раздался оглушительный грохот. Судя по характерному стеклянному звону, это была напольная ваза эпохи Мин — точнее, её очень качественная и очень дорогая реплика, которую Дань Фэн, старший брат Дань Хэна, подарил им на новоселье. Дань Фэн всегда отличался безупречным, высокомерным вкусом и страстью к монументальным вещам. Теперь эта вещь, кажется, стала частью истории. ​— Угх... — Дань Хэн закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладному косяку. ​— Папа! Папочка пришел! — этот крик принадлежал пятилетней Байлу. ​Младшая дочь, вместо того чтобы стать островком умиротворения, в этой семье выполняла роль катализатора химических реакций. Она возникла в коридоре со скоростью маленького пушечного ядра. Её хвостики растрепались, на щеке красовался след от фиолетового фломастера, а в руках она сжимала... пластиковую бутылку с закрученной крышкой, внутри которой что-то подозрительно шипело и меняло цвет с ядерно-зеленого на грязно-бурый. ​— Байлу, привет, — тихо сказал Дань Хэн, аккуратно забирая у дочери потенциальное взрывное устройство и ставя его на верхнюю полку для обуви, куда ребенок не мог дотянуться. — Что это? ​— Мы с Яньцином делаем супер-зелье для Юньли, чтобы она превратилась в лягушку! — радостно объявила малышка, хватая Дань Хэна за полы медицинского скраба, который он даже не успел сменить на домашнюю одежду. — Я взяла у дяди Инсина какую-то таблетку из куртки, а Яньцин принес папин одеколон, и мы еще налили туда кока-колы и моющего средства! ​Дань Хэн мысленно вознес молитву всем известным богам, чтобы таблетка Инсина оказалась всего лишь безобидным аспирином, а не чем-то, способным вызвать экологическую катастрофу в масштабах одного спального района. ​Инсин, старший брат его жены, жил в соседнем квартале, но его незримое (а часто и вполне осязаемое) присутствие ощущалось здесь постоянно. Обладая взрывным темпераментом и талантом к механике, он умудрялся снабжать племянниц игрушками, которые больше походили на прототипы осадных орудий. Юньли обожала дядю. Дань Хэн его тихо ненавидел каждую субботу, когда Инсин привозил детям «маленькие сувениры». ​Из гостиной снова донесся треск. На этот раз упал, кажется, книжный шкаф. Или комод. Дань Хэн решил не уточнять. ​— Юньли! Яньцин! Прекратите немедленно, — беззвучно, одними губами произнес Дань Хэн. Сил кричать у него не было. Его голос, обычно глубокий и спокойный, сейчас звучал как шелест сухой листвы. ​Дети его, разумеется, не услышали. В гостиной завязался новый раунд рукопашного боя, судя по звукам — с использованием подушек от дивана, в которых в качестве утяжелителей использовались тома медицинской энциклопедии. ​Дань Хэн глубоко вздохнул, впуская в легкие воздух, пахнущий корицей, порошком для стирки и тонким, едва уловимым ароматом дорогого табака и цитрусовых — шлейфом, который всегда приносила с работы его жена. ​Рэн. Его супруга. ​Она работала старшим барменом в элитном ночном клубе «Стелларон» — месте, где собиралась самая специфическая, опасная и богатая публика города. Рэн управляла этим хаосом железной рукой, умела колоть лед взглядом и смешивать коктейли, от одного вида которых у Дань Хэна, как у врача, начиналась легкая аритмия. Они были абсолютными противоположностями: он спасал жизни при свете операционных ламп, она царила в полумраке неоновых огней, разливая жидкий грех по бокалам. Но дома... дома она была его якорем. Правда, сейчас этот якорь, кажется, решил самоизолироваться. ​Дань Хэн прошел на кухню, стараясь ступать мимо разбросанных деталек лего, которые в темноте могли стать орудием убийства. На кухонном столе царил относительный порядок, если не считать перевернутой сахарницы. ​Он зажег чайник. Механически, на чистых рефлексах, вытащил из холодильника тостовый хлеб, нарезал ветчину и сыр. Собрал два увесистых сэндвича. Налил в большую кружку крепкий черный чай без сахара. ​Снизу, из гостиной, донесся очередной вопль Яньцина: «Это нечестно, ты используешь запрещенные приемы кузнецов!» ​Дань Хэн не шевельнулся. В его голове созрел план. План, который любой семейный психолог назвал бы капитуляцией, но для кардиохирурга после тяжелой смены это было единственным способом сохранить рассудок. Он решил плыть по течению. Если этот дом обречен на разрушение, он встретит апокалипсис в самом комфортном месте. ​Взяв в одну руку тарелку с сэндвичами и кружку, а во вторую — легкий деревянный стул из обеденной зоны, Дань Хэн целенаправленно и неторопливо направился вверх по лестнице, на второй этаж, прямиком к главной ванной комнате. Ванная комната в их доме была большой, просторной и, что самое главное, оснащенной массивной дубовой дверью с надежным внутренним замком, который Инсин по просьбе Рэн лично укрепил титановыми пластинами. Это было единственное помещение, способное выдержать осаду. ​Дань Хэн толкнул дверь бедром, затылком закрыл её за собой и повернул защелку. Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета, знаменующий начало его личного, маленького отпуска. ​Воздух здесь был густым, горячим и влажным, пропитанным паром и ароматом хвойной соли для ванн. Посреди комнаты стояла глубокая ванна на львиных лапах. Из белоснежной пены, заполонившей её до самых краев, виднелись изящные плечи, покрытые сеткой старых, побледневших шрамов — память о бурной юности Рэн и её не менее бурных разборках до того, как «Стелларон» стал легальным и респектабельным бизнесом. ​Ее длинные, темные волосы с характерными сине-черными прядями были небрежно заколоты на макушке деревянной шпилькой. Глаза Рэн были закрыты. На её лице, обычно суровом, с резкими, хищными чертами, сейчас блуждало выражение глубокой, почти осязаемой усталости. Ей тоже досталось — ночная смена в клубе по пятницам всегда была филиалом ада. ​Дань Хэн не говоря ни слова прошел вглубь комнаты. Он поставил стул прямо напротив ванны, в паре шагов, лицом к жене. Устроился на нем поудобнее, поставил тарелку с сэндвичами себе на колени, взял в руки теплую кружку с чаем и замер. ​От звука шагов Рэн медленно открыла один глаз. Её радужка, имевшая редкий, пугающий и одновременно завораживающий янтарно-красный оттенок, сфокусировалась на муже. ​Она молчала примерно полминуты, лениво разглядывая открывшуюся ей картину: Дань Хэн, бледный, с темными кругами под глазами, в помятой медицинской форме, сидит на кухонном стуле посреди ванной комнаты и меланхолично жует бутерброд, запивая его чаем. ​— Ты что делаешь? — спросила она. Её голос после сна и в условиях влажного пара звучал ниже обычного, с приятной, бархатистой хрипотцой. ​— Обедаю. Или ужинаю. Я потерялся во времени, — спокойно ответил Дань Хэн, проглотив кусок. — В операционной провели двенадцать часов. У пациента была сложная анатомия коронарных артерий. ​Рэн приподняла одну бровь. Пена вокруг её шеи слегка колыхнулась. ​— И поэтому ты притащил стул в душ? — в её тоне сквозило глубокое, искреннее недоумение, смешанное с легкой иронией. — В доме закончилась мебель? Или ты решил применить ко мне свои терапевтические методы? ​— В доме закончилась безопасность, — поправил её Дань Хэн, делая глоток чая. — Внизу Юньли и Яньцин пытаются убить друг друга, используя остатки вазы твоего брата. Байлу варит химическое оружие из кока-колы и парфюмерии Цзин Юаня. Если я останусь там, мне придется либо оказывать им первую помощь, либо стать соучастником преступления. Я выбрал пассивное созерцание. ​Рэн закрыла глаза и откинула голову на мягкий бортик ванны, издав тихий, утробный смешок. ​— Инсин убьет детей, если они разбили вазу Фэна до того, как он сам её расколотил, — пробормотала она. — Они спорили из-за этой фарфоровой хрени три недели. Инсин утверждал, что это безвкусица, Фэн орал, что это культурное наследие. ​— Сейчас это груда культурных осколков, — констатировал Дань Хэн. Он посмотрел на жену. Даже уставшая, с растрепавшимися волосами и без своего привычного макияжа бармена — темной помады и четких стрелок — она казалась ему самой красивой женщиной в мире. В её грубоватой, угловатой грации было что-то, что заставляло его сердце (абсолютно здоровое, как показывали кардиограммы) пропускать удары. — Ты как? ​— Нормально, — не открывая глаз, отозвалась Рэн. — Ночью в клубе какие-то идиоты из новой группировки пытались качать права. Хотели бесплатный алкоголь и приватную зону. Пришлось объяснить им правила хорошего тона. ​Дань Хэн поморщился: — Надеюсь, обошлось без использования шейкеров в качестве кастета? ​— Почти, — на губах Рэн появилась мимолетная, опасная ухмылка. — Я просто напомнила им, чьим братом является Инсин и кто держит крышу над «Стеллароном». Они сразу вспомнили, что у них дела в другом конце города. Но рука устала наливать этот чертов лонг-айленд. У людей вообще есть вкус? Зачем пить эту бурду? ​— Люди ищут легких путей к забвению, — философски заметил Дань Хэн, протягивая руку и отламывая половину второго сэндвича. — Хочешь? ​Рэн открыла глаза, посмотрела на протянутый бутерброд, потом на мужа. В её взгляде появилось что-то теплое, скрытое глубоко под привычной броней цинизма. Она подалась вперед, высунув из воды мокрую, покрытую мыльной пеной руку, и взяла угощение. ​— Спасибо, док. ​Некоторое время они сидели в тишине. Дань Хэн жевал свой сэндвич, Рэн — свой, лениво покачивая в воде длинными ногами. Пар поднимался к потолку, конденсируясь в мелкие капли на зеркале. За дверью, где-то далеко внизу, приглушенно взрыкивал хаос, но здесь, за титановыми защелками Инсина, время словно остановилось. ​— Как думаешь, сколько у нас есть времени, пока они не прожгут пол? — спросила Рэн, слизывая каплю майонеза с пальца. ​— Минут десять, — прикинул Дань Хэн. — Байлу упомянула, что добавила туда чистящее средство с хлором. Если они догадались смешать его с кислотой, начнется бурная реакция замещения. ​— Ты воспитываешь террористов. ​— Это твои гены, Рэн. Моя ветвь семьи занимается исключительно зашиванием людей. Это твой брат научил Юньли в прошлом месяце собирать карманный арбалет из линеек и канцелярских резинок. ​— Арбалет был отличный, — лениво возразила Рэн. — Она попала Цзин Юаню прямо в его дурацкую прическу, когда он пришел забирать Яньцина. Я лично выплатила ему компенсацию в виде бутылки пятнадцатилетнего виски. ​Дань Хэн покачал головой, но на его губах появилась слабая улыбка. Эта женщина была невыносима, её семья была сумасшедшей, его собственная семья в лице высокомерного Дань Фэна была источником постоянного стресса, но... он бы ни за что не променял эту суматоху ни на что другое. ​И тут случилось неизбежное. Снизу раздался звук. Это не был обычный грохот падающей мебели. Это был глухой, объемный, раскатистый БУМ, от которого завибрировали стены. Половицы под стулом Дань Хэна ощутимо дрогнули. ​Спустя секунду массивная хрустальная люстра, висевшая по центру потолка в ванной комнате, жалобно звякнула своими подвесками и качнулась из стороны в сторону, описывая зловещую амплитуду. Послышался дружный, тройной хор испуганных, но явно довольных детских голосов, который тут же сменился топотом множества маленьких ног, уносившихся в сторону заднего двора. ​Дань Хэн замер с кружкой у самого рта. Он медленно перевел взгляд с качающейся люстры на жену. ​Рэн даже не вздрогнула. Она лишь медленно повернула голову, посмотрела на потолок, затем перевела свой тяжелый, янтарный взгляд на Дань Хэна. В её глазах не было паники — только глубокое, философское смирение человека, который повидал в этой жизни слишком много дерьма. ​Она приподняла мокрую руку, указывая пальцем на свободное пространство в огромной ванне рядом с собой. Вода и пена гостеприимно заколыхались. ​— Ко мне? — коротко, с легким вызовом спросила она. ​Дань Хэн допил остатки чая одним глотком, аккуратно поставил пустую кружку и тарелку на пол, встал со стула и начал расстегивать пуговицы своей медицинской рубашки. ​— К тебе, — согласился он. — Пожалуй, ремонт мы начнем обсуждать завтра. А сегодня меня здесь нет. ​Рэн удовлетворенно хмыкнула, двигаясь чуть в сторону и освобождая место для своего кардиохирурга, пока внизу, в гостиной, медленно оседала пыль от упавшего потолка. Горячая вода обладала удивительным свойством смывать не только дорожную пыль и запах стерильных больничных коридоров, но и ту липкую, звенящую усталость, которая намертво въедается в суставы после многочасовых операций. Ванна на львиных лапах, до краев наполненная пушистой пеной с ароматом можжевельника и хвои, казалась сейчас единственным островком цивилизации в мире, который стремительно катился в тартарары. ​Дань Хэн сидел, откинувшись на прохладный бортик, полностью вытянув длинные ноги. Просторная чаша позволяла устроиться с относительным комфортом, хотя его колени все равно немного возвышались над поверхностью мыльной воды, увенчанные белыми шапками пены. Рэн устроилась перед ним, спиной к его груди. Ее мокрая кожа была теплой, почти горячей, а длинные темные волосы, заколотые деревянной шпилькой Инсина, кое-где выбились из пучка, и влажные пряди цвета запекшейся крови липли к ее шее и шрамам на лопатках. ​Большая ладонь кардиохирурга привычно и надежно покоилась на ее талии, чуть выше бедра. Пальцы Дань Хэна лениво очерчивали старый, глубокий след от осколка — напоминание об одной из ее былых уличных разборок еще до того, как «Стелларон» превратился в самое охраняемое и элитное заведение города. Рэн расслабленно откинулась назад, доверчиво наваливаясь всем весом на его грудную клетку, и подставила затылок под его подбородок. ​— Знаешь, — тихо проговорила она, и ее бархатистый, низкий голос отозвался легкой вибрацией в груди Дань Хэна. — Твой брат Фэн пришлет нам счет за эту люстру. Она качается так, словно у нее морская болезнь. ​Дань Хэн бросил взгляд вверх. Хрустальное чудовище, подаренное Дань Фэном на новоселье «для поддержания статуса семьи», все еще совершало ленивые колебательные движения под потолком. Хрустальные подвески едва слышно, мелодично позвякивали, словно напоминая о том, что этаж ниже только что пережил локальное землетрясение. ​— Пусть перешлет его Инсину, — монотонно отозвался Дань Хэн, закрывая глаза и вдыхая родной запах Рэн — смесь мыла, горьковатого табака и едва уловимого цитрусового шлейфа от коктейльных сиропов. — Твой старший брат лично модернизировал эту комнату. Он гарантировал, что перекрытия выдержат прямое попадание из гранатомета. Если люстра упадет, это будет строительный брак с его стороны. ​Рэн тихо хмыкнула, и вода вокруг ее бедер заколыхалась, взбивая новые хлопья пены. ​— Инсин скажет, что люстра была бракованная изначально, потому что Фэн покупает антиквариат у сомнительных дилеров. Они опять подерутся на заднем дворе, а Цзин Юань будет сидеть на нашей веранде, пить твой коллекционный чай и делать ставки на то, кто первый потянет мышцу. ​— Скорее всего, — согласился Дань Хэн. Его пальцы на ее талии мягко сжались, чувствуя, как расслабляются ее напряженные после тяжелой смены мышцы. — Давай не будем думать о них. У нас есть по крайней мере полчаса, пока дети заняты ликвидацией последствий взрыва. Или планированием нового. ​Ванная комната была их крепостью. Кафель отражал мягкий свет от люстры, пар сгущался под потолком, превращаясь в крошечные капли на зеркале, а за дверью... За дверью до недавнего времени стоял привычный, почти родной акустический ад. ​Они привыкли к этому фону. За тринадцать лет совместной жизни и воспитания двоих дочерей Дань Хэн разработал целую шкалу домашней сейсмоактивности. Топот ног Юньли, напоминающий бег испуганного бизона — это норма. Звонкий, командный голосок пятилетней Байлу, требующей немедленно выдать ей реактивы для «научных изысканий» — стабильность. Вопли Яньцина, который пытался защитить свою честь и коллекцию деревянных мечей от посягательств старшей дочери — бытовая повседневность. Даже глухой взрыв, который они услышали десять минут назад, укладывался в рамки «контролируемого хаоса» — скорее всего, дети просто смешали остатки соды, лимонной кислоты и чистящего средства в закрытой пластиковой бутылке, как и планировала маленькая Байлу. ​Рэн лениво вытянула руку, зачерпнула горсть пены и сдула ее в сторону раковины. Маленькое облачко растаяло в воздухе. ​— Как прошла операция? — спросила она, переводя тему на то, что действительно имело значение. ​— Сложно, — вздохнул Дань Хэн, утыкаясь носом в ее теплое плечо. — Аортокоронарное шунтирование. У пациента была крайне капризная анатомия, сосуды тонкие, как папиросная бумага. В какой-то момент давление начало падать, пришлось переходить на ручной массаж. Мои пальцы до сих пор помнят этот ритм. Но мы его вытащили. Кафка заходила в ординаторскую перед моим уходом. Просила передать тебе, что в «Стеллароне» субботняя бронь забита до отказа, и если ты не выйдешь завтра, ей придется самой встать за стойку. ​— Пусть встает, — фыркнула Рэн, закрывая глаза. — Если Кафка начнет смешивать коктейли, половина наших постоянных клиентов уйдет из клуба с разбитыми сердцами, а вторая половина — со статьями за хулиганство. Она слишком любит играть с людьми. Серебряный Волк опять засядет за свои автоматы в вип-зоне, а Светлячок будет пытаться спасти мебель от пьяных мафиози. Без меня они там пропадут, но сегодня мне плевать. Сегодня я принадлежу этому занудному доктору. ​Дань Хэн улыбнулся. Это была чистая правда. Когда Рэн снимала свой фартук старшего бармена, смывала темную помаду и прятала под домашней одеждой свой хищный, опасный взгляд, она становилась его Рэн. Женщиной, которая могла часами молча сидеть с ним на балконе среди выращенных ею цветов, вязать кривые, но удивительно теплые шарфы для дочерей или готовить такие острые пельмени, от которых у неподготовленного человека темнело в глазах. ​Они сидели так некоторое время, растворяясь в тепле и уюте. Вода постепенно остывала, но никто из них не спешил открывать кран с горячей водой. Этот момент покоя был слишком ценным, слишком хрупким, чтобы нарушать его лишними движениями. ​А потом что-то изменилось. Дань Хэн не сразу понял, что именно произошло. Профессиональная привычка кардиохирурга — контролировать каждый шорох, каждый писк монитора в операционной — заставила его сознание насторожиться до того, как включилась логика. ​Рэн под его руками тоже резко подобралась. Ее спина, только что мягко прижимавшаяся к его груди, мгновенно напряглась, превращаясь в натянутую струну. Ее дыхание перехватило. ​Они ничего не услышали. В самом прямом, буквальном смысле. ​Резко стало тихо. ​В большом двухэтажном доме, где еще пару минут назад гремели виртуальные и вполне реальные баталии, где топотали три пары ног, где Байлу визжала, а Юньли строила из себя сурового генерала, воцарилась абсолютная, вакуумная, мертвая тишина. ​В семейной жизни с детьми есть одно негласное, но незыблемое правило, которое знает любой родитель: если дети шумят, ломают мебель, кричат и взрывают самодельные бомбы — они в безопасности. Они контролируемы. Но если в доме, где находятся двенадцатилетняя бунтарка с характером Инсина, гиперактивный школьник с деревянным мечом и пятилетняя маленькая террористка с тягой к химии, внезапно наступает полная тишина... ​Это значит, что произошло нечто непоправимое. Или происходит прямо сейчас. ​— Хэн-эр... — очень тихо, почти беззвучно шепнула Рэн, не оборачиваясь. Ее янтарно-красные глаза, как он почувствовал по движению ее головы, были устремлены на дубовую дверь. — Ты слышишь это? ​— Нет, — так же тихо ответил Дань Хэн. Его рука на ее талии непроизвольно сжалась сильнее. — В том-то и проблема. Я ничего не слышу. ​Тишина была осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, заползала под кожу холодными мурашками, вытесняя уютное тепло можжевелового пара. Хрустальная люстра над их головами сделала последнее колебание и замерла. Звон подвесок прекратился. Даже капли конденсата, казалось, стали стекать по зеркалу медленнее, бесшумно. ​Дань Хэн мысленно перебрал все возможные сценарии. Сценарий первый: они прожгли пол химикатами Байлу и все трое провалились в подвал, потеряв сознание от ядовитых испарений. Маловероятно, перекрытия толстые. Сценарий второй: Юньли случайно применила на Яньцине настоящий боевой прием, который ей показал дядя Инсин, и теперь они оба пытаются реанимировать бесчувственного одноклассника, а Байлу помогает им своим «зельем». Уже ближе к их суровой реальности. Сценарий третий: они затихли, потому что замышляют что-то настолько грандиозное, что требует абсолютной скрытности. Например, решили угнать старый мотоцикл Дань Хэна из гаража или разобрать на запчасти процессор Серебряного Волка, который та неосмотрительно оставила в гостиной во время последнего визита. ​— Теперь уже стало страшно, — констатировала Рэн. Ее голос потерял былую ленивую расслабленность. Теперь это был голос старшего бармена, готового в любую секунду перемахнуть через стойку и разбить бутылку дорогого бурбона о голову особо ретивого посетителя. — Когда Юньли орет, я знаю, что она жива. Когда Байлу плачет, я знаю, где искать аптечку. Но это... Это звучит как место преступления. ​Дань Хэн медленно выдохнул через нос, пытаясь подавить нарастающую внутри панику. Как врач, он привык сохранять хладнокровие в любой критической ситуации. Если у пациента останавливалось сердце, его разум превращался в холодный, расчетливый компьютер. Но сейчас на кону была не жизнь чужого человека — на кону была целостность его собственного дома и здоровье его дочерей. И, что скрывать, психическое здоровье их отцов. ​— Нам нужно выйти, — сказал Дань Хэн, хотя каждая клетка его уставшего тела умоляла остаться в этой теплой воде и притворяться, что они оглохли. ​— Согласна, — Рэн рывком поднялась на ноги. ​Вода с шумом схлынула с ее тела, обнажая подтянутую фигуру, покрытую мыльной пеной и каплями воды. Она шагнула из ванны прямо на прохладный кафельный пол, не заботясь о том, чтобы вытереться. Ее шпилька выскочила из волос, и длинные темные пряди тяжелым водопадом рухнули на мокрые плечи. Дань Хэн поднялся следом, его движения были быстрыми, точными, лишенными утренней медлительности. ​Они накинули халаты прямо на влажные тела. Дань Хэн завязал пояс своего простого серого халата под самый кадык, по привычке застегивая все, что можно застегнуть. Рэн просто запахнула свой темно-синий, шелковый, с вышитым на спине эмблемой «Стелларона» — подарком Кафки, — и затянула узел на талии одним резким движением. ​Они подошли к массивной дубовой двери. Титановая защелка, которую Инсин поставил для их защиты от внешнего мира, теперь казалась границей между безопасным прошлым и пугающим настоящим. ​Рэн положила ладонь на металлическую ручку. Она посмотрела на Дань Хэна через плечо. Ее глаза сузились, превращаясь в две хищные щелки. ​— Готов, док? — тихо спросила она. ​— Нас учили проводить реанимацию в любых условиях, — отозвался Дань Хэн, хотя его сердце сейчас билось со скоростью хорошей тахикардии. — Открывай. Щелчок титанового замка разорвал тишину, как выстрел. Дань Хэн и Рэн синхронно шагнули в коридор второго этажа. ​Здесь пахло... странно. Обычный запах их дома — смесь книжной пыли, дерева и кондиционера для белья — сейчас был напрочь забит тяжелым, едким ароматом дорогого мужского одеколона Цзин Юаня, смешанным с отчетливым запахом жженой пластмассы и... чего-то приторно-сладкого. Как будто кто-то решил сварить карамель в ведре из-под бензина. ​— Запах парфюмерии Цзин Юаня я узнаю из тысячи, — мрачно процедила Рэн, принюхиваясь. — Этот старый лис пользуется какими-то редкими экстрактами, которые ему привозят из Альянса. Если дети перевели его флакон на свое «зелье», Цзин Юань придет за компенсацией. И я не уверена, что бутылка виски на этот раз спасет ситуацию. ​— Меня больше беспокоит запах жженой пластмассы, — заметил Дань Хэн, двигаясь вперед по коридору. Его босые ноги бесшумно ступали по мягкому ковролину. — Это значит, что реакция все-таки была экзотермической. Пластиковая бутылка расплавилась. ​Они подошли к лестнице, ведущей на первый этаж, и замерли, глядя вниз. То, что открылось их взору, заставило бы любого интерна кардиохирургии упасть в обморок от избытка визуальных стимулов. ​Лестничный пролет был усыпан мелкими белыми крошками. Потолок над гостиной, как они и предполагали, частично лишился штукатурки — прямо по центру зияло серое пятно обнаженного бетона, откуда сиротливо торчал обрезанный провод. Люстра Дань Фэна, точнее то, что от нее осталось, лежала на ковре. Вокруг нее живописными группами расположились осколки той самой китайской вазы, которую Юньли обещала скормить шредеру. ​Но самое страшное было не это. Все это материальные ценности, которые, как справедливо заметил Дань Хэн еще в ванне, можно было восстановить или перекупить. ​Страшным было отсутствие детей. ​На первом этаже не было никого. Перевернутый комод, раскиданные подушки дивана, на которых отчетливо виднелись фиолетовые следы от фломастера, огромная лужа ядерно-зеленой жидкости посреди паркета, которая продолжала тихо пузыриться и разъедать лаковое покрытие... И ни единого звука. ​— Они не могли просто испариться, — шепнул Дань Хэн, спускаясь по лестнице. Он подошел к луже, присел на корточки, стараясь не коснуться краем халата сомнительной субстанции, и принюхался. — Хлор. И кока-кола. И... кажется, мята. Кислотно-щелочной баланс нарушен, но для жизни не опасно, если они не пили это. ​— Если бы они это выпили, мы бы услышали их крики еще на подлете к ванной, — резонно возразила Рэн. Она прошла вглубь гостиной, ее взгляд метался по углам, выискивая затаившихся диверсантов. — Юньли! Яньцин! Байлу! Это не смешно. Выходите. Штрафные санкции уже утверждены, скрываться бессмысленно. ​Ответом ей была все та же гнетущая, неестественная тишина. ​Дань Хэн встал, его лицо стало бледнее обычного. В операционной он всегда знал, что делать, потому что перед ним был четкий алгоритм. Дома алгоритмы не работали. Куда могли деться трое детей в закрытом доме за десять минут? ​Вдруг со стороны кухни послышался едва уловимый, шорох. Это было похоже на то, как мышь скребется за плинтусом, или как кто-то очень маленький пытается судорожно и бесшумно вздохнуть. ​Рэн и Дань Хэн переглянулись. В глазах Рэн вспыхнул опасный огонек. Они синхронно, стараясь не издавать ни звука, направились к кухонной зоне. ​Кухня встретила их относительным разгромом: перевернутая сахарница, о которой Дань Хэн помнил, все еще лежала на столе, но к ней добавилась открытая банка с мукой, которая тонким слоем покрывала кухонный остров. На полу виднелись четкие отпечатки маленьких ладошек и подошв кроссовок Яньцина. ​Следы вели к большому, массивному обеденному столу из темного дуба, который стоял у окна. Стол был накрыт длинной, тяжелой скатертью, свисающей почти до самого пола. ​Дань Хэн подошел к столу с левой стороны, Рэн — с правой. Они переглянулись, сосчитали про себя до трех, и одновременно наклонились, вздергивая край скатерти вверх. Картина, представшая перед ними под столом, заслуживала отдельного места в анналах семейной истории Квинтета. ​Там, в полумраке, тесно прижавшись друг к другу, сидели все трое. На них не было живого места. ​Двенадцатилетняя Юньли сидела, скрестив ноги, ее лицо было наполовину измазано белой мукой, смешанной с зеленой жидкостью, из-за чего она походила на боевого шамана какого-то дикого племени. В руках она сжимала... рукоятку от сломанного деревянного меча Яньцина. Сам Яньцин сидел рядом, его знаменитая безупречная прическа, которой так гордился Цзин Юань, была полностью уничтожена — волосы стояли дыбом, усыпанные кусочками штукатурки и хрустальными подвесками от люстры. На его лбу красовалась огромная, наливающаяся фиолетовым цветом шишка. ​В центре этой композиции, на коленях у Юньли, восседала пятилетняя Байлу. Малышка выглядела на удивление довольной, если не считать того, что ее любимые фиолетовые хвостики были намертво склеены чем-то похожим на сироп от кашля, а в руках она крепко сжимала своего плюшевого дракона, который тоже подвергся химической атаке и теперь пах одеколоном Цзин Юаня. ​Все трое замерли, вытаращив глаза на родителей. В их взглядах читался такой первобытный, космический ужас, какого Дань Хэн не видел даже у пациентов перед сложнейшими операциями. Они не шевелились. Они даже, кажется, не дышали, надеясь, что если они замрут, то хищники в лице мамы-бармена и папы-хирурга их не заметят. ​— Так, — нарушила тишину Рэн. Ее голос прозвучал как удар хлыста. — И что здесь происходит? Почему в доме тишина, как на кладбище? ​Дети вздрогнули. Яньцин попытался вжаться в стенку стола, но наткнулся на спину Юньли. Юньли, как старшая и как племянница Инсина, попыталась взять удар на себя. Она сглотнула, выпрямила спину и хрипло произнесла: ​— Мы... мы проводили тактические учения. ​— Тактические учения? — переспросил Дань Хэн, чувствуя, как у него начинает дергаться левый глаз. Он опустился на одно колено, заглядывая под стол. Как врач, он первым делом начал оценивать видимые повреждения. — Яньцин, откуда шишка? Голова кружится? Тошнит? ​Яньцин испуганно помотал головой, но тут же поморщился и схватился за лоб. ​— Нет, дядя Дань Хэн. Не тошнит. Это... это на меня люстра упала. Точнее, сначала Юньли меня толкнула, я полетел в комод, комод задел шкаф, шкаф пошатнул стену, а потом бутылка Байлу сделала «бах» и люстра решила, что ей пора вниз. Но я успел увернуться! Почти. Она меня только краем задела. ​Дань Хэн вздохнул, протянул руку под стол и аккуратно, но настойчиво вытянул Яньцина за шиворот наружу. Мальчишка покорно пополз вслед за его рукой. Доктор усадил его на кухонный стул, аккуратно ощупал его череп своими чуткими, длинными пальцами. ​— Сотрясения, кажется, нет, — констатировал Дань Хэн, хотя его голос оставался строгим. — Но лед приложить придется. Юньли, Байлу, вылезайте. Живо. ​Девочки нехотя выбрались из своего убежища. Байлу тут же спряталась за спину старшей сестры, крепко обнимая ее за талию и преданно глядя на маму своими огромными, честными глазами. ​— Мама, мы не хотели! — пропищала малышка. — Это все Яньцин! Он сказал, что папин одеколон сделает зелье синим, а оно стало зеленым и начало плеваться! А Юньли просто хотела спасти мечи! ​— Я спасала наследие нашей семьи! — гордо заявила Юньли, хотя мука на ее щеке смазалась, делая ее вид скорее комичным, чем величественным. — Яньцин утверждал, что его отец Цзин Юань может победить дядю Инсина в честном бою! Я не могла оставить это оскорбление без ответа! Мы устроили дуэль. А Байлу... Байлу была нашей артиллерией. ​Рэн стояла, скрестив руки на груди, и внимательно слушала это путаное объяснение. На ее лице не отражалось ни единой эмоции, но Дань Хэн, который знал ее как никто другой, видел, как в уголках ее губ зарождается едва заметная, судорожная дрожь. Она пыталась не рассмеяться. Эта нелепая, абсурдная и чисто детская логика была настолько в стиле их сумасшедшей семейки, что злиться всерьез было просто невозможно. ​— Значит, дуэль, — медленно повторила Рэн. Она подошла к Юньли, протянула руку и пальцем стерла ком муки с ее носа. — И как результат? Кто победил? Люстра? ​Юньли понуро опустила голову: — Люстра оказалась сильнее всех. И ваза дяди Фэна тоже... она распалась на кванты. Дядя Фэн нас убьет? ​— Дядя Фэн вас не убьет, — отозвался Дань Хэн, возвращаясь из прихожей с пакетом замороженного зеленого горошка, который он тут же бережно приложил к лбу Яньцина. Мальчик зашипел, но покорно придерживал пакет рукой. — Дядя Фэн — цивилизованный человек, он просто заставит вашего дядю Инсина работать сверхурочно, чтобы оплатить новую вазу. А вот что нам делать с вами — это большой вопрос. ​Дети снова притихли. Тишина, которая так напугала родителей в ванной, вернулась, но теперь она была заполнена чувством вины и ожиданием неминуемой кары. ​Рэн посмотрела на Дань Хэна. В ее янтарных глазах читался немой вопрос: «И что мы с ними сделаем? У меня нет сил на воспитательные беседы, я спала три часа за сутки». ​Дань Хэн понимал ее без слов. Он сам функционировал на остатках адреналина. Наказывать детей сейчас, кричать на них или заставлять немедленно убирать этот ядерный разлив посреди гостиной — означало потратить последние крохи энергии, которых у них просто не было. Кардиохирургия учит расставлять приоритеты: сначала стабилизация состояния, потом — плановое лечение. ​— Так, — объявил Дань Хэн, принимая командование на себя. — План следующий. Юньли, ты берешь Яньцина, ведешь его в ванную на первом этаже и помогаешь ему вымыть из волос хрусталь и штукатурку. Потом вы оба садитесь на диван в малой комнате и сидите там тихо, как мыши. Если я услышу хотя бы один звук, напоминающий ушу — Яньцин отправится домой пешком, а Юньли будет читать мою монографию по патологиям миокарда вслух. На латыни. ​Юньли испуганно сглотнула и бешено закивала. На латыни она читать точно не хотела. ​— Байлу, — Дань Хэн перевел взгляд на младшую дочь. Малышка сжалась. — Ты идешь со мной. Твои хвостики требуют немедленного медицинского вмешательства в виде ножниц или тонны бальзама для волос. ​— А мама? — тихо спросила Байлу, косясь на Рэн. ​Рэн глубоко вздохнула, потирая переносицу: — А мама идет на кухню. Мама попытается реанимировать этот дом с помощью кофе и швабры. И молитесь, чтобы к моменту, когда проснется Цзин Юань, запах его одеколона выветрился из этих стен. Следующий час прошел в режиме строгого, но мирного исправительно-трудового лагеря. ​Дань Хэн усадил Байлу на высокий стул в ванной комнате и с ангельским терпением, используя профессиональные хирургические зажимы и кучу детского масла, распутывал ее склеенные фиолетовые волосы. Малышка сидела на удивление смирно, изредка шмыгая носом и рассказывая папе о том, что «зелье вообще-то должно было лечить людей, как у тебя, папочка, просто Яньцин слишком много набрызгал духов». ​— Наука требует точности, Байлу, — мягко наставлял ее Дань Хэн, аккуратно вымывая остатки сиропа из ее кудряшек. — Если ты смешиваешь компоненты на глаз, ты получаешь не лекарство, а взрывное устройство. Твой дядя Инсин делает чертежи до миллиметра, прежде чем собрать свой молот. Ты должна учиться у него точности, а не его привычке сначала бить, а потом думать. ​— Хорошо, папа, — покорно соглашалась девочка, обнимая своего мокрого плюшевого дракона. — Я больше не буду брать таблетки из куртки дяди Инсина. Тем более, что они были невкусные и пахли мятой. ​Дань Хэн замер на секунду. — Ты что, их лизала? ​— Нет! — испуганно округлила глаза Байлу. — Я только понюхала! Честное слово! ​Хирург облегченно выдохнул. Слава богу, мятные таблетки Инсина оказались обычным освежителем дыхания, который тот постоянно таскал с собой после перекуров на заднем дворе мастерской. ​В это время на кухне и в гостиной хозяйничала Рэн. Она включила вытяжку на полную мощность, открыла все окна, впуская в дом прохладный вечерний воздух, и методично, с каким-то пугающим изяществом, орудовала огромной шваброй, ликвидируя зеленую лужу с паркета. Шрамы на ее руках и плечах, видневшиеся из-под распахнутого халата, перекатывались под кожей при каждом движении. Она двигалась ритмично, словно за барной стойкой, когда нужно было убрать разбитый бокал до того, как придет следующий клиент. ​Из малой комнаты доносился тихий, мирный бубнеж — Юньли и Яньцин послушно перебирали карточки с иероглифами, демонстрируя идеальное послушание. Опыт подсказывал, что этого послушания хватит максимум до завтрашнего утра, но сейчас это была победа. ​Когда Байлу была отмыта, высушена и отправлена в детскую под конвоем Юньли, Дань Хэн вернулся на кухню. Дом постепенно возвращался к своему привычному состоянию, если не считать зияющей пустоты на потолке и отсутствия вазы. ​Рэн стояла у кухонного острова, опершись на него поясницей. Перед ней дымились две большие кружки с крепким, черным кофе — ее личный рецепт для выживания после ночных смен. Ее волосы все еще были влажными, тяжелыми прядями лежали на груди. ​Дань Хэн подошел к ней со спины. Без лишних слов он обнял ее за талию, притягивая к себе и утыкаясь подбородком в ее плечо. Рэн расслабилась, откидываясь назад, наваливаясь спиной на его широкую, надежную грудь — точно так же, как они сидели в ванне час назад, до того, как мир взорвался. ​— Мы выжили, док, — тихо сказала она, делая глоток кофе и делясь теплом чашки с его пальцами. ​— Мы стабилизировали пациента, — поправил ее Дань Хэн, прикрывая глаза. — Дом будет жить. Паркет придется перестелить в паре мест, но перекрытия действительно прочные. Твой брат не соврал. ​Рэн хмыкнула, поворачивая голову так, чтобы видеть его профиль. — Знаешь, что самое смешное? ​— Что? ​— Цзин Юань только что прислал сообщение. Спрашивает, как там его сын, и не нужно ли забрать его пораньше, потому что он «чувствует странное беспокойство в силе». ​Дань Хэн издал тихий, искренний смешок, который перерос в мягкий, глубокий смех. — Напиши ему, что его сын стал частью исторического эксперимента по свержению хрустальной власти Дань Фэна. И пусть захватит с собой строительную шпаклевку, когда пойдет забирать Яньцина. ​— Обязательно напишу, — улыбнулась Рэн.