Человек человеку

Лёша хотел бы знать, что на уме у Саши. Им по шестнадцать лет, и это их далеко не первое — он сбился со счета, правда, — лето вместе. Буквально вместе. В месте — всегда в одном со дня Сашиного приезда, всегда неразлучны. Им никогда не было скучно, они никогда не уставали друг от друга и просто периодически перемещались от Лёшиной панельки до Сашиного — его бабушки — двухэтажного аккуратного домика в паре километров. Со дня встречи и вплоть до ночи перед отъездом они не отрывались друг от друга. Лёша ждал каждого лета, как манны небесной, ждал, чтобы побежать встречать Сашу на остановку, зная, что после этого они не будут отлипать друг от друга два с лишним месяца, опять будут пить противно нагретый лимонад, заедая дешевыми чипсами, кочуя от одного дома к другому, болтать, пока глаза не начнут слипаться, залезать на поржавевшие гаражи, обливаться водой из шланга, играть в футбол, играть в пиратов и в старенькую приставку — и все прочие мелкие шалости, свойственные для мальчишек их возраста. Они привыкли друг к другу, как привыкают к неизменной данности, без которой потом перестают представлять свою жизнь. Лёше шестнадцать, и он уверен, что по уши втрескался в лучшего друга. Правда теперь он не имеет понятия, что с этим делать. Это началось настолько рано, что он даже не отметил у себя в голове этот момент. Сашу с раннего возраста на каждое лето сплавляли бабушке на каникулы в небольшой ПГТ, так что необходимость в друзьях у того была просто катастрофической. В семь или восемь лет его бабушка подвела его за руку к песочнице, подтолкнула и приказным тоном — бабушка у него была достаточно бойкая — сказала пойти и подружиться с тем мальчиком в углу. Он и подружился — да так, что мальчика в углу заело, заклинило и примагнитило намертво. Загнало в угол, так сказать. К четырнадцати годам, когда у одноклассников начинали появляться первые отношения с девочками, когда по улочкам школы начали зажиматься парочки, когда к нему начали клеиться одноклассницы, когда на улице на него стали странно коситься, потому что ни разу не видели гуляющим с девочкой — Лёша понял, что что-то не так. Когда к своему ужасу он обнаружил, что пубертат не привёл его ни к одной мысли о женщинах, но зато каждое сообщение от Саши отзывалось несколько недружеским ёканьем сердца, он пришёл к выводу, что что-то совершенно точно не так. В астрономических масштабах не так. Как если бы он вдруг обнаружил у себя на ноге шестой палец. Когда тем же летом он начал засматриваться на своего лучшего друга — блять, да, это странно, это неправильно, они же лучшие друзья детства и всё в таком же роде, — и самые худшие догадки начали подтверждаться, это повергло его в хтонический ужас. Нет, он не был гомофобом — хотя, конечно, какое-то время на принятие факта своего гейства у него ушло, — но просто… Да. Оно выросло вместе с их дружбой и было, к сожалению или к счастью, неразрывно с ней связано. Дело не в том, что он в какой-то момент влюбился в Сашу в привычном понимании этого слова. Нет. Он любил его всегда: с детства, с песочницы, с первого дня, проведённого вместе. Он не умел не любить его, он вырос с этим чувством в сердце, он заботливо поливал его каждый божий день, как комнатное растение, так что оно выросло в целый ебучий баобаб, и теперь он не имел понятия, что с этим всем делать. Для него любить мальчиков значило любить Сашу, а любить Сашу значило любить мальчиков — и он никогда не смотрел ни на кого другого, потому что никто из них не был даже вполовину так хорош. Никто не был так красив, так весел, так идеален — они просто подошли друг другу один раз, как куски пазла, и не смогли разъединиться. И Лёша не мог даже допустить мысли о том, чтобы подпустить кого-то настолько же близко. Почему-то это ощущалось как измена. Он знает, что никогда не сможет найти в себе силы признаться, пока это будет грозить ему потерей и дружбы, и хотя бы тех крупиц которыми Леша может довольствоваться сейчас. Он будет просто молча тихо переваривать это чувство внутри себя, как метафорический удав переваривает метафорического слона. Либо оно будет переваривать его: и переваривать, и разваривать до состояния липких, расползшихся и размокших макарон. По крайней мере, ему шестнадцать и это максимализм, и это первая и самая сильная влюблённость, и это, конечно, уверенность в том, что либо так будет всегда, либо он умрёт. Они лежат на нагретом жгучим июньским солнцем деревянном обшарпанном полу и смеются даже не понимая, отчего — это какая-то очередная глупая ерунда, которая кажется смешной больше из-за своей абсурдности. С телефона, нагревшегося как сковорода, бубнит очередное не несущее никакой смысловой нагрузки видео о перспективах апокалипсиса, если в какой-то момент саранча вдруг начнет вырастать до размеров вертолёта. И потому что лёжа на спине всё кажется гораздо более смешным. Маленький второй этаж, состоящий из двух комнат, на который вела узкая и крутая, не особо заметная с первого взгляда лестница, прикрытая хлипко висящим на двух гвоздиках отрезком ковра, был их местом. Сильно пахло скошенной травой, а росшая под окном яблоня настойчиво просовывала ветки с молодыми завязями в окна. В первой комнате стоят два небольших запылённых и протертых в некоторых местах дивана, которые затащили сюда за явной ненадобностью. Вторая ограничивалась полутораспальной кроватью и стулом около изголовья. Две открытые банки колы, уже мерзко нагретые на солнце, стоят на краю заваленного письменного стола, который скорее всего никто не разбирал годами: там в кучу свалены старые школьные учебники и тетради, крышки от пива, кончившиеся зажигалки и журналы. На краю стола опасно лежит жирная растрёпанная стопка карт, явно состоящая не из одной колоды — они любили играть в дурака, пока ждали, когда заварится чай или закипит вода. Саша, судя по всему, пытается затолкать Лёшу под диван, так что его чёрная футболка набирает на себя всю пыль с досок — хотя, Саша припахал его помогать мыть здесь полы в первый же день. Они мыли полы от силы десять минут, а потом еще тридцать швырялись друг в друга вонючими и мокрыми тряпками. Они смеются, толкаются, тянут друг друга за руки, за футболки, катаются по полу, тыкая друг другу острыми пальцами под рёбра. В какой-то момент Саша оказывается над ним, подгребает руки под свои ноги и усаживается ему на бёдра. — Всё. Теперь ты никуда не денешься. Лёша успевает налиться краской, как помидор, пока Саша снова не врезается своими острыми пальцами ему под рёбра и в подмышки, а его самого не скручивает в какие-то нечеловеческие позы, так что неловкая сцена превращается в пытку. Он ненавидел щекотку. — Ладно, — Саша наконец оставляет его в покое и откатывается в сторону, потягиваясь. Старая растянутая майка поднимается вместе с линией плеч, и Лёша вцепляется в полоску спины взглядом как умирающий от жажды путник вцепляется в флягу воды, хотя они достаточно часто видели друг друга полуголыми, чтобы к этому можно было привыкнуть. И он привык, пока не наступила эта мучительная влюблённость. Пока в одно лето Саша в очередной раз не приехал и, сказав «жарко тут» не стянул с себя рубашку, а Лёша непроизвольно не вперился глазами в пол. В то лето что-то переломилось. Через колено и окончательно. Как переламываются войны - перевес с преимуществом. — Поехали на реку? Лёша оперативно сгребает себя в кучу, отдираясь от горячего паркета и пожимает плечами, имитируя ленивую безразличность, хотя купание в реке светило ему блаженно безнаказанным созерцанием и блаженно долгим обваливанием друг друга в песке. Саша был на самом деле удивительным. Лёша никогда не встречал — и больше не встретит, но поймет это позже — людей настолько удивительных в своей простоте и доброте. Летом на загоревшей коже у него всегда обрисовывались веснушки: на щеках, плечах, спине, — а волосы выцветали до какого-то неповторимого соломенно-лимонадного оттенка. Он всегда смеялся громко, шутил, болтал без умолку и не отходил от него настолько же, насколько и сам Лёша. Это не была игра в одни ворота, нет — их тянуло друг к другу одинаково сильно, до такой степени, что всё лето один не появлялся где-либо без второго. «А где Сашка?» — спрашивала бабушка, когда Лёша возвращался вечером домой один. Спрашивали его в маленьком магазинчике, когда он заходил за продуктами, спрашивали ребята с ближайших дворов, с которыми Саша же его и познакомил, спрашивали его все кто так или иначе замечал его летом в чаще всего вынужденном одиночестве. Они были неразлучны, шли всегда в комплекте (встреть одного — второй в подарок!), и обоих это более чем устраивало. Растаскивать их по домам приходилось почти силой, пока в двенадцать лет, Лёшины родители не поняли, что это бесполезно. Им хватило одной его попытки (удачной, к слову) вылезти в окно с их первого этажа посреди ночи, чтобы добежать до Сашиного домика, потому что они «не доиграли». Велосипед, скрипучий и облезший, стоит около крыльца, как верный королевский скакун. Они забираются на него, как уже привыкли, Лёша поджимает ноги, ёрзая задницей по металлическому и страсть какому неудобному багажнику, и обхватывает Сашу руками. Чуть не заваливаясь в заросли крапивы, они со смехом трогаются с места. Каждая кочка по дороге отдаёт ему в копчик и, наверное, создаёт по компрессионному перелому на каждый позвонок, но ему совершенно без разницы, потому что он держится за Сашу, обнимает его со спины под предлогом того, что: ну как же, ему же надо за что-то держаться, чтобы не свалиться. Обнимает долго и без зазрения совести — как и без страха того, что Саша скажет: «слушай, это уже как-то по-гейски, не?». Он прикладывается виском к чужой спине, чувствуя кожей, как корпус двигается то в одну, то в другую сторону. Он почти в раю, и его не волнует ни подпрыгивающий на спине рюкзак с полотенцем, двумя банками пива и парой бутербродов, которые, пожалуй, уже превратились в кашу, а пиво рискует взорваться на каждом встряхивании, ни раскалённый вокруг воздух, который даже при условии их небольшой скорости не обдувает их ни на долю от того, как должен, ни солнце, которое, видимо, окончательно напекло ему голову до теплового удара. Теперь, когда они приедут обратно к кому-то из них (они ни в коем случае не разойдутся даже на ночь, у них всего три месяца!), Лёша сляжет с температурой и жаром, а Саше придётся, как заботливой сиделке, менять ему мокрые тряпки на лбу и подносить воду к иссхошим губам. Кстати о губах… Ладно, это уже совсем отдельный разговор. Об этом Лёша не готов думать сейчас — и не будет готов когда-либо ещё. Если он начнёт — он утонет в этом, он совершенно точно засосётся — да блять, ну может не будем об этом? — в это топкое болото по своей же инициативе, пойдёт на дно, собственноручно привязав к своей ноге булыжник размером с дом. Каждая минута рядом с Сашей только укрепляла его в своих коварных намерениях. Ему шестнадцать и у него пубертат в разгаре, окей? И вообще, у него не такой уж и большой выбор. И вообще, он, блять, не в ресторане, чтобы выбирать. Его как-то не спрашивали, хочет ли он влюбляться в друга детства, с которым они видятся от силы несколько месяцев за год. Он не успевает предаться коварным размышлениям, потому что голос Саши выдёргивает его из блаженных фантазий. — Ты там заснул? Приехали. Импровизированный пляж забит людьми: жаркий субботний день, когда все, кому не лень стягивались на песчаный берег. С разных концов тянет дымом из мангалов, где-то около дороги в маленькой тележке варят кукурузу. Под немного засохшим под вечным солнцем деревом есть место. Они, не сговариваясь, идут туда. Они вообще давно научились общаться без слов, понимать друг друга с полужеста и полувзгляда. Лёша был уверен, что если родственные души и существуют, то у них именно такие. Саша почти на ходу стягивает футболку и выпрыгивает из шорт, выкидывая полотенце из рюкзака на землю. Он был очень резвым на такие вещи для городского — по крайней мере, ограниченное Лёшино представление о москвичах заканчивалось на сдержанных и чопорных дядях с дипломатами и в льняных костюмах. Он ловит себя на том, что невольно отворачивается, хотя раньше — ох уж это «раньше», — ничего такого не было. Он расстёгивает какую-то древнюю и уже проношенную и проеденную молью в нескольких местах рубашку, которая обычно использовалась для всего, что можно, за исключением, разве что, мойки полов, и лениво усаживается на полотенце, приваливаясь к дереву. Только зайдя в воду, Саша замечает, что его компаньон нагло его бросил. — Ты чего уселся? — Я погреюсь тут, — он успевает схватиться за банку пива, когда Саша, мокрый и холодный, вылезший из воды, дёргает его на себя за руку. — Нет, идём. Мы что, вялиться на солнце приехали? — Саш, отстань. Он понимал, что все попытки тщетны, и что в итоге Саша затащит его в воду за собой, чего бы ему это не стоило. Так было всегда. Может, Лёша просто слишком хотел, чтобы Саша куда-то его потащил. Конечно, он предсказуемо затаскивает его в воду, предсказуемо заливает брызгами, предсказуемо хватает за ноги под водой, пытаясь утянуть вниз. — Прекрати меня топить, блять! — он хватается за чужие мокрые руки, плечи, бока, пытаясь отвертеться от цепкой хватки. Они поднимают такой вихрь из летящей во все стороны воды, что все купавшиеся рядом отходят на пару метров минимум. Саша громко смеётся, запрокидывая голову. Лёша любит его смех, так любит, когда он искренне и лучисто смеётся. Его смех это почти солнечные лучи, почти шелест яблони во дворе, почти сладкий сок на пальцах, почти наливные красные яблоки в карманах, почти звездопад в густую теплую ночь. Его смех это лето в самом чистом виде. Через пару минут ему всё-таки удаётся затолкать Лёшу под воду с головой, и он довольно отряхивает осветлённые волосы — да, он решил осветлиться за время, пока они не виделись, и Лёша не видел никого, кому бы настолько же шёл блонд. Он вообще не особо видел в округе парней с крашеными волосами: тут такое откровенно говоря не жаловали. Лёша обманным и довольно подлым манёвром резко дёргает его на себя за лодыжки, заставляя потерять равновесие и тоже плюхнуться в воду. Они выползают на берег обсыхать, как мокрые собаки. Лёша устало приваливается к дереву, довольно открывая противно нагретое пиво. Саша, стряхнув воду с отросших волос, уваливается поперёк, довольно складывая свои долговязые ноги сверху его коленей. Есть не хочется. Откуда-то в руках у него материализуется пачка сигарет. — И давно ты куришь? — Лёша отхлёбывает пиво, и они передают друг другу эти материализованные вредные привычки. Он лениво затягивается, пока Саша делает жадный глоток, приподнимаясь на локтях и щурясь от солнца, просачивающегося через кружево листьев. — Да я так, балуюсь. Забей, — он прикрывает глаза лениво, как кот на теплом балконе, ложась назад. Они замолкают, но это молчание органично. Оно не встаёт между ними третьим лишним, не мешает им, не крошится в горле печеньем курабье. Лёша копается в рюкзаке, вынимая оттуда старенькую мыльницу. Щёлкает затвор, и Саша наигранно хмурится так, как будто если бы он его разбудил. — Ты хоть когда-нибудь пересматриваешь эти фотки? — выдыхает почти недовольно Саша, и это звучит как «ты хоть когда-нибудь думаешь обо мне?». Лёша убирает камеру не слишком далеко. — Конечно. Чаще, чем стоило бы. — Я не хочу домой, — Саша резко садится, так что теперь их лица оказываются совсем рядом и, видит Бог, Лёша не хочет видеть во всём какой-то подтекст или краснеть от каждого взаимодействия, которое всю их совместную летнюю жизнь было абсолютно нормальным, но просто… Да нихуя тут простого. Всё сложно. — Давай посидим ещё. Время ещё даже не восемь. — Да нет, я… Я не про сейчас, — он стаскивает мокрые ноги с Лёшиных колен и пристраивается рядом, делая ещё глоток, — Я про город. Я не хочу туда. Если бы только Лёша мог сделать хоть что-то, оставить его рядом хоть каким-то из способов, он бы это сделал. Если бы пришлось за месяц вместе усечь у себя год жизни, он бы скончался в двадцать. Если бы пришлось за лишнюю неделю вместе съесть саранчу, он бы уже сожрал целый выводок и не поморщился. Стоит ли говорить, что за один поцелуй он был готов отгрызть себе палец с каменным лицом? Оба понимают, что это невозможно. У Саши там, в городе, вся жизнь: спорт, школа, друзья, родители. Будто бы читая мысли, он продолжает: — Мне никто из тех друзей не нужен так, как ты. Да блять. Ну зачем, зачем он говорит ему такие чудовищные вещи? Неужели он не понимает, не видит, что делает? Он же всегда был смышлёным, всегда понимал больше, чем остальные, даже без слов, неужели сейчас всё, что бушует у Лёши внутри не отражается на его лице? На их дружбе, в конце концов? Неужели он не видит, что за этими всеми «случайными» касаниями, за этими ночёвками, за этими шуточными драками, за тем, что Лёша откровенно к нему лезет, почти крича о своих намерениях, стоит что-то ещё? Он с трудом сглатывает ком в горле размером с Юпитер. — Мне тоже, Саш. — Я буду приезжать чаще, клянусь. Извини, что этой зимой не вышло, я… — Да прекрати, — Лёша толкает его в бок, — Я всё понимаю. Не думай даже. — Хорошо с тобой. Он кладёт голову ему на плечо, так что вода с мокрых волос стекает по нагретой на жаре коже, и Лёша уверен, что умрёт от сердечного приступа. Как и уверен в том, что его сердцебиение слышно на весь пляж. Вечером они предсказуемо не расходятся. У Сашиной бабушки они наедаются до отвала, напиваются чая с травами и ползут с перееданием наверх по узкой и достаточно травмоопасной в темноте лестнице. Как всегда, они укладываются на узкую койку под предлогом просмотра кино. Саша всегда отрубался первым, вне зависимости от качества фильма — Лёша же досматривал до конца просто чтобы подольше полежать рядом, с чужой головой на плече. Он редко перекладывался на диван, который предназначался ему, но никто из них не был против. Чужие пушащиеся волосы лезли в нос и в рот, но он был готов потерпеть. Он, если честно, и атомный взрыв, и блокаду был бы готов потерпеть. Лёша думает, что на самом деле от дружеского в этом всём только название. Хотя, они делали так всегда и, наверное, для друзей детства нормально не менять привычки девятилетней — ахуеть, они серьёзно знакомы девять лет? — давности. Говорят, если дружба длится дольше семи лет, то это на всю жизнь. Он засыпает под утро, когда с треснутого экрана уползают все титры, с мыслью, что и хочет, и не хочет, чтобы это оказывалось правдой.