булимия

пищевод. проигрыш.

      комок в горле не дает ему есть. он стоит, стоит и никуда не девается, словно напоминание о том, насколько он отвратителен сам по себе. он смотрит на восхитительное блюдо перед своим носом. себастьян ждет его вердикт. итальянская лазанья с соусом бешамель под аккомпанемент зелени. всегда ждет, потому что хочет знать, что думает его маленький господин о его кулинарных навыках, несомненно выросших за последние пару недель. он старается на пределе своих возможностей, запертый в человеческом теле. сиэль в курсе. он ухмыляется, потому что это он поставил эти рамки. эта ухмылка греет изнутри, потому что когда еще представится возможность человеку издеваться над демоном. верно. никогда.       ему десять, и ему часто снятся кошмары.       ему десять, и он не может есть.       внутри горла ноет пищевод. его рвало еще после обеда, а себастьян не знает человеческих премудростей, что после тошноты лучше подать что-то теплое и жидкое, вроде куриного бульона. себастьян не то, чтобы интересуется подобным. он всё ещё неохотно принимает на себя амплуа старательного и верного слуги. сиэль привык. себастьян-собака тоже не был особо-то верным ему псом.       в горле вяжет привкусом желчи. фантомным; он давно почистил зубы и прополоскал рот. лазанья выглядит красиво, но сиэль подозревает, что себастьян опять переборщил с солью. мама в таких случаях говорила, что шеф-повар в кого-то сильно влюбился. в поместье нет никого, кроме них двоих, поэтому себастьяну влюбляться не в кого, к тому же он вряд ли на подобное способен, поэтому ему нет ни единого оправдания за халатность в блюде.       - отвратительно, - резюмирует сиэль и отводит в сторону маленький капризный нос, чувствуя собирающийся комок все выше и выше по пищеводу. он давит рефлюксную отрыжку. становится немного дурно.       - но вы даже не попробовали, - себастьян клонит голову вбок, его взгляд приобретает тень раздражения. сиэль хорошо различает его эмоции: себастьян не может врать ему ни словами, ни мимикой, только искусно лукавить полуправдой. им не перед кем притворяться, поэтому друг с другом они честны, просто соблюдают рамки приличий.       сиэль демонстративно пробует, но его руки подрагивают. вилка меж пальцев словно звенит и отдает ему прямиком в косточки, пробираясь через бессвязные мышцы. на языке растекается нежность слоев и сочность фарша. себастьян и правда стал лучше готовить. шаг за шагом, изучая все кухни мира и последовательно отталкиваясь от рецептов, пропорций и интуиций лучших шеф-поваров. сиэлю гадал, как можно стать шеф-поваром, если ты вообще не чувствуешь вкуса еды.       сиэль хотел бы не чувствовать вкуса тоже.       - попробовал. уноси.       - вам нужно есть, - возражает себастьян с ощутимым нажимом. - вам всего десять лет. если вы хотите стать настоящим графом и перенять титул, вам необходимо окрепнуть. набрать вес. вырасти.       - а я, думаешь, вырасту? титул графа - всего лишь инструмент. если я отомщу быстрее, чем стану “графом”, то в твоей откормке не будет смысла, - сиэль щерится. его естественная реакция на любое поползновение себастьяна установить над ним контроль.       - вы не сможете отомстить, пока вы не начнете есть.              сиэль сдерживает рык, больший похожий на жалкое грозное мяуканье котенка: я не могу. но вместо этого прикусывает губу и крепче сжимает вилку.       - у меня изжога. оставь это на завтрашний обед.       себастьян долго смотрит на него. кажется, он находит его уязвленный вид сопоставимым со словами, потому что кивает и накрывает блюдо серебряным клошем. сиэль наблюдает за каждым его жестом, и когда он ставит тарелку на поднос, ему становится намного легче. с плеч валится гора. ровно до завтрака. ровно до обеда. ровно до ужина.       сиэль роняет голову на стол, когда себастьян не видит и сглатывает всё назад. его отвратительно мутит, и всё тело становится ватным. у него на пальцах есть зазубрины от зубов. на указательном и на среднем, в зависимости от того, как часто он вызывает рвоту. он узнал об этом способе лет в семь-восемь. они были на званом вечере, и он потерялся от семьи. детей обычно в такие места не водят, но покойный граф всегда брал с собой детей, приучая их к высшему обществу. сиэль - разумеется он тогда еще не был сиэлем - искал свою семью, когда наткнулся на девушку в саду, что вызывала рвоту. то ли перепила, то ли переела, а рядом не было уборной. когда он нашел мать, то сказал, что видел, как одной леди стало плохо. уже дома мама мягко объяснила ему, что раньше, в средневековую эпоху королей и королев, во время пышных пиров люди искусственно вызывали тошноту, чтобы опорожнить желудок и вернуться к трапезе. она кошмарила их старыми сказками и забавлялась над их испуганными лицами.       славные времена, помнил сиэль.       а в следующий раз он столкнулся с этим тогда, когда его брат постоянно глотал кольцо, вызывал рвоту, а потом снова глотал, чтобы оно не досталось злым людям. сиэль предлагал ему помочь, чтобы они чередовали роль “хранителя кольца”, но брат отказался, потому что был сильным и смелым. им приносили ужасную еду. помои, которыми не кормят даже свиней. им не нужно было совать два пальца в рот и щекотать язычок. достаточно поглубже вдохнуть зловоние немытой кожи, разложение маленьких детских тел, оглянуться по сторонам, ощутить, как рядом растекается моча. со временем они привыкли и к такому кошмару. их желудки научились переваривать то, что им давали. весь месяц они отчаянно пытались выжить несмотря на каждодневное заточение. на них практически ставили опыты. наркотики, голодовки, переедания, удары. насилие сопровождало каждый божий день. по крайней мере их честь осталась не запятнана. хоть что-то сиэль унес из того ада с собой.       привычка осталась. в отличие от себастьяна сиэль чувствовал вкус еды. она ощущалась как вязкая мусорная каша с плесенью и огромным грибком, от которого поднимался рвотный позыв. его тошнило ночами, а днем он держался. иногда он намеренно вызывал рвоту, если чувствовал тяжесть в желудке: за тот месяц это означало, что скоро их заберут “наверх”. у них брали кровь только после “еды. вкалывали препараты тоже после “обеда”. полный желудок сигнализировал об опасности.       - вам нужно есть, - напоминал себастьян день за днем. - люди - слабые создания, им нужна пища для поддержания сил и оболочки. вы едите катастрофически мало. в какой-то момент я начну вас кормить насильно.       - ты не можешь мне навредить, как и пойти против моего приказа, - сиэль отворачивается, пряча горящие после занятий по математике ладони за спину. - да и чего ты начинаешь. ты тоже ешь. души. значит для тебя это важно.       - душа - скорее гастрономическое удовольствие, своего рода определенная эстетика, это кусок самого вкусного хлеба для самого голодного человека. это унять бесконечный голод и при этом насладиться каждым её кусочком. однако отсутствие души не делает демона слабее. свирепее - да, одичалым - да, но слабым? никогда.       себастьян рассуждает о душах как о памятниках кулинарии, отмеченных в книгах огюста эскофье. звучит так на удивление аппетитно, что сиэль ловит за хвост ускользающую в голове мысль, что он хотел бы попробовать человеческую душу. таково искушение дьявола: захочешь и не такое. но себастьян сейчас не в облике зубастой черни, а всего-то в кожаном человеческом мешке. и все равно, сволочь, говорит аляписто-красиво, что в животе начинает урчать. он замечает. замечает, как всегда, как и все, только во что-то лезет, а что-то игнорирует.       от мимолетного желания вкусить запретный плод пищевод скручивает и сиэлю хочется вытошнить из себя эти гнусные мысли. он должен оставаться человеком во чтобы то ни стало. хотя бы в память о близких, пока он ею дорожит; хотя бы ради того, чтобы не перестать уважать самого себя.       - вот ты и ешь, сколько влезет, - сиэль беспомощно огрызается. тема еды - минное поле. пока что он может пить коровье или козье молоко с медом и черпать оттуда витамины и живительную силу для своего тела. он старается не думать о том, как доярки сминают соски вымени, чтобы получить удивительный напиток; не думать о том, как будучи младенцем он присасывался к материнской груди и жадно сосал, потому что хотел вырасти и в будущем восполнить инстинкт продолжения рода собственным дитя.       себастьян смеется, беззлобно:       - так вы же мне запретили, милорд.       - я запретил тебе заключать контракты с другими людьми, а не есть чужие души. уж не найдешь ли ты лазейку в нашем договоре?       - но я нуждаюсь только в вашей душе, милорд, - из-под чужой губы выглядывают клыки, сиэль закатывает глаза. он столкнулся с таким голодом, которого прежде никогда не знал и, честно говоря, знать не хотел, чтобы не вспоминать о собственном. не зря говорят, что голод - один из всадников апокалипсиса. - так что, я не позволю себе перебить аппетит.       - скажешь тоже, - ругается сиэль, не произнося бранных слов. он сжимает раскаленные указкой ладони в кулаки за своей спиной и отводит взгляд. но разговор действует как-то успокаивающе. себастьян хочет его съесть, а раз он так ждет это блюдо, то не обойдется с ним также, как сиэль обходится со всем, что поглощает. сиэль пытается представить, что себастьяна тошнит. он открывает рот, морщится от спазмов, давит на живот, склоняется, держась за что-то одной рукой и рыгает, исторгая из себя спазмы как исполинский дьявольский дракон, пытающийся огнем сжечь маленькую деревеньку. а потом себастьян натурально блюет полупереваренными душами, и те, представляясь сиэлю бестелесными серыми сгустками дыма, разлетаются в небо, как шлейф от табака.       за обедом сиэль ест тарелку салата. от мяса он всё ещё отказывается, и себастьян начинает лучше понимать самочувствие своего хозяина. их притирки болючие и неприятные. сиэль пьет много чая, выливает плохо заваренный напиток прямо на белую кожу рук дворецкого. тот в ответ не скупится на жесткие методы воспитания и обучения аристократическим и академическим традициям.              себастьян хочет, чтобы он ел, и сиэль ест из чистого упрямства, хотя что-то, угнетенное недавними событиями, в нем сопротивляется. сиэль не произносит вслух, и себастьяну приходится догадываться самому, что нужно придумывать легкие блюда для ослабленного маленького желудка. бульоны, салаты, тушеное, парное, вареное, воздушный яичный белок. его диета складывается сама по себе из взбитого перемолотого творога, отварной курицы или индейки, а после хрустящего салата и огурцов со счищенной шкуркой. в пищеводе больше не горчит; постепенно уходит тошнота. твердая текстура блюд успокаивает больше, чем жидкая; умеренное количество соли лучше, чем совсем пресная пища. яркие соусы привносят разнообразие.       себастьян не спрашивает, почему хозяина тошнит по ночам, особенно в те ночи, когда появляются самоубийцы-глупцы, переходящие дорогу демону. себастьян убивает громко и беспардонно. его собственные крики смешиваются со звуками под окном. это невыносимо, и крик отчаяния сменяется возмущенным окликом из-за приоткрой рамы:       - да хоть одного живым оставь, идиот, мы должны выяснить, кто их посылает! ну надо же быть настолько тупым!       жить с себастьяном совсем не тоже самое, что жить с семьей. с ним о семье вспоминать не приходится, кроме легчайшего укола зависти к отныне безымянному брату. когда тот проходил обучение, необходимое для получения графского титула в неслучившемся будущем, никто не обращался с ним с таким садистким удовольствием. сиэль посещал многие занятия вместе с ним, потому что должен был стать идеальной заменой в случае кризиса, как произошло сейчас, и потому что хоть и не унаследовал бы титул в идеальных условиях, где его брат живет свою счастливую жизнь, он всё ещё являлся вторым сыном дома фантомхайв.       с себастьяном одновременно тревожно, а одновременно спокойно. он предсказуем в половине из всех случаев. однажды сиэль успешно решает все домашние задания, и на чай дворецкий подает ему шоколадный мусс, украшенный веточкой красной смородины. сиэль на десерт смотрит удивленно, даже недоверчиво. до этого он воздерживался от сладкого как от напоминания о беззаботной жизни. внутри всё скручивает. перед глазами проносятся картинки, где они втроем вместе с элизабет за едой перепачкались в шоколадном креме, и танака не мог разобрать, кого первым вытереть, потому что все трое капризничали и уворачивались.       мусс выглядит симпатично. к нему подан черный чай. себастьян стоит перед ним с подносом будто бы даже неловко от акта проявления своего расположения. сиэль зачерпывает ложку. от сладкого в горле снова комок, внизу пищевода, у верхнего сфинктера, собирается тянущее чувство серой желчной мути. мусс совсем не тяжелый и растворяется на языке мягкой сладостью. вкус шоколада и молока превращается в захватывающее месиво. воздушная текстура помогает ему не чувствовать горечи подкатывающих к горлу слёз. за месяц, проведенный бок о бок с демоном, он впервые чувствует полноценный вкус еды и ему не хочется избавиться от нее из своего тела. он не испытывает отвращения как прежде. где-то в грудной клетке еще что-то скребется, напоминает о себе, но всё-таки этого не достаточно, чтобы после этой маленькой трапезы он засунул два пальца в рот в уборной.       - вас часто тошнит после моей еды, - замечает себастьян, впервые озвучивая это вслух. - я подумал, если приготовлю вам сладкое, то вам станет легче. насколько мне известно, почти все человеческие дети любят сладкое. вас не должно от него тошнить.              вслух это звучит не так страшно. “вас просто тошнит от моей еды”, - вот как это видит себастьян. не как глобальную проблему хозяйского недоедания, а как факт, словно за окном плохая погода. для крестьянина фраза “в этом году плохой урожай” это фактически приговор не пережить зиму, в то время как для аристократа (или демона) это сухая констатация факта, которая не имеет реального веса, так как пища со стола не исчезнет и бог ею не обделит. себастьян относится к нему по простому и без жалости. сиэль вспоминает ту девушку с вечернего приема, потом тугие корсеты матери. отец всегда говорил ей есть больше, она слаба здоровьем, ей нужны силы, но иногда мать зацикливалась на фигуре и брала жесткие диеты.       однажды сиэль услышал те самые два пальца в рот, как в средневековой сказке. может быть, всего лишь может быть, именно поэтому мама не могла до конца вылечиться и под ее глазами время от времени залегали тени.       а он в детстве думал, что мама рано или поздно умрет на его глазах. впрочем, так оно и случилось.       - проблема не в тебе, - сквозь зубы давит сиэль, и это признание дается ему тяжелее любого занятия с себастьяном. отчасти даже в моменты составления условий договора ему было проще, потому что тогда он выживал, а сейчас всего лишь заставлял себя признаться в маленькой слабости: - ты вкусно готовишь. мне просто сложно много есть.       - но вам надо есть, - тут же вставляет себастьян. тон его голоса слегка смягчается. - сегодня это просто шоколадный мусс. вам нужно съесть и его, и ягоды. на обед я приготовлю для вас куриный суп. можете выпить только бульон. но было бы неплохо, если бы вы съели и половинку яйца, хотя бы белок без желтка. людям обязательно необходимо есть, милорд. иначе вы начнете падать в обмороки и так ничего и не добьетесь.       - ты всегда так говоришь.       - а в чем я не прав?       сиэль тихо смеется, облизывает ложку, съедает половину креманки и запивает чаем. пищевод всё ещё бунтует и вместо тошноты поднимается изжога, но всё кажется удивительно терпимым. сладкое немного разгружает тяжелые мысли, наполняя ностальгичными воспоминаниями.       - сегодня… сегодня меня не тошнит так сильно, как обычно. по крайней мере, сейчас, - спину сиэля трогают жуткие картинки из испражнений и рвоты. иногда ему кажется, что заключенный с демоном контракт - это сон, блажь его воспаленного мозга, а на самом деле он всё ещё там, за прутьями клетки, обнимает остывающее тело и давится кашевидной массой, сжимая в зубах отцовское кольцо, пока волдырь над клеймом сбоку ещё не сошел и не превратился в уродливый некрасивый шрам. но себастьян перед ним живой, настоящий, от него исходит освежающий прохладный запах мужского парфюма. у сиэля чувствительное обоняние и вкус, поэтому он легко угадывает духи дворецкого: тот соответствует самоназванной роли просто идеально.       - завтра возвращается мистер танака, - говорит себастьян, и сиэль чувствует, что задыхается. - я получил письмо. его выписывают из больницы и, если вы то позволите, он хотел бы вернуться в поместье вашим дворецким.       сиэль роняет взгляд на креманку. потом возводит глаза к потолку и сдерживается, чтобы не застонать. он скучает, скучает безумно сильно, но он еще не готов сталкиваться с живыми напоминаниями о прошлом. он ещё не навещал тётушку анжелину, опасаясь, что она раскусит его состояние слишком быстро; не звал в гости кузину-элизабет и всю её-свою родню, чтобы слушать их соболезнования-причитания о том, как правильно ему жить. и танаку с того самого дня, как он навестил его в госпитале, он тоже больше не видел. себастьян пытливо смотрит, даже как-то забавляется, но куда там ругать бессовестного демона. вместо этого сиэль идёт за свой рабочий стол, выхватывая пустой листок бумаги и чиркает несколько букв неаккуратным косым почерком.       - пусть возвращается, - объявляет он. - отправь письмо. я хочу, чтобы танака вернулся. он станет для тебя хорошим учителем.       - а для вас? - себастьян ищет в нем отголосок былых привязанностей; сиэль смело не скрывает, что они остались. он сглатывает, его частый жест, когда борется со своими внутренними, куда более страшными, демонами:       - а для меня - достойной опорой.       в тот день его так и не рвёт. и кажется, что с того дня приступы становятся всё реже. хотелось бы думать об исцелении, но реальность куда жестче и прозаичнее: танака не должен узнать, что случилось с его любимым господином. сиэль ест всё также мало, глушит отрыжки, ломает гибкий стан пищевода о трахею, порой чувствует на живую, как тот пульсирует под шейным кольцом. еда всё ещё кажется ему отвратительной, но в эту категорию перестает входить сладкое. им сиэль слегка злоупотребляет на контрасте своего питания. но от сладкого тошнит совсем редко, поэтому себастьян позволяет ему забыться в сахарном дофамине.       между ними воцаряется хрупкое равновесие.       постепенно их дом полнится людьми. сначала незадачливые визитеры. потом появляется финни, любящий мир, следом мейлин, любящая поместье, последним приходят бард, любящий своих младших товарищей, себастьяна с танакой и своего господина. перед ними блевать как-то не удобно, да и пора уже делать вид, что в нем, как в графе фантомхайва, нет никакого изъяна. он начинает есть потихоньку, с неохотой, параллельно учится рвать бесшумно, что об этом знает только себастьян с его дьявольским слухом. себастьян подает ему влажное полотенце и остается рядом, потому что думает, что так и задумано. что вот такой ему достался человек, у которого желудочно-кишечный тракт не работает, как полагается. себастьян тайком спрашивает у танаки, сиэль это прекрасно знает, но не пресекает, было ли у него такое в прошлом, и танака списывает это на наследственность от мамы. танака переживает, но сиэль с этим ничего не делает. не может. не хочет.       он такой, какой есть. что взять с человека, что и так слишком много возложил на собственные плечи, просто кому-то вроде себастьяна ни за что этого не понять.       но ближе к двенадцати сиэль узнает, что бывает, когда реакция на еду не вызывает приступа боли. это происходит само по себе, как-то невзначай, будто так и задумано. вообще, у него сложился целый механизм, что он ест только тогда, когда тело сводит и когда наступает период волчьего голода. но даже в такие моменты он ест мало, словно желудок не способен опорожниться, когда нужно. а тут тело берет и само просит еды, будто оно было здоровым. тогда себастьян впервые готовит ему пастуший пирог.

желудок. расщеп.

      себастьян впервые видит его таким. маленькая девочка командует ему:       - влей зелье! скорее!       тянет воронку, потому что невменяемый господин не может самостоятельно глотать, его практически бесконтрольно рвёт. каждый раз, когда он узнает, что хозяина тошнит, внутри что-то дергается, словно он нарушает условия контракта о чужой безопасности, раз он позволяет этому случаться, но потом это ёканье затихает, потому что все болезни хозяин взял на себя. а тошнота подобна болезни. она приходит, уходит, и временами себастьян относится к ней как к фоновому шуму, только лучше перепроверяет продукты на следующее блюдо и старается после таких эпизодов негласно готовить что-то, что помогает успокоить желудок и почувствовать вместо тяжести невесомость.       у господина желудок очень капризный, отчего стать совершенным в кулинарном искусстве без неприкрытых дьявольских способностей весьма затруднительно. себастьян старается кормить его по расписанию, следуя ему неукоснительно. у них устанавливается определенная пищевая дисциплина. размер порций на весах, никогда не заставляет доедать, даже если по-детски хочется, когда он особенно сильно старается над своим кулинарным шедевром. все новые рецепты, что желает освоить и попробовать себастьян, проходят строгий отбор, разложены по составу на основные ингредиенты. хозяин оценивает, прислушивается к себе, а потом говорит сможет он это съесть или нет. чаще, конечно, нет, чем да, но они находят компромиссы. лучше всего себастьяну удаются десерты и наваристые бульоны. он умеет разложить кусок мяса в кастрюле с водой на самые разные оттенки вкуса.       воронка в его руке не сразу находит применение. для маленькой ведьмы всего секунда, для него - целая секунда колебания. он вставляет ее в приоткрытый бессознательный рот и вливает зелье тонкой струйкой, смотря чтобы господин не захлебнулся и не подавился. массирует ему горло, вынуждая глотать, а он отчаянно сопротивляется, словно в верном слуге увидел настоящего врага. в его бульканье себастьян четко слышит “прекратите!”, но между следованием его воле и борьбе за его жизнь выбирает второе. одно из условий контракта превалирует над другим. договор не нарушен.       он чувствует, что теряет господина.       он физически ощущает, как утекает его рассудок куда-то далеко, но в критических обстоятельствах не предает этому значения, и это становится его роковой ошибкой.       себастьян впервые не знает, что он должен делать с этим подростком.       хозяин остается жив. себастьян язвительно про себя думает: ещё бы он умер! но скорее злится на свою беспомощность; то, что случилось, это его персональный провал, а таких у него в жизни с этим человеком становится чересчур много. он ухаживает за его лишенным сознания телом, обрабатывает кожные воспаления и язвы. ему помогает танака, а финни много плачет у постели. мейлин и бард тревожно переглядываются, пока снейк на разведке. дел невпроворот, но себастьян малодушно надеется, что как только хозяин придет в себя, они покончат с расследованием раньше срока и вернутся в англию, где можно будет его полноценно вылечить. господин открывает глаза и вдруг боится. находит опору в садовнике. себастьян сразу догадывается и о слепоте, и почему именно финниан. они похожи. сейчас господин где-то там, в клетке. не с ними. и себастьян пока что ничего с этим не может сделать.       его выгоняют вон. себастьян стоит и у дверей какое-то время. изучает ее взглядом, раздумывает, что делать ему дальше. слов “это приказ” не прозвучало, но воля, заложенная в слова “не прикасайся ко мне”, сравнима с его обычной уздой. себастьян переводит взгляд на слуг, ждущих его распоряжений. внутри остается финни. ненадолго, он выглядывает наружу, и себастьян дает ему финальные инструкции.       - следи за тем, чтобы он ел по часам жидкую пищу без комков. твердую даже не предлагай. если начнет тошнить, то предложи сладкий черный чай. если у него не будет сил есть, то теплое молоко с медом. главное, чтобы не горячее.       себастьян помнит, с каким ужасом хозяин жмурился, когда он пихал в его глотку воронку, а потом вливал лекарство. логическая цепочка ведет его к тому, что демон, до того как обернуться дворецким, не застал. воображение дорисовывает всё остальное: он уже видел похожее больше полугода назад в поместье покойного ныне барона кельвина. и тогда хозяина тоже тошнило. от ситуации. от воспоминаний.       желудок у господина ужасно слабый, хотя он видит много ужасных вещей.       леди салливан видит звезду в его глазу: творение себастьяна, его ослепивший дьявольский знак. все считали сиэля фантомхайва слепым на один глаз, но никто не поднимал эту тему вслух, и были правы. себастьян отобрал право видеть правым глазом в момент их встречи, потому что там плавало столько жадности. себастьян сам стал его глазами, руками, ногами - кем прикажут. и отчасти он своей пентаграммой гордится. это доказательство того, что его контракт существует и он ему безумно интересен.       - у тебя и у него одинаковые знаки, - говорит леди салливан на выходе из комнаты. хозяин ненадолго остается один на один со своими страхами, финни еще не вернулся, и их разговор строго конфиденциален.       - мы познакомились в секте, куда его похитили три года назад. ужасная трагедия дома фантомхайв, - себастьян короток и лаконичен. он не намерен обманывать в своей сути, хозяин не запрещал ему говорить. но и прямо он сказать ничего не мог.       - ты его спас оттуда? - ахает леди салливан, и себастьян слышит запах жалости. тонкий флёр петрикора и соленых слёз в уголках её глаз.       - можно и так сказать.       насколько можно назвать спасением проданную душу. не за тридцать серебряников, конечно, но если положить на чашу весов их и жажду мести, то перевесят скорее звонкие монеты. на них, в конце концов, предали христа.       леди салливан проглатывает все типичные соболезнования. себастьян несет её на руке как пушинку, он должен вернуть ведьму её сторожевому псу. леди салливан дергает его за ткань фрака на плече и осторожно спрашивает:       - после такого с головой не может быть всё в порядке. когда он приехал, то не выглядел, как жертва трагедии.       - три с половиной года прошло, - отвечает себастьян, вздыхая. - люди умеют превозмогать и быть сильными. не все, но умеют. юный господин как раз из таких. у него есть цели и амбиции, поэтому он не сдается так легко.       - но сейчас он сломлен.       сломлен - не подходящее слово. себастьян так не хочет думать, представлять - тоже. ему кажется, что слово “сломлен” не описывает в полной мере того, что может твориться с человеком вроде его хозяина. леди салливан прекрасная милая девчушка, хоть её душа и не в его вкусе, с другой стороны, будучи голодным он бы и такую съел на один зубок. но леди салливан росла в мире одной большой теплицы, где всё подчинено её воле. ей не нужно было чего-то достигать, она просто существовала в своём маленьком мирке, оторванном от огромного жестокого и уродливого общества. её первый слом случится когда-нибудь потом, когда они покинут обитель зелёной ведьмы и, быть может, после этого она не будет говорить об этом так легко.       себастьян никогда не был гуру человеческой психологии. вернее будет сказать, он этим вообще не интересуется. но кое-что в людях он смыслит, особенно если это касается охоты на души. он знает, как играть с соблазнами, но что в самом деле ему делать с израненным сердцем - он понятия не имеет. танака говорит терпеливо ждать, пока хозяину не станет лучше, чтобы увезти его как можно дальше, а себастьян мечется меж двумя волями своего господина: закончить здесь расследование или же больное “хочу домой” в сочетании избегания его рук.       решение проблемы находится клин клином, потому что терпение себастьяна не безгранично, а еще он хочет увидеть что там, внутри головы своенравного мальчишки.       у господина слабый желудок. так почему бы не залезть в него.       если ему хватит силы воли вытошнить демона, значит в нем осталось еще что-то, за что себастьян его уважает.       поэтому его темень обволакивает, забирается под кожу, под бинты, проникает в распахнутый рот, изнутри давит спазмом на пищевод, опускается ниже, глубже, щекочет стенки желудка, проверяя его на прочность. он выскабливает из него всю слабость, и тогда юношеский пресс напрягается, выплевывая его вместе со слюной, стекающей по подбородку. между ними всего лишь короткий диалог: ради чего вы на всё это пошли? ответ до простого прозаичен: ради себя.       хозяин наотмашь бьет его по лицу, а потом его тошнит желчью прямо на постель. после он презрительно смотрит на собравшееся воедино человеческое тело. себастьян лукавит из-под опущенных ресницы. худая нога упирается в его плечо, а потом наносит еще один удар прямо по лицу. себастьян не чувствует боли, для него всё равно что пушинка села на нос. господин злится за варварские методы, и себастьян прикидывает, где у чужого горла застрял очередной спазм.       - до чего же ты мерзкий, - фыркает господин, смотря на него в ответ, дерзкий и гордый, тот из немногих, что способен заставить демона принять форму каблука под его ботинком. себастьян бессовестно улыбается.       - но это привело вас чувство. мне не нравилось смотреть на вас сломленного.       господин давит ногой на плечо сильнее, проверяя доступные ему границы. себастьян даже не пытается прикинуться виноватым, он ждет вердикта, будет ли он сегодня прощен за наглость и за свои посягательства на законные демонические права, поэтому они еще какое-то время буравят друг друга напряженными взглядами.       - кого ты обманываешь, демон. ты просто хотел меня сожрать. но начинать изнутри как-то извращенно.       - я был серьезен всего-то на девяносто процентов, - себастьян стоит на одном колене, как полагается преданному слуге, сносящему детский каприз. хозяин у него давно не ребенок, вырос уже до взрослого, но иногда в нем появляется что-то ребячливое.       - зато мне ты отбил всякий аппетит еще надолго. ты отвратителен на вкус.       у господина дидриха в поместье хозяин ест неприлично много. освобожденная из сказочных иллюзий леди салливан, на чьих глазах впервые гибли люди, в отличие от него в тяжелых думах ест мало и наблюдает за своим благодетелем. себастьян имитирует поедание пищи, чтобы не пачкать тело изнутри и тоже наблюдает, слушая разговор за ужином. политика, обсуждение побега из зелёного леса, план по дальнейшему благоустройству леди салливан и её ручного песика. себастьян удивлен зверскому аппетиту своего господина. он не отказывается ни от мяса, ни от гарнира, позволяет себе пару бокалов вина. для его желудка это должно быть тяжелым испытанием, поэтому когда хозяин отлучается в уборную, то ничуть не удивляется. леди салливан же тревожно перехватывает его поздно вечером на костылях и торопливо говорит:       - сиэль сам себе вызывает рвоту, не так ли?       себастьян моргает. изумленно. этот ключ сложно подобрать к двери, когда твой хозяин в принципе не дружит с пищеварением. что у одних людей получается превосходно, у господина выходило просто отвратительно.       - полагаю, вы не так поняли, мисс. юный господин с детства имеет слабый желудок и, когда переедает, ему может стать дурно. хотя обычно он столько и не ест.       - я, конечно, не сильно в этом разбираюсь, но в справочнике, что подарил мне сиэль, было описано похожее состояние. нервная анорексия или истерическая рвота, - леди салливан отводит взгляд. она теребит в руках костыли, на которых еле стоит. - люди едят, а затем вызывают себе рвоту. они худеют до страшного состояния. сиэль очень худой. он мало ест. его часто тошнит. и мне кажется, что он делает это осознанно. а не потому что у него “якобы слабый желудок”. ты к нему ближе всех, я подумала, ты знаешь.       себастьян хочет воспротивится, но эти слова воспринимает весьма серьезно. разговор прекращается. ночью он собирает все доступные медицинские труды по местным библиотекам, потому что опасно далеко отлучаться от хозяина. тот и так спит слишком плохо из-за потрясения с горчичным газом, хоть и храбрится, что уже в порядке. он читает все, до чего дотягиваются руки: информации катастрофически мало, заболевание категоризированно недавно и моды не обрело. он перебирает весь свой опыт, пытаясь лучше понять мысль мисс салливан.       в их эпоху многие одержимы фигурой и худобой и нередко избавляются от пищи доступными методами. слабительный отвар или два пальца в рот. в этом нет ничего удивительного. это характерно для юных аристократок. скорее всего даже леди элизабет баловалась подобным в своем возрасте, чтобы остаться для своего жениха желанной и утонченно-прекрасной. господин подобным никогда не грешил. он сам по себе очень красивый, еще и растущий организм. как раз ему для статности и скорейшего роста, о чем он тайно для себя и открыто для всех грезил, следовало лучше питаться и не помышлять подобным.       между ними скорее всего есть какие-то секреты. у демона свои, у человека свои и, покуда они не нарушают условия контракта, можно о них молчать столько, сколько потребуется. себастьян всегда так думал и продолжает думать. если его господин и правда так наплевательски относится к своему здоровью, то пусть продолжает. себастьян ответственен за его физическую безопасность и только. если хозяин умрет по своей неосторожности, то себастьян просто пораньше получит свой ужин, вот и всё.       но эти мысли тревожат его несколько дней. он наблюдает за господином пристальнее, а тот, словно чувствуя, ест только то, что может и не ведет себя подозрительно. нос себастьяна не улавливает запаха непереваренной пищи и желчи. наступает затишье, и в какой-то момент себастьян решает спросить прямиком в лицо:       - милорд, вы намеренно делаете это?       - делаю “что”? - тут же отзывается хозяин, в одной руке держа свежую немецкую газету, а в другой - маленький словарь. до отъезда в лондон меньше суток, поэтому милорд тщательно изучает местные сми на предмет какого-либо шума: они все-таки уничтожили секретный военный полигон, где разрабатывалось мощное химическое и технологическое оружие.       себастьян немного мнётся.       - говори, - нетерпеливо требует граф, не поднимая взгляда.       - избавляетесь от пищи.       - в каком смысле? - он откладывает словарь, газету и переводит взгляд на дворецкого. себастьян видит, как мелькает в единственном зрячем глазу паника и понимает: леди салливан была права. его хозяин и правда болен.       - вы знаете, о чем я, - с нажимом добавляет себастьян.       милорд молчит какое-то время. приоткрыто окно, осенний воздух проникает в светлую гостиную. снаружи бродят слуги: горничные переговариваются с экономкой, внизу повар решает, что готовить на обед. где-то в саду поместья гуляют его собственные слуги. мисс салливан у постели своего пса. они одни, никто их не потревожит. себастьян всё идеально рассчитал для этого разговора.       - тебе-то какое дело, что и как я творю? - сдаётся хозяин. - раньше тебе побоку было на всё, что я делаю со своим телом. что теперь-то поменялось?       вопрос бьет под дых. себастьян не знает.       правда не знает. их контракт этого не предполагает. он не должен волноваться о том, что его господин рискует умереть от истощения или разодранного желудка. наоборот, скорее следовало бы порадоваться, подтолкнуть к искушению, насколько у него развязаны руки, после чего унять безудержный голод. десять процентов на шанс выбраться - это так, мелочи. но он зачем-то вообще дал эти десять процентом. из-за интересной души. из-за интересного контракта. в конце-концов, это намного лучше, чем прозябать вечность, перебиваясь то одной, то другой душой.       - почему вы это делаете? проблема в чем-то ещё. проблема не в еде.       этот разговор откладывается до возвращения в англию. себастьян продолжает наблюдать, а хозяин весьма избирателен и осторожен. ни единого прокола по пути, терпит даже тогда, когда укачивает на корабле. себастьян отказывается от провокаций и помогает с грамотным питанием. господин не показывает, но он очевидно благодарен. вместо чая он предпочитает теплую воду смочить горло и всю поездку по ла-маншу проводит в каюте, свернувшись калачиком. себастьян вмешивается. укладывает его в полусидячее положение и не дает ему лечь, чтобы не вызвать усиление рефлюкса.       по возвращении домой себастьян активно ищет любую литературу на счет пищевых недугов. выясняется, что этого совсем мало и симптомы хозяина не подходят ни под одно из описаний. себастьян прослеживает закономерности в своих воспоминаниях. раньше господин боялся еды. вернее, мог есть только то, что было относительно безвкусным и жидким, отказываясь от твердой и пряной пищи. потом он начал есть нормально, но его все еще временами тошнило. скорее всего он уже тогда вызывал рвоту и насиловал свой желудок и пищевод. это объясняло и частые изжоги. затем был перерыв: должно быть, где-то после получения титула хозяин взял себя в руки и перестал делать это так часто. вернулось состояние после смерти мадам рэд, себастьян списывал тошноту на то, что её убили прямо на его глазах, а люди намного хрупче демонов, даже такие необычные, как его господин. и вот - настоящий рецидив, когда горчичный газ помутил его рассудок.       - ты спрашивал, почему я это делаю, - господин сам ведет разговор об этом. леди элизабет уже ушла прогуляться с новой подругой в лице мисс салливан после их неудачного знакомства, когда милорд впал в немилость из-за несостоявшейся измены. танака подает ему крепкий сладкий чай, а себастьян занимает кресло напротив по любезному приглашению. господин говорит без стеснения, с ледяным спокойствием, будто для него это ничего не значило. - ты говорил мне, что мне необходимо есть. я начал есть.       - в каком смысле? - неприкрыто удивляется себастьян. - когда я говорил вам это, я подразумевал то, что вам необходимо питаться, чтобы выжить. человеческое тело не способно выносить долгий голод и ему нужны питательные вещества для функционирования.       - я в курсе, что ты имел в виду, я не идиот, - хозяин морщится и делает глоток чая. успокаивает раздраженный желудок и смягчает образовавшийся комок в горле из-за застоя желчи. себастьян теперь это всё знает. себастьян будет готовить только то меню, что разработает теперь уже в качестве врача-диетолога. - именно потому что я был согласен с твоей логикой, я начал есть как полагается.       - тогда почему вы избавляетесь от съеденной пищи?       виснет короткая пауза. милорд прикрывает глаза, делает еще глоток, словно подбирает самые правильные из возможных слов. себастьян терпеливо ждет. он эту команду хорошо знает. и еще лучше он понимает, что если хозяин решил открыться ему, то только потому что это важно для их контракта, ибо малейший секрет, касающийся здоровья, может привести к его преждевременному завершению, как это случилось в ноевом ковчеге.       - я всего лишь человек, помнишь? мне не хочется этого признавать, но есть раны, которые не лечатся ни временем, ни моими достижениями. я не такой как ты, и я думаю, что ты не поймешь или посмеешься надо мной, но и пусть, ты демон, тебе положено потешаться над людской слабостью. я, может быть, больше не сострадаю и не сочувствую, но я не лишен эмоций и чувств вовсе. я давно не скорблю, но даже меня временами одолевают страхи и какое-то подобие тоски. я не желаю вернуть всё назад, я знаю, что это невозможно. и я иду только вперед, стараясь не оглядываться. но временами, когда я убеждаюсь, что этого не увидишь даже ты, меня переполняет… болью. я пытаюсь её чем-то заглушить, и иногда ем. либо работаю как можно больше. по-разному. но потом мне хочется себя выпотрошить. за эту самую слабость. я не желаю умирать, иначе на моем глазу не было бы твоей метки. поэтому я намеренно опустошаю себя, выплескивая вместе с этим всё человеческое, что во мне осталось. иногда это даже не боль, а привычка, чтобы почувствовать подобие облегчения. а иногда - напоминание, что я ещё живой, и моя цель не достигнута. словом, мне нужно делать это время от времени, чтобы не сойти с ума.       его голос тверд и тих, в нем нет ни тени смущения. себастьян слушает внимательно, почти завороженно, ему не хочется смеяться. он открывает в людях что-то новое. это чарующая форма борьбы с самим собой, потому что человек пренебрегает первозданным биологическим инстинктом и потребностью: есть. он ставит себя на его место: смог бы он перестать пожирать души в наказание за свои слабости? способен ли демон вообще избавиться от поглощенной души, исторгнув её из себя? ему прямо сейчас хочется засунуть два пальца в рот и проверить эту теорию.       - вы… рассказали мне об этом, - ошеломленно произносит себастьян и не верит в это. хозяин никогда не рассказывает о чем-то настолько личном. практически оголяется. еще несколько дней назад он заявил, что меньше всего ему доверяет, а сегодня так просто объясняет суть своей душевной болезни. господин пожимает плечами.       - потому что мне плевать, что ты об этом думаешь, себастьян. вот и всё.       он допивает чай. спокойный и сдержанный. отсутствуют признаки лжи и банального физического неудобства. стеснения. хозяину и впрямь плевать, что на это скажет его слуга.       себастьяну противно от этой мысли.

кишечник. финал-акапелла.

      кто бы мог подумать, что принц кадар решит жениться и попросит сиэля стать его шафером. это первая свадьба бенгальского принца, еще и с простолюдинкой. сиэль хмыкает: познакомились совсем по-глупому. они с себастьяном и еще одним причастным лицом расследовали скромное дело в йоркшире: очередной ублюдок, играющий с жизнями женщин и детей, и леди, которую избрал сома в свой начинающийся гарем, оказалась одной из жертв. сиэля успокаивало только то, что после свадьбы его “друг” вернется в бенгалию и они еще полгода минимум не увидятся.       сома хотел пышную свадьбу в лучших индийских традициях, но его избранница оказалась слишком скромной для подобного торжества, поэтому они венчались в церкви в угодьях фантомхайв. сиэль усилием воли не теребит бутоньерку. себастьян стоит поодаль и хитро улыбается, у его глаз собираются в уголках морщинки-куриные лапки. ему приходится имитировать естественное человеческое старение, хоть и не такое заметное. сиэлю семнадцать лет. на дворе весна. элизабет, за неимением родственников у невесты, выступает подружкой невесты, а потом ловит букет.       сиэль не хочет думать о свадьбе в следующем году. он вообще ничего не хочет.       себастьян всё больше над ним подтрунивает, потому что считает будущую супружескую жизнь своего хозяина крайне забавной. особенно то, как сиэль будет выкручиваться с наследником и со своим желанием мести. оставлять элизабет вдовой некрасиво, но и язык не поворачивается разорвать помолвку, хотя определенно стоит сделать это ещё очень давно.       элизабет подбегает к нему с букетом и указательным пальцем указывает на свою щёчку, как довольная добытчица требующая награды. сиэль всё также не любит проявлять чувства на публике, но в последнее время слухи об их разладе становятся всё громче, поэтому он сдаётся и оставляет на припудренной коже короткий сухой поцелуй. элизабет душит его в объятии, у него лицо несчастного котенка, попавшего в руки ребенка впервые. она целует его в обе щеки в ответ, пыльца с букета пачкает ему спину.       себастьян прикрывает рот рукой и его плечи мелко трясутся. сиэль обещает себе, что убьет несносную тварь.       зиглинде подхватывает его под другую руку, использует вместо костыля. священник утирает пот со лба, и сиэль с сожалением осознает, что основной свадебный приём будет проводиться на его территории. ему пришлось впустить личных слуг сомы, иначе им не хватило бы персонала. среди них себастьян обнаружил целых двух заказных убийц. те теперь удобряют маленький уютный огород финни из редисок и огурцов, который тот развел, потому что сиэлю неожиданно понравились редиски.       сиэлю семнадцать. ему не по праву, но он и любит, и ненавидит собственную жизнь.       - нашу свадьбу я хочу провести тоже здесь, - элизабет в красках рассказывает все свои фантазии зиглинде. её слегка заносит на поворотах и она немного перетягивает одеяло на себя с невесты, но к её чести она занимается подобным негромко и только в кругу самых близких. букет в её руке опасливо качается и принимает всё более растрепанный вид. сиэль закатывает глаза, цепляется взглядом за сому. влюбленный и счастливый. внизу живота - сиэль испытывал эмоции только желудочно-кишечным трактом, а не сердцем, как нормальные люди, издержки его болезни, что не давала о себе знать сильнее последние два года - собирается спазм. зависть. если бы не случилось того, что случилось, смог бы и он беспамятно влюбиться. наверное, да, но эти мысли слишком слабовольны для кого-то, кто и так одной ногой в могиле.       - жду не дождусь нашего девичника. я найму красивых мальчиков, которые будут для нас плясать. сиэль же не будет против? - зиглинде пихает его под бок, пытаясь вовлечь в диалог. сиэль слушает их вполуха. он внимательно оглядывается по сторонам, отмечает безвкусный золотой орнамент дилижанса для гостей, на который сома потратил бешеные деньги, единственное, что невеста вообще ему позволила, если это так можно назвать, и обещает себе, что даже если он женится, то к приготовлениям не прикоснется и свалит всё на себастьяна, коль ему так нравится подобная активность.       - салли, это же неприлично! - вспыхивает элизабет, но её глаза горят предательским интересом.       - неприлично, - соглашается сиэль. зиглинде топчет костылем по другую сторону руки. у неё юбка короткая, выше колена, волосы острижены совсем коротко, под мальчика, лицо заговорщицкое и донельзя довольное любой из несостоявшихся выходок.       - ну и что? надо жить счастливо, а не прилично!       счастливая жизнь для сиэля - антипод, но он даже на этом не циклится. у него ещё есть обязанности как у шафера. недавно себастьян научил его водить ланчестер, потому что сома хотел уехать с женой на красивой машине, даже если от нее было меньше проку, чем от экипажа и воняло бензином. ему, как шаферу, полагается сидеть за рулем и везти молодожен в счастливую жизнь. сложно везти туда, куда не знаешь дороги.       белое платье невесты символизирует невинность и непорочность, но и он, и сома знают, что невеста далеко не чиста. она этого факта стесняется, поэтому и хотела самую скромную свадьбу из всех возможных, но влюбленный кавалер всё равно изгаляется на празднество. сиэлю не интересны свадебные украшения, немногочисленные до ста человек гости, все те хорошие друзья и приятели, которых сома завёл в лондоне; его взгляд мажет по кладбищу за церковью. там похоронена мадам рэд, и тогда кишечник снова спазмирует, теперь сигнализируя о тоске. хочется отмахнуться: “и без тебя знаю”. он надеется, что увидит тонкий стан гробовщика под слоями одежды. тот исчез окончательно и бесповоротно, промышляет где-то в европе, но всё ещё неуловим и замысел его неясен.       сиэль топчется на месте. ни туда, ни сюда, и эта патовая ситуация ему претит комком в горле и пресловутым удушьем. пищевод сворачивается в узел, хочется взять и вырвать его себе с корнем. себастьян не торопит. он никогда не торопит с контрактом.       сиэль никогда не понимает почему.       - приличия никто не отменяет, мисс салливан, - стоит подумать о себастьяне, как он подкрадывается близко совсем бесшумно. элизабет неохотно отдает ему букет, но лишь для того, чтобы обнять сиэля за плечо и повиснуть на нём под неодобрительный взгляд матери где-то сзади. её старший брат тоже хмурится и прожигает сиэлю спину. сиэль одними губами говорит себастьяну:       - ты это нарочно сделал.       себастьян ухмыляется в ответ и также одними губами отвечает:       - разумеется, милорд.       элизабет чмокает его в щеку. беспардонно и по-девичьи невинно. сиэль ойкает и немного краснеет; он сам по себе не привык к тактильности, и когда элизабет жаждет поцелуев и романтики, то внутри кишечник сворачивается спиралью. они впервые целуются на его пятнадцатый день рождения, и сиэлю не нравится ни вкус её помады, яркий запах духов. элизабет целуется со звонким чмоком, а потом пытается косить под “взрослую”. сиэлю немного мерзко. тактильный контакт не ассоциируется с чем-то приятным. позже элизабет недоумевает, что сделала не так, ведь они помолвлены. сиэль честно говорит, что ему не нравятся поцелуи. “со мной?” - расстроенно спрашивает она. “в принципе”, - лаконично отвечает он. после этого они целуются ещё несколько раз, потому что положено, или потому что элизабет очень хочет. сиэль смиренно терпит: он старается быть хорошим женихом. элизабет радуется от него любой крупицы ласки.       сиэлю очень стыдно, что он не любит её так, как она этого хочет.       элизабет понимает, что нелюбима, но считает, что её любви хватит на них обоих.       зиглинде по-дружески целует его в другую щеку, и элизабет притворно злится, шлепает её по рукам и грозно смотрит. сиэль в плотном цветнике из двух прекрасных роз. себастьян приводит букет в первозданный вид легким жестом руки, словно освежает. одними губами, словно читая мысли, продолжает:       - четное количество цветов к похоронам.       сиэль всё ищет возможность пнуть его в течение дня, но не удается ни разу. себастьян ловко ускользает и светит знакомой ухмылкой, которая словно предугадывает всё на свете. сиэль позволяет этому случиться. потому что гоняться за демоном становится своеобразным удовольствием. с себастьяном всё просто и понятно. он редко делает что-то, что ему по-настоящему не нравится.       банкет в поместье фантомхайв роскошный. их недавний компаньон по делу невесты согласился сыграть для них несколько композиций на пианино, и теперь порхает пальцами над черно-белыми клавишами, иногда даже поёт. гостям он нравится, поэтому идея себастьяна пристроить мужчину не кажется такой безумной, как в самом начале. невеста отказалась от целого оркестра, а живая музыка - прекрасное завершение вечера. поэтому одинокий пианист превращается в приятную изюминку вечера.       фуршет ломится от закусок. элизабет в восхитительном платье. сиэль в точно подобранном к нему фраке. себастьян и агни контролируют всю свадьбу, беспокоиться не о чем. зиглинде исчезла где-то со своим приёмным отцом - так намного проще называть вольфранга, чем её дворецким. их отношения за столько лет изменились. наблюдая за ними сиэль иногда грешит вопросом: а они с себастьяном прежние? демон и человек, однозначно да, но хозяин ли и слуга? потому что что-то между ними тоже меняется. за семь лет контракта ничего не может остаться таким же, каким было изначально. течение времени не обернуть вспять.       сиэль почти не ест. сегодня от шума болит голова, еда не вызывает аппетита, хотя то, что готовит себастьян для него, помечено отдельным сервизом. они с себастьяном выработали систему, что он способен есть только его блюда без тяжести в теле, после чего его меньше рвало.       этот путь начинается еще тогда, когда сиэль впервые ему открывается. сиэль ждет насмешки. ему тринадцать, он изводит себя как умеет, и демон не должен проявлять к нему сострадание. себастьян не проявляет. но берет ситуацию в свои руки. он ставит ультиматум. вы будете есть то, что я готовлю. а я буду готовить вам то, что вы можете съесть. вы сказали, что пища вас пугала в детстве. значит я сделаю пищу для вас безопасной. я разрешаю вам не есть чужую еду. но мою вы будете есть всегда, потому что моя задача дать вам пространство для вашей мести. а пространство - ваша жизнь.       сиэль на эти условия соглашается со скрипом. но упрямство себастьяна берет верх. они пробуют. снова и снова. не говорят о чувствах, не пытаются бередить прошлое. себастьян не умеет, сиэль не хочет. вместо этого они отбирают продукты, пробуют рецепты, ищут красивое оформление и другие способы сублимации. себастьян тщательно отмеряет порции. и почему-то это ослиное упрямство работает. интервалы между приступами становятся реже. медленно. мучительно медленно. но исчезают как данность. в какой-то момент сиэль ловит себя на мысли, что ему не нужно засовывать два пальца в рот, давить на корень языка или щекотать маленькую вишенку язычка, вызывая спазм грудной клетки. пища в желудке инородная, тяжелая и лишняя, но она продвигается дальше, в кишечник. застревает там, распадается на молекулы, насыщает кровь, а та уже несется по сосудам, маленький транспорт, проникающий, пронизывающий все его внутренние органы. пища перестает ему быть врагом. сиэль сам себе становится терпимым другом. себастьян рядом. молча. без осуждения и демонической надменности. сиэль не просит его об этом.       это выбор себастьяна. беспощадный, ничем не обусловленный в полной мере, выбор.       сиэль держится чистым столько, сколько может. он выбирает только помеченную посуду, надкусывает блюда, наблюдает за сомой, за рыдающим агни на его плече, за неловко смеющейся невестой. играет меланхоличный шопен. кто-то поздравляет молодых, а кто-то танцует парами. элизабет держит его под руку, изображая из себя хозяйку графского дома. ей позволительно. она - будущая хозяйка по-настоящему. её волосы собраны в расслабленный пучок, несколько передних прядей свисают по обе стороны от её элегантного лица. он восхищается её красотой и сталью, заложенную генами миссис мидлфорд. сиэль обожает элизабет. по-своему. как родную сестру.       - через год ваша свадьба, - сиэль надеется, что не доживет. - а через два года, может быть, услышим здесь топот маленьких ножек! это говорит восторженный сома, вознесенный на пик счастья. сиэлю от мысли, что ему понадобится зачать ребенка ради рода, становится невыносимо дурно.       - думаю, это следует ждать от тебя, все-таки ты у нас женился, - сиэль переводит стрелки. сома мечтательно закатывает глаза.       - о, да, я хочу не меньше пятерых!       пять маленьких копий сомы - сомнительное удовольствие, но сиэль решает помалкивать об этом. элизабет очаровательно краснеет, берет сиэля за ладонь, переплетает их пальцы и влюбленно мечтательно смотрит. сиэль криво улыбается в ответ и с надеждой ищет себастьяна в толпе, чтобы тот спас его от неудобного разговора, но того и след простыл. пианино продолжает играть. минорные ноты сменяются мажорными. светлые кудри пианиста распадаются по его плечам. сиэль хочет сбежать с торжества.       - дружище, тебе надо хорошенько поесть! попробуй и то, и это! чтобы были силы на детей, - сома немного пьян, отчего язык откровенен, - надо хорошо, очень хорошо есть!       сиэль сопротивляется, но быстро сдаётся. будет странно, если кто-то заметит, что ему трудно есть. особенно если заметит зиглинде. себастьян рассказал ему о том, как догадался о проблеме господина. его насильно закармливают, и кишечник бухнет, хотя еще ничего в него не попадает. кишечник превращается в кусок засаленного мяса. потом сома подливает ему алкоголь. бокал за бокалом.       дурно, как же дурно. паника постепенно вклинивается в кишечные петли. живот сводит. от позора выблевать всё съеденное прилюдно его спасает тень чужого фрака. себастьян касается его плеча, а потом легким движением уводит от сомы. они прячутся за лестницей через потайные ходы для слуг. себастьян его куда-то ведет, сиэлю всё равно. они оказываются окольными путями в его комнате, а оттуда сиэлю бежит прямиком в уборную.       его выворачивает непереваренной пищей в ванную. себастьян стоит в дверях, а потом осторожно подходит ближе и кладет ладонь на его спину. сиэль блюёт громче, натужнее, и как по волшебству появляется стакан воды. он пьет, и желудок снова опустошается. на лице выступает пот. в рвоте ему чудится собственное жалкое отражение, хотя это невозможно. из эмалированной ванны поднимается отвратительного цвета монстр. пытается пробулькать приговор. тебе никогда не стать нормальным, сиэль фантомхайв. ты проклят. ты наказан.       воспоминания за семь лет об ужасном времени в секте немного меркнут и гаснут, но в такие моменты вспыхивают яркой вспышкой. они вдвоём. он и его отражение. кольцо пропадает в пищеводе, а потом с болью и кровью вываливается обратно через пропахший желчью рот. его тонкие избитые исколотые руки хватаются за прутья клетки. он хочет закричать помогите, но отражение останавливает его: могут отобрать кольцо. кровь мешается с испражнениями и разлитым подобием комчатой каши из объедков и помоев.       его тело - червивое, осалевшее, грязное, немытое и зловонное. из него вылезают гнилые личинки. зубы становятся черными. желудок выворачивает наизнанку. желчный пузырь лопает прямо там, внутри, и всё стекает вниз вместе с выделениями. одежда мокнет. он уродливый, уродливый и отвратительный. его глазные яблоки лопаются от напряжения, а бежать совсем некуда. никто его не защитит. никто не научит его жить дальше. никто не спасет, и они оба умрут, потому что они слишком маленькие и беспомощные.       - милорд, - голос себастьяна прорывается сквозь галлюцинации. сиэль шумно втягивает воздух, и его снова рвет, на этот раз желчью и кровью. себастьян сохраняет спокойствие, только рука на спине напрягается. снова стакан воды, пить не получается. сиэлю кажется, что он плачет.       накатывает липкий, пронизывающий душу страх, что терпение себастьяна закончится прямо сейчас из-за того, что ему достался жалкий больной человек, неспособный держать оборону там, где другие стоят твердо на ногах.       сиэль спокойно убивает, спокойно отправляет на плаху, спокойно мучает словами, спокойно держит контроль надо всем. но когда вступает в дело еда, то его уничтожает изнутри.       он себя ненавидит. намного больше, чем ненавидел себя будучи ребенком, с момента, как себя осознал.       себастьян целует его внезапно. сиэль с отвратительным привкусом в горле, с трясущимися руками, испариной на лбу. вода затекает в пищевод подобно живительной влаге, и сиэль сглатывает несколько мелких глотков. себастьян отстраняется, и сиэль с ужасом понимает, что дворецкий не отвращается. ни капли омерзения на его идеальном и спокойном лице.       - ещё, - хрипло просит он, пугаясь собственного голоса. себастьян медленно кивает. набирает в рот больше воды и соприкасается своими чистыми губами с его грязными. проталкивает внутрь языком, и сиэль глотает. тугие узлы кишечника ослабевают. тошнота ещё внизу горла, но уже не такая острая.       - ещё, - сиэль облизывает пересохшие от обезвоживания губы. себастьян повторяет. - ещё.       в какой-то момент они целуются уже без воды, и сиэль понимает, что эти поцелуи, будучи зареванным и испачканным, намного приятнее, чем с элизабет.       после он лежит в одежде в постели. его рот прополощен, желудок пуст, сердце мерно бьется о ребра, возвещая ему то, что он всё ещё жив. себастьян сидит на краю постели. чего-то ждет. того, что прогонят или попросят остаться.       сиэль говорит:       - останься.       он всё ещё болен. нечестен ни с собой, ни с миром. ни с собственным осточертелым ему телом.       но себастьян остается.

fin.