Никому кроме тебя

Приглушенные разговоры и металлическое позвякивание чайной ложки, ударяющейся о стенки изящной керамической чашки, нарушают привычное утреннее безмолвие столовой. Кёко и Селестия сидят в одиночестве; они пришли примерно на полчаса раньше других. Не так давно это сделалось своеобразной традицией, одним из тех небольших протестов, который могла позволить себе Кёко, чтобы не слишком явно намекнуть об особенной связи с Королевой Лжецов, в которой она так отчаянно нуждалась. Чай размешан слишком аккуратно, с обыкновенной королевской элегантностью, так что его поверхность даже не рябит. Селестия опускает в чашку кубик сахара и утыкается в неё взглядом, пристально наблюдая за тем, как он растворяется. –Почему ты положила сахар в чай только после того, как размешала его? – после короткого молчания и негромкого вздоха интересуется Кёко. –Не знаю, – непринуждённо пожимает плечами Селестия. – Это моя особенная традиция. – Она резко поднимает взгляд в сторону Киригири и едва заметно улыбается. – Я знаю, что люди обычно делают по-другому. Но я, наверное, привыкла делать наоборот. –Ясно. Такие ответы, с помощью которых девушка произвольно запутывала нити своей личности в тугой клубок, уже давно перестали быть чем-то особенным. Киригири знала о том, что партнёрша украшает ложью чуть ли не каждое своё высказывание – иначе та не заслужила бы статус Королевы Лжецов – но решительно не могла отпустить это назойливое чувство нужды в ней, и уж точно не могла игнорировать жар, опаляющий низ живота всякий раз, когда в поле зрения оказывалась эта азартная и до жути удачливая стерва. –Влюбить в себя детектива... ты действительно сорвала джекпот, Селестия. Собеседница хихикает в кулак и сверкает хитрым взглядом из-под густой чёлки. –Дорогая, я ведь говорила, можешь называть меня просто Селес, – девушка медленно протягивает руку к лицу Киригири, наблюдая за её заинтересованным взглядом и затаившимся дыханием, обхватывает пальцами забавную косичку и начинает поглаживать её. – Если не возражаешь, то... моя Селес. И да, прошу заметить, что завести отношения с Абсолютным Азартным Игроком тоже получается далеко не у всех. Возможно, ты истратила всю ту удачу, которая была предназначена на остаток твоей жизни. На щеках Киригири алеет едва заметный румянец, и на несколько секунд весь мир будто прекращает существовать: сейчас есть только Селестия, её незамысловатые и нежные прикосновения, аромат свежезаваренного чая и приглушённое жужжание кондиционера где-то над потолком. Последнее подчёркивается особенно, ибо в моменты стресса и смущения слух детектива, по обыкновению, обостряется, и приобретает способность уловить то, на что в обычной обстановке она бы вряд ли обратила внимание. Спустя пару мгновений Люденберг оставляет прядь волос Кёко в покое и намеренно проводит по её щеке кончиком пальца, подлавливая на том, что та бросается в мелкую дрожь от столь банальных знаков внимания. Разгоряченная кожа отдаёт приятным, чересчур вычурным теплом. –Горишь, дорогая. – Заключает Селестия и кладёт ладонь на стол, снова уткнувшись взглядом в чайную рябь. Девушка задумчиво кивает и захватывает лёгкими побольше воздуха, пока Селестия настойчиво постукивает пальцами по поверхности. –Итак... чем планируешь заняться? – спрашивает Киригири, как будто бы невзначай положив свою ладонь поверх ладони собеседницы. Этот маленький жест, само собой, не остаётся без внимания. На долю секунды Люденберг переплетает их пальцы, а затем неспеша тянется выше, желая почувствовать кожу, неприкрытую грубыми перчатками. Она поглаживает кисть, едва ощутимо дотрагиваясь коготками, и с небольшой периодичностью возвращается к ладони, чтобы снова и снова подарить тепло уставшим пальцам. Внезапно Селестия сдавливает слишком сильно, и кожу тут же обжигает холодное металлическое кольцо. Кёко едва заметно дёргается, однако стойко продолжает игнорировать провокации своей девушки. По крайней мере, старается. –Уверена, мы обязательно найдём интересную идею для проведения совместного досуга. – Вкрадчивым полушепотом запоздало отвечает на её вопрос Селестия, акцентируя внимание на застывшем у запястья кольце и требовательном, нахальном выражении собственного лица. Кожа Киригири покрывается мелкими мурашками. Намёк понят более чем ясно, поэтому она принимается вспоминать. Селестия проводит пальцами вокруг промежности и бесстыдно толкается ими внутрь. Холодный металл обжигает изнутри, и это заставляет Кёко податься навстречу и выгнуться. –Ммх... Ты можешь хоть иногда снимать свое идиотское кольцо? –Не могу, – улыбается Селестия. – Даже мысли об этом не возникало. Киригири злобно шипит и стискивает пальцами помятое покрывало. –Зато ты никогда не снимаешь свои перчатки, – невозмутимо продолжает Селеста, двигаясь внутри девушки. –Они тебе не мешают, – сквозь зубы парирует та. –Откуда ты можешь знать? – фыркает в ответ, специально прижимаясь пальцами к стенкам влагалища, созерцая реакции Кёко. – Извини, дорогая, но разве в тебя до этого ни разу не входили? Иначе я не могу объяснить столь бурную реакцию на обычное проникновение. –Сейчас тебя должно волновать не это, – выдыхает она, дернувшись от внезапно нахлынувшего чувства тягучего наслаждения. – Просто выполняй свою работу. Селестия удивлённо вздыхает и мгновенно останавливается, застыв внутри партнёрши. –Значит, так ты это воспринимаешь? – холодно интересуется она, сверкая безразличием из-под томно полуприкрытых зрачков. Пальцы выходят из влагалища с разочарованным хлюпом. – Выполнять... работу? Киригири заметно багровеет и принимается устало ëрзать по постели, виновато переплетая свои пальцы с испачканными смазкой пальцами Люденберг. –Извини, я не это имела в виду, – наконец произносит после тяжёлого вздоха. – Я вижу, как ты стараешься. Однако такие вещи не являются частью моей ежедневной рутины. Оттолкнувшись от матраса, Кёко сгибается так, чтобы находиться критически близко к лицу Селестии, чуть ли не наваливаясь на неё всем телом, элегантно обхватывает талию и располагается так, чтобы быть на пару сантиметров выше. Румянец не видно: каким бы выделяющимся он ни был, толстый слой белой пудры скрывает любые намёки на живость фарфорового личика от мира вокруг. –Пришло время сорвать свою маску, Селестия, – вкрадчиво шепчет Кёко, наклоняясь всё ближе к губам партнёрши. Селеста будто бы невзначай укладывает ладони на груди той, одновременно сжимая их и ожидая соответствующую реакцию. Но детектив не ведётся на очередную провокацию и, вопреки ожиданиям, резко сжимает пальцы вокруг горла девушки и удовлетворённо хмыкает. –С..Сучка, – растерянно шепчет Люденберг, которую очевидно застали врасплох. –Мне приятно, – издевается та, всё сильнее надавливая ей на горло. – Продолжаем? –Что ж, в этот раз твоя взяла, детектив... – уныло улыбается девушка, имитируя сильнейшее расстройство. По телу пробегает крупная дрожь, и пространство раскалывает тихий стон Селестии. Она пытается поерзать коленом, на котором сидит Киригири и, воспользовавшись её минутным замешательством, резко толкает её и с чувством прижимает к постели, сверкая безумно азартным и собственническим взглядом. –Тогда я оттрахаю тебя так, чтобы впредь ты не могла думать ни о чем кроме этой ночи. Пальцы вновь бесцеремонно проникают во влагалище Кёко, и снова холодный металл обжигает её изнутри... Девушка возвращается в реальность и замечает, что за это время у неё на переносице проявилась испарина, а пальцы Селестии до сих пор обхватывают покрасневшее от продолжительного контакта запястье. –Никаких сомнений, Селеста. – Последнее слово отдаёт небольшой кислинкой на кончике языка. Пафосно и напыщенно. –Оу. – Девушка ухмыляется и наконец отпускает её из своей цепкой хватки, теперь обхватывая пальцами ручку фарфоровой, под стать её кукольному личику, чашки. – Я польщена, детектив. Однако сегодня у меня действительно нет времени на повторение того, о чем ты подумала, хотя и очень хотелось бы. Придётся расслабиться по-другому. Кёко выгибает бровь в искреннем удивлении, очевидно не ожидая услышать в ответ нечто подобное. Не то чтобы в стенах академии было много способов расслабиться или повеселиться... но не успевает она одуматься, как Селестия запускает руку в скрытый кармашек внутри пиджака и вытягивает оттуда помятую пачку сигарет Marlboro Gold, ничуть не изменившись в лице. Девушка заметно бледнеет и на несколько секунд теряется. –Откуда? – Тяжело вываливается изо рта единственный интересующий вопрос. –У меня свои способы, милая. Всего-навсего нужно понимать, в какой момент сделать свой ход и получить гарантированный выигрыш, – уголки её губ снова тянутся вверх, однако эта улыбка отчего-то кажется отчужденной и несвойственной. – Я ведь столько раз твердила, что удача на моей стороне. Не только в азарте, но и по жизни. –Это безрассудство, – лицо Киригири искажает гримаса презрения, смешанного с рвущимся наружу гневом. Кожа перчаток скрипит, потому что девушка сжимает пальцами стол так, словно он сейчас потрескается. – Ты обещала бросить и не притрагиваться к этому. –Ох, Кёко, – на выдохе тянет Селеста, плотно зажимая губами сигарету, которую успела вытащить, выслушивая недовольную браваду собеседницы, – ты теряешь самообладание уже во второй раз за наш диалог. Не многовато ли для детектива? Киригири фыркает и замолкает, предчувствуя своё скорейшее поражение. Да, действительно, в этот раз получилось раскрыть слишком много ненужных эмоций. –С моим самообладанием всё в порядке. Не надумывай лишнего. –Думаю, тебе тоже стоит вернуться к этому, – пожимает плечами девушка, щёлкая зажигалкой. По сути своей она целиком и полностью состояла из неразгаданных тайн, и причина, по которой Монокума не наказывал её за курение на территории Академии, являлась одной из них. –Ни за что. – Бросает Кёко, задумчиво мотая головой, будто слишком быстро переключилась на мысли о своём, перестав существовать в реальности. –Жаль, – Селестия вновь пожимает плечами, стряхивая пепел прямо на стол. – Думаю, это подошло бы твоему образу и, возможно, преумножило привлекательность. –У меня нет никакого образа. Я не пытаюсь строить из себя ту, кем не являюсь, – парирует Киригири, закусывая кончик пальца. Привкус натуральной кожи отдаёт терпкой горечью на языке. –Жаль, – девушка прикрывает глаза, с наслаждением втягивая в себя дым. – Но именно за это я тебя и люблю. –Любишь меня такой, какая я есть? –Без малейшего сомнения, Киригири. Детектив прикрывает глаза и рвано вздыхает, затем снова меняет позу и упирается щекой в ладонь. Шелест одежды в образовавшейся тишине кажется слишком громким и неприемлемым. Устремив скучающий взгляд в плотный занавес сигаретного дыма, она думает о том, как любые её мечты и желания, затерявшиеся там, где никто не найдет, растворяются вместе с ним. –Но ведь ты даже не знаешь настоящую меня. –Оу. – Селестия на мгновение замирает, однако быстро берет себя в руки и издает мягкий смешок, стряхивая очередную порцию пепла. – Так или иначе, мне нравится та Кёко, которую я вижу перед собой каждый день. Все мы в каком-то смысле являемся актёрами одного большого театра, так почему бы мне просто не наслаждаться тем, что я имею сейчас? За этим следует короткий вздох и затяжка. –Но тебя, наверное, не прельщают подобные идеи. Ты скептик. –Отчасти ты права. Но я всего лишь стараюсь трезво смотреть на многие вещи. Селестия с грустью подмечает, что докурила до фильтра, и отводит взгляд в сторону. –Могу я… потушить это об тебя? – во внезапно расширившихся зрачках отчетливо угадывается хитрость и садизм, отчего-то пробудившийся внутри королевы. Кёко молча встаёт, чуть ли не откидывая стул в сторону, и, возвышаясь над собеседницей, смеряет её полным презрения взглядом. –Не сейчас, Селестия. Мне нужно идти. Если кто-нибудь спросит про меня, ответь им, что я занята. –А если ты понадобишься мне? Девушка, уже стоявшая у выхода из столовой, облокачивается на дверной проём и разочарованно вздыхает. –Зайдешь ко мне в комнату. Только делай это так, чтобы никто не видел. Сегодня у меня нет желания проводить с кем-нибудь время. –С кем-нибудь кроме меня? Однако фигура детектива уже пропала из поля зрения, оставив после себя лишь легкий шлейф лаванды и привычный трепет в сердце, который Селеста привыкла называть обыкновенным азартом. Окурок тушится об стол, и девушка, улыбнувшись каким-то своим мыслям, доливает молоко в остатки едва остывшего чая. Два напитка смешиваются и растворяются друг в друге, образовывая своеобразный млечный путь. –…С кем-нибудь кроме тебя. Хотя и тебя, признаюсь, не очень хотела бы видеть, – шепчет себе под нос Киригири, заходя в комнату. Очередная попытка приятно провести время наедине со своей девушкой не увенчалась успехом. Нельзя было сказать, что детектив однозначно надеялась на большее, чем имеет сейчас, однако девичья наивность периодически становилась сильнее всяческой рациональности, когда наедине с собой Кёко вспоминала старые сказки про принцев и принцесс, которые так часто слышала от своего отца, пока тот ещё… Разочарование сияет в полуприкрытых глазах. Девушка падает спиной на кровать и несильно отскакивает от пружинистого матраса. Волосы безобразно рассыпаются в разные стороны. –Селестия Люденберг. Селестия… Люденберг. – Бормочет Киригири, словно пробуя эти два слова на вкус. – Селестия. Селеста. Селес, – повторяет, словно молится собственной Богине. – Моя Селес. Хм. Сколько же в тебе загадок, не поддающихся моим объяснениям… Ух… Внезапно Киригири ощущает несвойственное, но приятное покалывание внизу живота. В глазах постепенно мутнеет, и девушка вздыхает так тяжело, словно на её плечи взвалили несколько огромных мешков, под давлением которых она вот-вот сломается. Или сломалась уже под гнётом неотъемлемого чувства в жизни каждого человека – возбуждения. В отличие, наверное, от многих, детектив терпеть не могла это чувство и рядом с Селестией могла открыто проявлять его далеко не всегда: раскрепощенность равна уязвимости, а Королева Лжецов ещё ни разу не упустила возможность деликатно подстебнуть партнершу на тему интима и вогнать в краску воспоминаниями об этом же. Лишь изредка её лик приукрашается заботливыми, теплыми и влюбленными оттенками. И все они посвящены лишь одной Кёко. Хотя правдивость всех этих эмоций всё ещё остается под вопросом. «Все мы в каком-то смысле являемся актёрами одного большого театра, так почему бы мне просто не наслаждаться тем, что я имею сейчас?» – Так ты говорила, да, Селестия? Воздух вздрагивает и на мгновение замирает от тихого всхлипа. Это безмолвно хнычет Киригири, пока тянется рукой к резинке трусов. Пальцы дрожат сильнее обычного, но девушка сопоставляет этот маленький нюанс с расстроенными обстоятельствами нервами. Отодвигая белье в сторону, Кёко осторожно тянется к клитору, будто боясь обжечься о собственную кожу, прикасается к нему и, ощутив тусклую вспышку наслаждения, тут же отдергивает руку. По её внутренностям ползают пауки. Они одолевают каждый сантиметр, поражают ядом каждый орган и, наконец, добираются до теплого, бьющегося сердца, безжалостно вонзают в него клыки, желая распотрошить без остатка, заставляя корчиться от боли каждый раз при мыслях о возлюбленной. –Н…Не сейчас, – шепчет сама себе, будто по взмаху палочки способна остановить поток возбуждения. Ей удивительно, стыдно, удивительно стыдно наблюдать за тем, как собственная циничная маска с треском распадается на куски, обличая её истинную нуждающуюся в чужой ласке натуру. На какое-то время действительно получается себя успокоить, однако растекшаяся по пальцам влага, как минимум, не даст забыть о произошедшем. –Ты разрушаешь меня, Люденберг. – В забвении шепчет Киригири, стыдливо прикрывая глаза. В памяти снова всплывает разговор в столовой, и от этого горло сводит внезапным спазмом. Детектива сковывает приступ сильного кашля, из-за чего она чуть ли не давится собственной слюной. –К…Какого чёрта, – вздрагивает Кёко, с опаской проводя по мокрым губам тыльной стороной ладони. Крови нет. Значит, обычная слюна. Но… отчего? –Селестия. – Мысли поражает тяжелым осознанием, будто по голове ударили рукояткой меча. Рассудок мутнеет, и через несколько мгновений девушка находит себя, направляющуюся вглубь общежития, чуть ли не срываясь на бег. Пространство вокруг погружается во мрак, и теперь не существует ничего, кроме одной-единственной двери, из-под которой пробивается слабый, едва заметный свет. И детектив не понимает, по правде ли внутри находится объект её одержимости, или это очередная игра воображения, спровоцированная расстроенными нервами и отчаянными надеждами по поводу некоторых весьма нестандартных обстоятельств. –К-Кёко?! – звучит отдаленным эхом рассеянный голос Макото, судя по всему, заметившего силуэт девушки, идущей в неизвестном направлении механической походкой. Возможно, после этого он пытается окликнуть её ещё несколько раз, но она никак на это не реагирует. Взгляд тупо упирается в дверную табличку с напечатанным на ней изображением проживающей внутри школьницы. Киригири шумно вздыхает, ощущая тяжесть налитого свинцом кислорода в лёгких, и стучится в дверь, однако та открывается не сразу – девушке приходится простоять в ожидании, нервно теребя кончики непослушных прядок, ещё какое-то время. Но, как только за тихо приоткрывшейся дверью появляется силуэт, пристально смотрящий на неё недоверчивыми и разочарованными глазками, Кёко выпрямляется, кладёт ладонь на торец, крепко обхватывая пальцами, и отвечает таким же пристальным, молчаливым взглядом, будто все слова и мысли, совсем недавно искавшие возможность оказаться высказанными, бесследно пропали при виде той, кому должны быть адресованы. –Excusez-moi, mon cher, но ты ведь понимаешь, что это не помешает мне её закрыть? – беззлобно спрашивает Селестия. –Да. Но в действительности я сомневаюсь, что ты так сделаешь. –Ах, вот как, – девушка отводит взгляд, маскируясь за фасадом невинной полуулыбки. – Но позволь поинтересоваться, зачем ты пришла? Сама ведь просила не беспокоить. И у меня, между прочим, тоже были дела. –Извини, – выдыхает Кёко. – Я вижу, тебе это не совсем нравится. –Хмхм, правда? Удивительно, – улыбка начинает расплываться и постепенно деформируется. – Не думала, что ты умеешь разбираться в чужих эмоциях. Киригири тихо фыркает и дергает дверь на себя, бескомпромиссно врываясь в комнату самой настоящей готической королевы. –Мне нравятся моменты, когда ты медленно начинаешь выходить из себя. Ещё лучше, если непосредственной причиной этого становлюсь я. –Неужели? – шипит Люденберг, уже не пытаясь скрыть своё раздражение. –Не делай вид, будто не замечала этого. Уверена, Королева Лжецов точно умеет подмечать такие важные детали. –Да, ты права. Я действительно запоминаю только важные вещи. Но ничего из связанного с тобой к таковым не относится. Кёко понимает, что она блефует, поэтому ничуть не обижается на эти слова. –Не обольщайся, – непринужденно бросает Киригири и несильно отталкивает девушку в сторону, проходя мимо, будто той теперь вовсе не существует. –merde... – тихо выругивается Селестия, стараясь удержаться на подкосившихся ногах. – По какой причине ты пришла, Кëко? Только не говори, что успела так быстро соскучиться. Это, конечно, польстило бы мне, но на столь дешевую лесть повелся бы только Хифуми. Детектив по-хозяйски обходит комнату, нарочито громко стуча каблуками, и делает вид что рассматривает предметы готической атрибутики, будто не выучила название и предназначение каждого за то N-ое количество визитов, которое успела нанести своей партнерше. Колкое замечание в сторону одноклассника заставляет её прыснуть и мягко выдохнуть. Репертуар Селестии всегда пробуждал в Кёко какие-то немыслимые чувства, о существовании которых она раньше не могла и подумать. Точнее, она понимала, что они существуют – но где-то совсем далеко, в недосягаемом нутре чужих сердец. А теперь внутри неё самой раскинулась целая Вселенная, путеводителем по которой является Селестия Люденберг. Но вслух этого она, конечно, ни за что не скажет. Вместо этого непринуждённо проведет пальцем по поверхности стола, тщательно его рассмотрит и отряхнет, сказав лишь только: –Судя по толщине слоя пыли могу предположить, что ты давно её не протирала. Нет времени на уборку... Занимаешься делами поважнее? –Ты испытываешь мое терпение, дорогая. – С надрывом говорит Селес, едва срываясь на хрип. – Я заставлю тебя говорить. –Почему ты так хочешь разговаривать со мной? – Спрашивает Кёко, вновь поравнявшись с партнёршей. – Почему бы нам просто не по-... Детектив не успевает закончить мысль – Селестия больно врезается в неё губами, как будто наказывая за излишнюю дерзость и попытку перехитрить Королеву. Из легких вырывается возмущённый стон, но девушка не терпит возражений, что вполне очевидно по её привычке целоваться страстно и напористо. От мыслей об иллюзорном превосходстве Селесты закипает кровь, и Киригири неестественно резко краснеет. Сердце стучит так часто и живо, отдаваясь громким эхом в голове, что кажется, будто вся академия слышит этот предательский трепет обожания и подсматривает за девушками тысячей маленьких глаз, вросших в мебель вокруг. Кокон, который так тщательно и надежно окутывал её сердце, распадается на лоскутки, а по внутренностям растекается сладкое противоядие. На вкус Королева Лжецов ощущается как смесь дорогого вина, азарта и помады от Rituel de Fille. Даже в близости с ней чувствуется нечто вычурное и приторно пафосное. До жути бесячая и фальшивая, но нужная сильнее кислорода. Этот поцелуй получается слишком собственническим и болезненным – наказание затянулось. Селеста сминает губы детектива под собой, грязно проникает в рот языком и кусает нижнюю губу, специально надавливая на неё зубами, пока не ощущает приторный металлический привкус на кончике языка. Пару секунд она пробует его во рту, по-собственнически причмокивая, словно дегустирует новинку в мире вина с витрины дорогого магазина, а затем, наваливаясь на возлюбленную всë сильнее, с особым наслаждением принимается сцеловывать с её губ тонкую багровую струйку. Сейчас произойдет жертвоприношение, и комната Селестии станет его молчаливым свидетелем. Готический антураж вполне подходит для этой цели, и умрёт Кёко Киригири красиво и с достоинством. Вероятно, это не совсем то, чего она могла бы пожелать всего каких-то несколько минут назад, однако неповиновение Королеве может подразумевать лишь один, вполне очевидный исход. Закончив развлекаться с покусанной губой Киригири, Селестия кратко чмокает её, как бы извиняясь за причиненный вред, и тихо, восторженно стонет. –Ах, как же ты прекрасна! – восклицает она, сцепляя руки в молитвенном жесте. – Прошу, давай мне пробовать твою кровь почаще. Это будет поддерживать затухающую жизнедеятельность внутри моего хрупкого организма. Кёко устало выдыхает, вытирая с лица остатки свежей крови. –Конечно. Всё ради твоей драгоценной и благоухающей жизни, – девушка перекидывает за плечо надоедливую косичку и скрещивает руки на груди. Лицо приобретает обыкновенное выражение, словно ничего необычного и до превосходства болезненного вовсе не происходило. – Я не хотела бы встречаться с трупом. Люденберг хихикает и хватает с постели помятую пачку сигарет – ту, которой пользовалась несколько часов назад в столовой. В алых глазах сверкает небывалый азарт, словно девушка готовится предложить спор, из которого заведомо выйдет победителем. –Ох, извини. Наверное, это было слишком вульгарно, – шепчет она, оттеняя напускное сочувствие в своём тоне. Пачка Мальборо всё сильнее мнётся в неугомонных руках. – Хотя, признаться честно, я не жалею. Закурим? В ответ на её предложение поступает тягучее и утомительное молчание, однако, несмотря на это, уже через какие-то пару минут обе девушки стоят, прижимаясь друг к другу, на балконе. Густая спираль сигаретного дыма грузно вздымается вверх и растворяется в пустоте искусственного сада. Киригири стоит, уткнувшись взглядом в голый бетонный пол, и чиркает зажигалкой. Со стороны она выглядит задумчивой, но на самом деле, кажется, вообще ни о чём не думает. Попытки разгадать каждую вшитую в стены этой академии тайну совсем изнурили её, поэтому в некоторые моменты, даже когда стоило бы оставаться бдительной, мозг начинал принудительную перезагрузку. О своей собственной королеве думать тоже было больно – несмотря на то, что её образ сам по себе вспыхивал и паразитировал в воспалённом сознании. –Будешь? – растекается по помещению мелодичный, до жути лестный голос Селестии, пока она протягивает девушке ладонь с зажатой между пальцев сигаретой. – Знаешь, за тобой приятно докуривать. Кёко медленно переводит на неё взгляд и с едва заметной ухмылкой на губах принимает предложенное. –Знаю. Ты говорила мне это каждый раз, когда мы брали одну на двоих. – Парирует она, делая довольно глубокую затяжку. –Ах, и где же эти времена, mon cher bien-aimé? – излишне драматично, однако с ноткой искренней горечи восклицает Люденберг, сцепляя руки в замок и укладывая на них подбородок. –Многое поменялось, Селестия, – отвечает Киригири на одном дыхании, выпуская изо рта объёмный клубок дыма. –И всё же ты здесь, – лепечет Селеста, окидывая собеседницу томным взглядом. – И навык не растеряла. Сколько не курила - и даже не закашлялась! Не желаешь цыганочку попробовать? Наступает неловкое молчание. Кёко сверлит взглядом почти догоревшую до фильтра сигарету, и в сознании внезапно возникает силуэт сгорающей дотла Селестии. Голодные языки пламени облизывают каждый сантиметр её тела, превращая в тряпки дорогущую готическую атрибутику, тянутся к лицу, жадно объедают его, оставляя ужасные ожоги и волдыри, делают её по-детски беззащитной и одновременно до того идеальной, что будь Киригири художницей, она бы запечатлела этот момент на тысячах картин и обвесила ими каждый этаж своего дома. В ответ на затянувшуюся тишину Люденберг неловко смеётся и непринужденно переводит взгляд на садик. –Я ведь понимаю, что скоро мне придется умереть. И ты тоже это знаешь, детектив. Кёко резко и непроизвольно ломает сигарету, и на месте сгиба из неё высыпается сухой табак. –Если б я могла, дорогая, то всё своё наследство завещала бы на твоё имя, – без эмоций говорит Селестия, накрывая нервно дрожащую руку партнерши своей ладонью. – Но, к сожалению… –Ничего не говори, Селес. Я всё понимаю. –Оу. Ты впервые назвала меня так, как я попросила. Я искренне польщена, – шепчет она, выражая, кажется, искреннюю признательность, и цепкими пальцами зарывается в копну густых волос, поглаживая Кёко по макушке. Проходит ещё какое-то время, прежде чем Селестия решает выдавить из себя последние на этот вечер слова. –Знаешь, а ведь я, на самом деле, никому не позволила бы убить меня. –Никому, кроме меня? – спрашивает детектив после недолгого молчания. –Никому, кроме тебя, дорогая Кёко.