Исповедь усобшей

В семье Курокава всегда приветствовали мальчиков. Когда родился первый ребёнок, к несчастью родителей, это оказалась девочка. Её назвали Ханой — в честь цветка, который, по местным поверьям, приносит удачу, но сама Хана с детства чувствовала, что стала разочарованием. Она не была писаной красавицей, особенно в сравнении с соседскими девочками. У неё была загорелая кожа, обычные глаза и среднее телосложение — ничего, что могло бы привлечь взгляд или запомниться. Никакой изюминки, никакой особенности, за которую можно было бы зацепиться. Соседские девочки же, напротив, будто сошли с обложек журналов: у одной — густые блестящие волосы, у другой — огромные выразительные глаза, у третьей — миниатюрное телосложение. Её причуда не была какой-то особенной или необычной. В мире, где дети рождались с огнём в ладонях, могли летать или останавливать время, её способность казалась насмешкой природы. Она могла чуть-чуть ускорять рост растений — но только на пару сантиметров, и только если очень долго сосредотачивалась. Никаких боевых применений, никакой пользы в бою, даже в быту это было бесполезно: цветы всё равно вяли через день, а овощи вырастали кривыми и горькими. Отец лишь отмахивался, когда она робко показывала ему проросший стебелёк. Мать и вовсе делала вид, что ничего не замечает. Все изменилось с рождением её младшего брата. Мальчика назвали Такао — «достойный и храбрый», и он действительно оправдывал имя с первых дней. Родители, годами сдерживавшие свою любовь, теперь не скрывали её: отец с гордостью нёс сына на руках, мать сутками не отходила от кроватки, а бабушка и вовсе переехала к ним, чтобы «помогать с наследником». «помогать с наследником». Хана видела это и впервые в жизни почувствовала не просто грусть, а то, будто в её груди что-то сломалось окончательно. Её отодвинули, как старую мебель, которую жалко выбросить, но места она уже не занимает. Она стала прислугой в собственном доме. Кормила брата, когда мать уставала, качала его по ночам, когда тот плакал, стирала пелёнки, готовила еду — и всё это в тишине, без благодарности. Родители словно забыли, что она вообще их дочь. А когда кто-то из гостей спрашивал про старшего ребёнка, мать отмахивалась: «А, это Хана... она у нас скромная, ничего особенного». Такао же рос на глазах у всех — первый шаг, первое слово, первая искра его причуды, которая оказалась яркой и мощной, как солнечный всплеск. Родители плакали от счастья, когда увидели, как он случайно воспламенил воздух перед собой. Она стала наблюдать за семьёй со стороны — как будто смотрела чужую жизнь через грязное окно. Вот отец смеётся, играя с Такао. Вот мать гладит его по голове, целует в макушку. Вот они втроём сидят за ужином, а её тарелка стоит на кухне, остывшая и нетронутая. Вечерами она поднималась к себе, ложилась на кровать и смотрела в потолок, прислушиваясь к доносившемуся снизу счастливому смеху. Именно тогда она начала всерьёз задумываться о том, что её исчезновение никого не расстроит. Она проверила эту мысль, как проверяют старый мост, прежде чем ступить на него: однажды она ушла из дома на целый день — никто не позвонил. Вернулась под вечер, и мать лишь бросила: «Ужин на плите, если голодна». Без «где ты была», без «мы волновались». Ничего. Хана поняла: если она умрёт, то разница будет лишь в том, что её тело перестанут кормить.

***

Все изменилось в последний год учёбы в средней школе. Тогда впервые она влюбилась в мальчика. Его звали Хикару - высокий, с кудрявыми светлыми волосами и мягкой улыбкой, которая появлялась на его лице даже тогда, когда он просто смотрел в окно. У него была полезная и очень красивая причуда: он мог создавать прозрачные светящиеся сферы, внутри которых время замирало на несколько секунд. Это было невероятно зрелищно — шары парили в воздухе, переливаясь всеми цветами радуги, а всё, что попадало внутрь, на мгновение останавливалось: падающий лист, летящая птица, чья-то протянутая рука. Одноклассники ахали, учителя хвалили, а Хана просто не могла отвести глаз. Он был талантлив, обаятелен и — что самое удивительное — добр ко всем без исключения. Даже к ней. Однажды он помог ей поднять упавшие книги, хотя вокруг было полно других ребят. Улыбнулся и сказал: «Осторожнее, Хана-тян». Она запомнила это на всю жизнь. Как он произнёс её имя. Как его пальцы коснулись её пальцев, когда он передавал ей учебник. Как ветер шевелил его светлые кудри. В один из дней она решилась признаться ему в чувствах под цветущей сакурой. Это был апрельский вечер, когда лепестки падали так медленно, будто сама природа давала ей время набраться смелости. Хана долго готовилась — репетировала перед зеркалом, выбирала слова, даже купила новую заколку, хотя понимала, что Хикару вряд ли обратит на неё внимание. Но она надеялась. Впервые за долгие годы она позволила себе надеяться. Она подошла к нему после школы, когда все разошлись. Сердце колотилось так громко, что она боялась — он услышит. Хикару стоял под деревом, смотрел в небо и улыбался своей обычной мягкой улыбкой. Увидев Хану, он удивился, но кивнул, приглашая говорить. — Хикару-кун, — начала она, чувствуя, как голос дрожит. — Я хочу сказать тебе кое-что важное. Я... я давно чувствую к тебе... В тот момент время будто замерло. Он стоял и с шоком смотрел на неё. Его глаза расширились, улыбка исчезла, и Хана на мгновение увидела в его лице что-то, чего раньше никогда не замечала: растерянность. — Хана... — тихо произнёс он, и её имя прозвучало как-то тяжело, будто он пробовал его на вкус и находил горьким. — Я... я не знал. Ты всегда была такой тихой, я думал... Он замолчал, отвёл взгляд, и Хана поняла всё раньше, чем он успел договорить. Она увидела, как его пальцы сжались в кулаки, как он переступил с ноги на ногу — так делают люди, когда не знают, как отказать, но отказать придётся. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Но Хана не сделала ни шагу. Она стояла и смотрела, как в его глазах мелькает сожаление, и понимала: он жалеет её. А это было страшнее любого отказа. — Хана, прости... — выдохнул он наконец. — У меня есть девушка. Я не могу... я не чувствую к тебе того же. Но ты хорошая и красивая, правда. Просто... — Просто я не она, — перебила она. Она развернулась и пошла прочь. Весь вечер прошёл будто в тумане. Она прокручивала диалог в голове сто раз. Она не винила Хикару или его девушку. Хана искренне его любила, даже если это означало, что он будет счастлив не с ней. Это разорвало её сердце на мелкие кусочки. Тогда же она и подошла к зеркалу, и уже увидела целостную картину, что с ней не так. Её внешность была грязной, уродской. По крайней мере, именно такой она её видела в тот вечер. Спутанные тёмные волосы, тусклая кожа, асимметричное лицо, тени под глазами, которые делали её похожей на живого мертвеца. Она провела ладонью по щеке и почувствовала, как пальцы дрожат. Она попыталась улыбнуться — и увидела, как уголки её губ дрогнули и опустились. — Какая же ты жалкая, — прошептала она своему отражению. Слова повисли в тишине комнаты. Хана медленно провела пальцами по зеркалу, стирая пыль на стекле, и вдруг заметила то, чего раньше не видела. В отражении, за её плечом, мелькнула чья-то тень. Она резко обернулась — никого. Только пустая комната и тиканье старых часов на стене. В ту ночь она так и не смогла уснуть. Следующая неделя для девочки была адом. Девушка Хикару узнала о том, что произошло между ними. Она и её подружки затолкали её в угол женского туалета. Хана вжалась спиной в холодную кафельную стену, чувствуя, как по позвоночнику пробегает дрожь. Каори стояла перед ней, скрестив руки на груди, и смотрела свысока — как смотрят на насекомое, которое случайно заползло в дом. — Ты что, правда думала, что он выберет такую, как ты? Как ты вообще посмела приходить к нему? — процедила Каори, и её голос звенел ледяной усмешкой. — Посмотри на себя. Ты даже не достойна стоять рядом с ним. Подружки захихикали, окружив Хану плотным кольцом. Одна из них схватила её за волосы и дёрнула вверх, заставляя поднять голову. Другая вылила на неё полбутылки воды из-под крана. Холодная жидкость потекла по лицу, по шее, пропитывая воротник школьной формы. Хана почувствовала, как в горле образовался ком. — Слышишь меня, грязь? — Каори наклонилась к её лицу. — Если я ещё раз увижу тебя рядом с Хикару, я сделаю так, что ты пожалеешь, что родилась. А лучше вообще здохни, нечего такой уродине портить фасад школы. Они ушли, оставив её мокрую и дрожащую на полу туалета. Хана сидела, обхватив колени руками, и смотрела, как капли воды падают с её волос на плитку. Она не плакала. Девочка просто ждала, когда прозвенит звонок, чтобы выйти и сделать вид, что ничего не случилось. Но слова Каори врезались в неё глубже, чем любая пощёчина. «Здохни». Она слышала, как её мать однажды сказала что-то похожее: «Лучше бы ты не родилась». Из её горла вырвался истерический смех вперемешку с слезами. Она смеялась и плакала одновременно, сама не понимая что происходит. Капли воды всё ещё стекали с волос, смешиваясь со слезами, и Хана чувствовала, как её тело сотрясается от беззвучных рыданий, переходящих в хриплый, почти безумный хохот. Она зажимала рот ладонями, чтобы никто не услышал, но смех всё равно пробивался сквозь пальцы. Она опустилась на колени прямо на мокрый пол, прижалась лбом к холодной плитке и прошептала сквозь смех: — Ну вот... я всегда знала... я всегда знала, что вы все правы.

***

В тот вечер после школы она не пошла домой. Она оказалась на крыше многоэтажки, чувствуя, как холодный ветер дует ей в лицо, вызывая мурашки по коже. Город внизу кипел жизнью — тысячи огней, сотни машин, десятки голосов, сливающихся в единый гул. Но здесь, наверху, было тихо. Она скинула свою сумку на пол и сняла обувь, всё ближе подходя к краю, пока не оказалась на самом краю. Бетонный парапет был холодным и шершавым под босыми ногами. Она стояла на самом краю, пальцы ног чуть выступали за линию обрыва, и ветер играл с подолом её юбки. Внизу мелькали огни машин, люди казались крошечными муравьями, а шум города звучал как далёкий океан. Хана закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Воздух был холодным и колючим, но она чувствовала, как он наполняет её лёгкие, как ветер касается её кожи, как сердце бьётся ровно и спокойно. Впервые за долгие годы она не чувствовала страха. Только странное, почти эйфорическое спокойствие. Она подняла руки в стороны, как птица, и сделав шаг, полетела вниз. Мир перевернулся. Ветер засвистел в ушах, волосы взметнулись вверх, а тело потеряло вес. Хана чувствовала, как воздух обтекает её, как холодные потоки касаются лица, как город внизу стремительно приближается. Она улыбнуоась. Слёзы вырывались из глаз и улетали вверх, растворяясь в ветре. Ей казалось, что она слышит голоса — свои, чужие, голос матери, голос Каори, голос Хикару. Но все они затихали. А затем всё перестало существовать.