Fuck the Codex

Воздух в коридорах замка Риорсонов все еще пах озоном и дымом. Ониксовый шторм Ксейдена прошел, оставив за собой у стен Дрейтуса выжженную землю, мертвых вейнинов и десятки тел тех, кому было не суждено дожить до рассвета. Даин шагал по каменному полу, вымотанный до предела, насквозь провонявший гарью, потом и кровью. Под ребрами саднила рана, наспех перемотанная первым встречным лекарем. На летной куртке зияла прореха. На щеке запеклась кровь. Сапоги отстукивали противоестественно спокойный, почти деловой ритм, что казался кощунством после кровавого месива битвы. Но все его мысли были только об одном. … О том, что она жива… Он видел, как Тойрт, ее дракон, израненный, с перебитым крылом, приземлился на площадку у стен замка. Видел, как она сползла с седла, вся в чужой крови — не своей, он проверил, почти сразу. Лицо побледнело, осунулось, но она была жива. Он приказал ей остаться в замке. Приказал, не дав возможности возразить. И она подчинилась. Нехотя. Стиснув до боли зубы. Он знал: она зла. Бешено зла. Он видел это в ее глазах, когда она смотрела на него с земли, пока он улетал обратно в бой. Сейчас, спустя несколько часов после окончания битвы, после первичного разбора итогов, после того как он выслушал насколько херовым командиром оказался, хотя хороших и не было, Даин наконец мог пойти к ней. И он шел, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть. Не от усталости, хотя он валился с ног. От предвкушения. От страха. Он боялся ее гнева, но еще больше боялся того, что скажет ей, когда увидит. Слоан стояла у окна в спальне, которую делила на двоих с одногодкой. Даин тяжело сглотнул при виде идеально чистой кожи и волны распущенных волос на спине. Отчего-то он ожидал, что она тоже будет в грязи и пепле, будто не было всех тех часов, пока Кэт грыз глотки вивернам, вскрывал когтями мягкие животы. И только свежая повязка на плече говорила о том, что Слоан тоже была под стенами Дрейтуса. Она не обернулась, но он знал, что она слышала его шаги. — Я приказал тебе быть в лазарете, — сказал Даин, останавливаясь в дверях. Голос прозвучал хрипло, с сорванными нотами — от криков в бою, от тревоги, которую он прятал за маской спокойствия. Слоан фыркнула. Теперь он видел, как напряжены ее плечи, как она сжимает подоконник, заставляя себя не оборачиваться. — А ты должен быть на совещании, — ответила она язвительно. — О, прости, ты уже был. Командир Аэтос, герой битвы. Надеюсь, спасал тех, кому и правда нужна была помощь. Даин шагнул ближе. Каждый шаг давался с трудом — бок горел от раны, которую он получил, когда пришлось спуститься на землю с драконьей спины. Изящно это выходило только на летном поле. В бою он просто упал на обломок стены. — Слоан... — Не называй меня так, — перебила она, и в ее голосе зазвенел металл. Она наконец обернулась, и Даин увидел ее лицо — разбитую губу, синяк на скуле, глаза, горящие яростью. — Ты вывел меня из боя, Аэтос. Приказал вернуться в замок, как несмышленому младенцу. У меня был дракон. У меня была сила. Я могла сражаться. А ты приказал мне отступить. — Твой дракон был ранен, — сказал он ровно, хотя внутри все клокотало. — Ты сама была ранена. Ты передала Бреннану почти всю свою энергию — ты едва стояла на ногах, когда я видел тебя в последний раз. Если бы ты осталась в бою, ты бы... — Я бы умерла? — она рассмеялась, но в смехе не было веселья. — А ты откуда знаешь? Ты просто решил за меня. Как всегда. Ты — командир, ты знаешь лучше. Ты решаешь, кому жить, кому умереть. Ты решил, что Лиам не достоин жить, а я, значит, достойна! Даин замер. Слова ударили его, как пощечина, хотя он ожидал подобного. Каждый раз, когда она злилась, она била в самое больное место. И сегодня — особенно. — Ты права, — сказал он тихо, и Слоан нахмурилась, не ожидая такого ответа. — Я принял решение за тебя. Я приказал тебе отступить, потому что я не мог смотреть, как ты падаешь. Потому что, если бы ты умерла там, я бы... — Что? — она шагнула к нему, и в ее глазах горел тот самый огонь — дикий, опасный, невыносимо притягательный. Тот самый, что заставлял сердце биться чаще при виде нее. — Что бы ты сделал, Аэтос? Пожалел бы? Почувствовал бы еще больше вины? Что изменится, если к ней добавится еще одна смерть? — Все, — выдохнул он, чувствуя, как боль, которую он сдерживал так долго, наконец находит выход. — Все изменится. Потому что ты — не просто еще одна жизнь. Ты — жизнь, которую я обязан сохранить. Ты — причина, по которой я здесь. По которой я борюсь. По которой я еще жив! Он повысил голос. Он не хотел кричать. Но в этот момент, когда все силы были отданы битве, глядя на ее разбитое, но невозможно живое в своей ярости лицо, он не мог больше притворяться. Слоан отшатнулась. Ее глаза расширились, ярость в них сменилась удивлением, а потом — чем-то другим, тем, что она пыталась скрыть. — Ты лжешь, — прошептала она. — Ты просто... ты просто чувствуешь вину. Из-за Лиама. — Нет, — Даин шагнул к ней, сокращая расстояние. — Я чувствовал вину. В начале. Когда смотрел на тебя, но видел его — Лиама, — и я ненавидел себя за то, что позволил отцу использовать меня. Я думал, если спасу тебя, если буду следить за тобой, если уберегу от каждой опасности, то смогу искупить свой грех. Я был готов умереть за тебя, потому что считал, что обязан это сделать. Она смотрела на него. В бездонных глазах ее блестели злые слезы — она не плакала, но он видел, как они собираются у края ресниц. — А теперь? — спросила она охрипшим голосом. — А теперь я смотрю на тебя и не вижу его, — Даин взял ее за плечи, чувствуя, как она вздрагивает под его пальцами, как ее дыхание сбивается. — Я вижу тебя. Твою злость, которая заставляет меня улыбаться, даже когда я бешусь на тебя. Твою дурацкую храбрость, которая пугает меня больше, чем все вейнины вместе взятые. Твои глаза — они горят, когда ты злишься, и я хочу смотреть в них вечно. Твой смех, который я не могу... — Прекрати, — истерично шепнула она, прерывая его, и одна слеза все же скатилась по ее щеке, оставляя мокрый след. — Ты не можешь... ты не имеешь права... — Я знаю, — он провел большим пальцем по ее щеке, стирая слезу, чувствуя, как ее кожа горит под его прикосновением. — Ты — кадет. Я — командир крыла. Кодекс запрещает мне даже смотреть на тебя. Я знаю, что твой брат мертв по моей вине, и я не имею права хотеть тебя. Знаю, что не имею на тебя права. Она дернулась, пытаясь отстраниться, но он не отпустил. Ее кулаки ударили его в грудь — не сильно, слабо, непривычно беспомощно. — Ты не можешь, — повторила она, и слезы хлынули уже не таясь. — Ты не можешь стоять здесь и говорить мне это, когда я все еще слышу его голос. Когда я смотрю на тебя и не знаю, хочу ли я тебя поцеловать или убить. Когда я ненавижу тебя за то, что ты сделал, и одновременно хочу, чтобы ты обнял меня! Она била его, плакала, кричала, и Даин стоял, позволяя ей делать все, что она хочет. Каждый удар был его искуплением. Каждая слеза — доказательством того, что она жива. Адреналиновый шторм из потерь прошлого и этого страшного дня волна за волной разбивался о него, как о незыблемые утесы Дралорра. Наконец Слоан выдохлась. Она упала на него, уткнувшись лицом в его грудь. Ее плечи тряслись, она цеплялась за его куртку, вжимаясь в него всем телом, и Даин обнял ее, прижимая к себе так крепко, как только мог. — Почему? — прошептала она в его куртку сломанным, почти детским голосом. — Почему мне так больно? Почему я хочу тебя, когда все во мне кричит, что это неправильно? Он аккуратно прошелся ладонью по ее волосам. Слишком чистых для его руки. О, Малек, ее страшно было касаться. Казалось, что грязь битвы опорочит ее, зайдет под кожу, отравит. Ее аромат кружил голову, а может она кружилась от усталости. — Потому что чувства не выбирают, — ответил он тихо. — Они просто есть. И я устал бороться с ними. Она подняла голову. Ее лицо было опухшим, глаза красными, разбитая губа припухла еще сильнее, но она смотрела на него недоверчивым темным взглядом. — Ты командир крыла, — сказала она напрочь охрипшим голосом. — Кодекс... — Кодекс, — перебил он, и в его голосе зазвучала сталь. — Я следовал ему всю жизнь. Я предал друзей, я позволил отцу манипулировать мной, я закрывал глаза на несправедливость, потому что так было «правильно». А сегодня я видел, как умирают люди, которых я должен был защитить. Я чуть не потерял тебя. Я думал, что ты мертва, когда твой дракон падал. И я понял, что кодекс ничего не значит. Он просто набор слов. Ты — вот что реально. Он взял ее лицо в ладони, чувствуя, как ее кожа горит под его пальцами, как ее дыхание становится прерывистым. — Если кодекс говорит мне, что я не могу быть рядом с тобой, — он наклонился к ее губам, почти касаясь их, — значит, кодекс — дерьмо. Она судорожно вздохнула, ее губы дрожали. — Ты серьезно? — Абсолютно. Взгляд Даина медленно скользил от ее дивных глаз к влажным припухшим губам и обратно. — Я ударю тебя, если ты коснешься меня, — прошептала она, но в голосе не было угрозы, только мольба. — Я знаю. — Я не смогу остановиться, если мы начнем... Я убью тебя, если ты сделаешь мне больно. — Я знаю. — он улыбнулся — горько, устало, но искренне. — И я все равно сделаю это. Он поцеловал ее. Первый поцелуй был нежным, почти благоговейным. Его губы коснулись ее разбитой губы, и он почувствовал легкий привкус металла — крови, смешанной с солью слез. Но Слоан не хотела нежности. Она вцепилась в его куртку, притянула к себе и ответила так, что Даин позабыл, как дышать. Ее пальцы сжимали кожу, едва не разрывая в клочья, ее губы терзали его, зубы цеплялись за кожу, жестко и требовательно. — Ненавижу тебя, — выдохнула она в его губы. — Знаю. — Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать это. — Я тоже ненавижу себя, — он провел пальцами по ее влажным щекам, стирая слезы. — Хочу… — она снова притянула его к себе, вцепившись пальцами в его волосы. — Малек, как же я хочу тебя, Даин Аэтос... Он подхватил ее на руки, чувствуя, как острая боль пронзает бок скорпионьим жалом, но не обратил на нее внимания. Слоан обвила его шею руками, прижимаясь так тесно, словно хотела врасти в него полностью. Когда он опустил ее на постель, она потянула его за собой, вцепившись в куртку. Но Даин замер. Он смотрел на нее сверху вниз — на ее чистое лицо, на распущенные белые волосы, рассыпавшиеся по подушке, на бледную кожу, на которой не было ни пятнышка. А потом перевел взгляд на свои руки — в засохшей крови, в пыли, с грязью под ногтями. На изодранную куртку, на повязку, пропитавшуюся потом и кровью. Он был весь в этой войне. Она была вне ее. — Я не могу, — выдохнул он, отстраняясь. — Я... я слишком грязный для этого… для тебя… Слоан приподнялась на локтях. В ее глазах мелькнуло удивление, а потом — гнев. — Что?.. — Посмотри на меня, — сказал он, и голос сорвался. — Я весь в крови. В грязи. Я только что с бойни. А ты... ты чистая. Я испачкаю тебя. Она села, схватила его за воротник и рывком притянула к себе. — Ты думаешь, мне есть дело до грязи? — прошипела она, задыхаясь. — Я была в этом аду вместе с тобой. Я видела, как умирают люди. Я чувствовала запах смерти. И знаешь что? Я хочу чувствовать запах тебя. Твоего пота. Твоей крови. Твоей грязи. Потому что это значит, что ты живой. — Слоан... — Заткнись, — она рванула его за воротник, опрокидывая на себя, и он упал, едва успев упереться руками по бокам от ее головы. — И не смей отстраняться. Ты хотел этого так же долго, как и я. Сейчас ты мой. И я не отпущу тебя. Она впилась в его губы, жестко и требовательно, и Даин сдался. В голове мутилось от желания. Его руки все еще дрожали от напряжения — он боялся коснуться ее, испачкать, разбить. Но Слоан не оставила ему выбора. Она содрала куртку с его плеч, своевольно дернула майку, скользнула руками по его груди, по повязке, что успела порядком ослабнуть. Ее пальцы касались его кожи, и он вздрагивал от каждого прикосновения — слишком горячего, слишком живого. — Ты дрожишь, — сказала она, и в ее голосе скользнула усмешка. — Командир Аэтос дрожит. — Я боюсь сделать тебе больно, — выдохнул он. — А мне плевать, — она прикусила его нижнюю губу, и он почувствовал привкус своей собственной крови. — Делай больно. Я хочу чувствовать. Я хочу помнить. Она сбросила его с себя и тут же оказалась сверху. Даин простонал, когда она своевольно уселась на него, сдавив бедрами и прижавшись к его члену, что болезненно пульсировал, нуждаясь в разрядке. Сладко… Невыносимо сладко. — Ты не командир здесь, — прошептала она, наклоняясь к его уху. — Ты — мой. И я буду делать с тобой что захочу. Она целовала его шею — жестко, с укусами, оставляя следы. Ее зубы впивались в кожу, и Даин стонал. Не от боли — от того, как на это отзывалось тело. Жар тек по позвоночнику, кожа шла мурашками, живот напрягся до онемения. Он вцепился в ее бедра, сжимая плоть так, что на коже оставались синяки, но Слоан только сильнее прижималась к нему. — Еще, — прошептала она. — Я не сломаюсь. Она взяла его руки и положила себе на грудь, сжимая его пальцы так, чтобы он сдавил ее плоть до боли. Он подчинился, и она застонала — низко, хрипло, почти животно. — Ты убьешь меня, — выдохнул он, чувствуя, как остатки рассудка покидают его. — Не умрешь, — она провела языком по его губам. — Ты слишком нужен мне. Слоан медленно опустилась на него, и Даин задохнулся от ощущения — ее жара, ее влаги, ее тесноты. Она двигалась сама, задавая ритм — резко, глубоко, безжалостно. Ее руки вцепились в его плечи, ногти впивались в кожу, оставляя алые полосы. — Смотри на меня, — приказала она, и он подчинился. Ее глаза горели, в них не было ничего, кроме дикого, животного желания. Он смотрел на нее — на ее растрепанные волосы, на разбитую губу, на следы его зубов на ее шее. Она была прекрасна. Она была жива. Она была его. — Я люблю тебя, — вырвалось у него, и он не знал, говорит ли он это вслух или просто думает. — Малек, как же я люблю тебя. Она замерла на мгновение, и в ее глазах мелькнула странная девичья уязвимость, которую она так тщательно прятала. А потом снова двинулась, еще быстрее, и Даин понял: она боится. Боится, что это не навсегда. Боится, что он уйдет. Боится, что это все просто сон. — Я не уйду, — прошептал он, проводя руками по ее спине, притягивая ближе. — Никогда. Слоан наклонилась, прикусив его плечо, и он почувствовал, как ее зубы впиваются в кожу, прорывая ее до крови. Боль была острой, но он не дернулся. Он хотел чувствовать это. Он хотел запомнить ее метку. Она двигалась все быстрее, и Даин чувствовал, как ее дыхание становится прерывистым, как тело начинает дрожать. Она почти кончила — он видел это по тому, как ее глаза закатываются, как губы приоткрываются, как напряжено ее тело. — Еще, — выдохнул он, перехватывая инициативу. Он перевернул ее, оказавшись сверху, и Слоан ахнула, вцепившись в его спину. Он двигался резко, глубоко, вбиваясь в нее, и она кричала — не сдерживаясь, не прячась. Ее ногти раздирали его спину, оставляя кровавые борозды, и он чувствовал, как его плоть рвется под ее пальцами. — Да, — прошептала она, и в ее голосе не было командирских ноток. Только мольба. Только желание. — Даин, пожалуйста... Он наклонился, лаская губами ее шею, кусая, сжимая зубами атласную идеальную кожу. До боли, но не до крови. Она вскрикнула, и он замер, испугавшись, что переборщил. — Не останавливайся, — выдохнула она, со странными звенящими нотами безумной радости. — Я хочу чувствовать тебя. Всего. Твою боль, твою грязь, твою любовь. Все. Он снова двинулся, и она обхватила его ногами, притягивая глубже, так глубоко, что ему казалось, он утонет в ней. Она впивалась в его плечи, в спину, в грудь — оставляя следы своих зубов и ногтей, словно отмечала его как свою вещь, свою собственность. Они двигались грубо, животно, забыв о нежности. Это был не секс. Война. Война за выживание. За то, чтобы почувствовать себя живым. За то, чтобы забыть смерть. За то, чтобы доказать друг другу: мы здесь. Мы живы. Мы вместе. Слоан кончила первой — с криком, в котором смешались боль и наслаждение, и Даин почувствовал, как ее тело сжимается вокруг него, как она дрожит и извивается под ним. Ее ногти вонзились в его спину так глубоко, что по коже потекла кровь. Он последовал за ней, через мгновение, чувствуя, как внутри разливается горячая волна, как сознание на мгновение отключается, оставляя только ощущения. Только ее. Только их. Когда сознание прояснилось, он лежал на ней, прижимая ее к себе так крепко, что она не могла дышать. Ее руки все еще были на его спине, но уже не царапали — просто лежали, нежно поглаживая его перегретую кожу. — Я сделал тебе больно? — спросил он, задыхаясь. Слоан усмехнулась — слабо, но по-прежнему дерзко. — Ты сделал мне больно, когда ушел в бой и бросил меня здесь, — ответила она. — А это... это было самое лучшее в моей жизни. После они лежали в темноте, усталые, но счастливые. Слоан положила голову на его плечо. Ее дыхание постепенно выравнивалось, пальцы задумчиво выводили узоры на его мощной груди. — Утром все вернется, — сказала она тихо, в голосе слышалась вся горечь правды. — Ты снова будешь командиром. Я — кадетом. И мы будем делать вид, что этого не было. Даин поцеловал ее в макушку, вдыхая запах дыма и пота. Его. Ее. Они оба были грязными и невозможно одинаковыми. — Утром, — сказал он, сжимая ее в объятиях так крепко, что она не могла бы вырваться, взбреди в хорошенькую головку такая блажь. — я скажу тебе то же, что и сейчас. Кодекс может идти к черту. Я выбираю тебя. Каждый раз. Каждое утро. Пока ты не прогонишь меня сама. Она подняла голову, и в полумраке он увидел ее глаза — влажные, теплые, полные надежды. — А если я никогда не скажу? — прошептала она. — Тогда, — он провел пальцами по ее щеке, по разбитой губе, — я умру у твоих ног, счастливым. Но не раньше, чем мы увидим мир, где кодекс не решает, кого можно любить.