Никто не виноват

      Кармен привыкла к тому, что на неё смотрят не так, как на других омег. И даже не так, как на людей в целом — скорее как на ошибку, у которой есть лицо.       “Бракованная.”       “Пустоцвет.”       Слова всегда звучали мягче, чем смысл. Иногда — почти вежливо, как будто общество просто извинялось за недоработку природы. Кармен не обижалась. Обида — это роскошь для тех, кого ещё включают в планы.       Её не включали никуда, и школа тоже была не местом будущего, а местом отсрочки. Пока кто-нибудь не решит, куда её можно убрать дальше.       Она научилась не ждать.       И не принадлежать.       Сначала это было страшно.       Потом — удобно.       Еще потом — привычно.              Может быть, если бы в тот проклятый день в середине октября в ее комнату не поселили бы нового омегу, она даже не заметила бы, насколько на самом деле она зла — не на природу. Не на врачей или родителей. Даже не на существование омег в целом, ведь другие омеги не были виноваты в том, что она просто “не получилась”. Но именно в тот день все закрутилось снова. В четвертый раз.       В первый раз ее соседкой по комнате была очаровательная девочка-омега всего на год старше самой Кармен. Она была весела, кудрява, прекрасно пела и танцевала в саду в сени старых ив. Кармен тогда завидовала ее легкости. Совсем мимолетно — ведь кудрявая девочка-омега оказалась крайне одарена святыми Иоакимом и Анной, и понесла, не доучившись и первый цикл в школе.       Спустя пару месяцев ее место в комнате уже было занято другим — светловолосым юношей-хористом, кто был кроток, но находчив в диспуте. Тот прекрасно цитировал старые песни и эпические поэмы, казалось даже, не был вовсе заинтересован в плотских утехах.       Первую хоть он перенес стоически в больничном крыле под присмотром отца Альфонсо. Однако, после этого что-то в юноше изменилось.       Не сразу.       Сначала он стал чаще пропадать после занятий.       Потом начал получать записки. Потом перестал спорить на уроках, хотя раньше ему всегда было что сказать… И это было необычно для того, кто прежде был находчив и остер на язык.       Однажды ночью он вернулся далеко за полночь и долго стоял у окна.       Просто стоял.       Смотрел во двор.       А утром впервые проспал молитву.       Через месяц его тоже не стало: беременность. Неожиданная для него и совершенно ожидаемая для всех остальных.       Кармен помнила, как одна из сестер милосердия сказала тогда другой: — Очень жаль. Такой способный мальчик.       И другая ответила: — На все воля Божья, пусть его плод растет крепким.       Будто главным несчастьем была потерянная успеваемость, а вовсе не наличие “плода”.       После этого Кармен перестала верить взрослым, когда те говорили о заботе.       Они действительно заботились. Но всегда как-то выборочно.       О будущем.       О репутации.       О благополучии семей.       О порядке.       О чём угодно, кроме самих омег.       Третий сосед продержался дольше всех — почти год. Кармен уже начала думать, что этот окажется умнее остальных: он был осторожным, недоверчивым, даже немного злым. Из таких обычно и получаются омеги-старшекурсники.       Первая хоть наступила у него поздно — наставники называли таких ласково “долгоспелыми”.       Это произошло неожиданно, без предупреждения и без красивых историй про цветение, пробуждение природы и прочую чушь, которую так любили старшие. Да и разве можно назвать “цветением”, когда кого-то, неспособным сопротивляться по слабости плоти, загоняют в угол посреди послушания на колокольне несколько альф-одноклассников?       Кармен тогда не видела этого своими глазами, она увидела только последствия.       Сначала — слухи.       Слишком быстрые и слишком одинаковые.       Потом — самого мальчика. На следующий день он сидел на своей кровати и смотрел в окно. Не плакал и не жаловался, не говорил почти ничего. Только стал каким-то очень далёким, как будто между ним и остальным миром внезапно выросла стена, которую видел только он один.       Взрослые тоже всё заметили — разумеется, заметили. Но удивительным образом никто не говорил о том, что произошло.       Говорили о благоразумии.       Об осторожности.       О необходимости соблюдать правила.       О том, как важно своевременно обращаться за помощью.       Будто виноватым оказался не тот, кто воспользовался чужой беспомощностью, а тот, кто не успел её скрыть.       Кармен тогда впервые по-настоящему возненавидела слово «цветение». Потому что цветы обычно берегут. А омег почему-то постоянно учили беречься самим.       Через несколько месяцев соседа по комнате забрали домой. Официально — по семейным обстоятельствам. Неофициально — потому что состояние стало слишком заметным.       Его кровать опустела.       Шкаф освободился.       Имя исчезло из списка жильцов и перекличек на уроках. Будто его и не было никогда.       И тогда Кармен окончательно поняла одну простую вещь: школа никогда не спасала омег. Она просто давала им либо обозлиться на весь мир и на собственную природу, либо уехать.              После третьего раза закономерность перестаёт быть совпадением.       После третьего раза это уже система.       Именно поэтому, когда в середине октября в комнату привели нового жильца, Кармен даже не поднялась с кровати. Сидела с книгой на коленях и ждала.       Она ждала увидеть очередного будущего покойника — не буквально. Просто человека, чья жизнь уже расписана кем-то другим. — О'Ди, твой новый сосед. Покажи ему здесь все и помоги освоиться, — распорядился комендант, подталкивая новичка через порог.       Она подняла взгляд.       И сразу поняла две вещи.       Во-первых, новый омега был напуган.       Во-вторых, он ещё не понимал, что ему и вправду было чего бояться.              Игнаци Милланд.       Кармен не собиралась запоминать его имя так же, как постаралась забыть имена предыдущих соседей. Слишком много чести для человека, который, скорее всего, исчезнет из этой комнаты раньше, чем успеет сдать хоть один набор тезисов академической комиссии.       Она смотрела на него исподлобья.       Тонкий.       Маслиноокий.       С аккуратно застегнутым воротником.       С таким выражением лица, будто его привезли не в школу, а на аудиенцию к архиепископу.       В руках он держал дорожную сумку так крепко, словно внутри лежало всё его имущество. Или вся его смелость. — Добрый вечер, госпожа О'Ди, — произнёс он после короткой паузы.       Кармен закрыла книгу.       Очень медленно. — О нет.       Нет нет нет.       Мальчик из хорошей семьи с благочестивым воспитанием и чистейшими манерами, присущими неприспособленным к жизни в обществе богачам.       Омега растерянно моргнул. — Простите? — Ты из этих. — Из каких? — Из воспитанных…       Новичок открыл рот.       Закрыл.       Подумал.       И осторожно уточнил: — Разве это плохо? — Иногда хуже сифилиса.       Комендант тяжело вздохнул. — Кармен. — Что? — Постарайся не испортить мальчика хотя бы в первую неделю. — А потом можно? — О'Ди. — Поняла, поняла.       «Не испортить в первую неделю.» Ха.       Этот омега уже выглядел так, будто начал жалеть о своём поступлении, не успев даже побывать впервые на уроках.       Хороший знак. Умные люди обычно начинали жалеть быстро. Глупые — слишком поздно.       Дверь закрылась за комендантом. В комнате стало тихо. Кармен смотрела на нового соседа. И он смотрел на неё.       Несколько секунд они просто молчали.       Потом он очень серьёзно представился: — Меня зовут Игнаци Милланд, сын Квентина и Лукреция Милландов. Рад с вами познакомиться! Скажите, как я могу к вам обращаться?       И именно тогда Кармен поняла: без ее помощи этот не продержится и месяца.              Игнаци Милланд стал причиной самой лютой злости Кармен. Не сразу — позже. Потому что в тот день перед ней стоял не человек.       Перед ней стояла чужая жизнь.       Чистенькая.       Выглаженная до кончиков пальцев.       Любимая и бережно выращенная заботливыми господами Квентином и как его там… Лукрецием.       Из тех семей, где детям объясняют устройство мира до того, как выпускают за калитку и берегут даже от альфьих взглядов.       Из тех семей, где родители пишут письма каждую неделю.       Из тех семей, где на прощание целуют в лоб и обещают, что всё будет хорошо.       Кармен ненавидела такие семьи. Не потому что они были плохими, но потому что они существовали вообще.       И Игнаци выглядел так, будто никогда по-настоящему не голодал. Не дрался и не убегал от разъярённого наставника через сад. Не врал взрослым в лицо. Не целовался с незнакомцами за прачечной. Не делал ни одной из вещей, которые делают человека пригодным для выживания.       Он выглядел как мальчик, которого всегда успевали поймать до того, как он упадёт. А ещё он смотрел на неё с искренним ожиданием ответа. Будто Кармен действительно могла подсказать ему, как правильно обращаться не только к ней, но и ко всему миру. — Кармен, — сказала она наконец. — Простите? — Зови меня Кармен.       Игнаци растерянно моргнул. — Просто Кармен? — Да. — Без «госпожа»? Из какого вы рода, Кармен?       Кармен закрыла глаза. Медленно сосчитала до трёх. Потом до пяти. Потом открыла снова.       Нет.       Месяц он всё-таки продержится, но лишь ради того, чтобы потом умереть от стыда под кем-нибудь из старших альф.       Милланд так искренне удивлялся каждый раз, когда Кармен прогуливала уроки или убегала из общежития, чтобы встретиться с кем-то из мальчишек — не удивлялся в буквальном смысле. “Был в ужасе” — более подходящее определение. Первые недели он вообще смотрел на неё так, словно жил в одной комнате с особо опасной преступницей. — Ты не ходила на историю уже три дня подряд. — Неправда. — Я проверял журнал. — Тогда четыре, будем честны.       Игнаци смотрел на неё с выражением человека, который только что обнаружил серьёзный изъян в устройстве мироздания. — Тебя могут исключить. — Не могут. — Почему? — Потому что сначала им придётся меня поймать.       Он не засмеялся, даже не улыбнулся. Только ещё сильнее побледнел.       Тогда Кармен поняла, что мальчик совершенно безнадёжен.       Особенно её поражало другое: Игнаци почему-то был уверен, что правила существуют для того, чтобы их соблюдать.       Не для того, чтобы делать вид.       Не для того, чтобы обходить.       Не для того, чтобы нарушать аккуратно и в нужных местах.       А именно соблюдать. Добровольно. По собственному желанию.       Кармен до сих пор не могла решить, считать ли это признаком высокой нравственности или лёгкого слабоумия. — А если тебя поймают ночью за стеной? — Уже ловили. — И? — Выпороли и назначили три дня наказания. — И ты всё равно пошла снова? — Разумеется. — Но зачем?       Кармен тогда долго смотрела на него. Потом всё-таки ответила честно, но больше не из честности, а из провокации: — Потому что я знаю парня с отличным крепким прутом и долгим языком. — Что?! — он вскочил со своей кровати, позабыв о плавности движений.       Глаза новичка были мокрые, а щеки горели от услышанного, но он не ушел, и не упал в обморок.       Может, с этого Игнаци Милланда будет какой-нибудь толк…       Кармен тогда долго смотрела на него. — Что… ты сказала? — Что слышал. — Какого парня?.. — Обычного. — В каком смысле обычного? — В самом обыкновенном. Альфа или бета, я не очень-то разбираюсь.       Игнаци моргнул.       Потом ещё раз.       Потом снова сел на кровать очень осторожно, будто ноги вдруг перестали его держать.       Кармен честно старалась не смеяться, но получалось плохо. — Ты... встречаешься с альфой? — Иногда. — Иногда?! — Иногда с этим.       Пауза. — Иногда с другим.       Игнаци выглядел так, словно сейчас попросит священника. Или лекаря. Или обоих сразу. — Но... но почему?       Кармен рассмеялась. Именно тогда — не раньше. — Милланд, ты задаёшь этот вопрос так, будто я призналась в торговле человеческими органами! — Потому что это неправильно! Так нельзя! — Что именно? — Всё! — Очень содержательно.       Игнаци вспыхнул до самых ушей. — Омеги не должны так себя вести! — Какие именно омеги? — Любые! — Почему?       Он не ответил. Потому что впервые столкнулся с человеком, который не собирался принимать слово «так положено» в качестве аргумента.       Кармен смотрела на него и чувствовала странное раздражение. Не на него — на мир. Потому что Игнаци говорил всё это совершенно искренне. Ему действительно казалось, что существуют хорошие омеги и плохие омеги.       Правильные и неправильные.       Достойные и недостойные.       И где-то там, далеко впереди, хороших омег ждёт награда за послушание, а плохих — бесчестие.       Кармен знала лучше. Послушание не спасло ни одного из её прежних соседей.       Но Игнаци Милланд ещё не успел это понять.       Игнаци Милланд был хорошим омегой до мозга костей. Плакал так искренне, если кто из альф бросал комментарии про его природу. Или когда впервые напился, всего лишь с двух кружек слабой разбавленной браги, и очаровательный, хоть и безголовый, Эрхард коснулся его запястья, совсем невинно, почти случайно, он вздрогнул так, будто его ударили.       А потом разлетелся на куски.       Буквально.       Слёзы, паника, сбивчивое дыхание. Он пытался извиняться между всхлипами. Будто виноват был он.       Кармен тогда хорошенько врезала Эрхарду за неосмотрительность. Ведь Игнаци Милланд был самым невинным созданием, известным ей до сих пор.       И именно поэтому он был самым опасным.       Не для других — для самого себя.       Она не жила в одной комнате с Игнаци — она жила во школе сразу. А комната была просто местом, где можно было оставить вещи и себя на некоторое время.       Игнаци слишком быстро начал думать, что это что-то значит.       Кармен не спорила — пусть думает. Это безопаснее, чем когда он пытается понимать.       Днём она почти не появлялась в спальне. Её можно было найти в коридорах старшего крыла. Иногда — в аудиториях, куда ей не полагалось заходить. Иногда — за стенами школы. И почти всегда — с кем-то.       Не потому что ей было нужно внимание. А потому что внимание было самым простым способом не думать.       В один из вечеров её нашли у лестницы западного корпуса. С альфой, имени которого никто — Кармен — не запоминал дольше суток. Он прижимал её к стене так, будто это была привычная манера общения, да и Кармен не сопротивлялась, хоть и не участвовала с энтузиазмом. Она просто позволяла этому случиться, как позволяют дождю идти, если уже промок. — Ты снова с ним? — услышала она голос за спиной.       Игнаци.       Кармен даже не обернулась сразу. — Милланд, ты преследуешь меня? — Я искал тебя. — Это хуже.       Альфа рядом с ней напрягся. А Игнаци выглядел так, будто ему физически неприятно находиться в этом коридоре. Но он не уходил.       Это было ново. — Тебе не обязательно… — начал он. — Не обязательно что? — лениво перебила Кармен, выпутываясь из рук старшеклассника.       Он замолчал. Потому что не знал, как сформулировать остальное.       Кармен оттолкнулась от стены. — Смотри, — сказала она спокойно. — Вот это — моя жизнь. Хочешь так же — встань в очередь.       Она кивнула на альфу рядом. — Это неправильно, — выдохнул Игнаци.       Кармен усмехнулась. Альфа скривился тоже переводя взгляд с одного омеги на другого. — Ты очень много знаешь о правильном, Милланд.       Она подошла ближе. Возможно, слишком близко для его понятного мира. — Скажи честно, — тихо добавила она. — Тебя это шокирует или оскорбляет? — Я… не знаю.       И это было честно. Она это услышала. И впервые не почувствовала привычного раздражения — только усталость.              Уже на пути в восточное крыло Игнаци нарушил молчание. Совсем кротко, как это было присуще ему. — Он… тебе нравится?       Кармен задумалась не потому что не знала ответ. А потому что ответ был не важен. — Иногда, — сказала она наконец.       Игнаци сжал пальцы. — А ты ему?       Кармен обернулась и позади был только темнеющий коридор, в котором она распрощалась с недовольным внезапным прерыванием старшеклассником. — Иногда, — сказала она.       Игнаци выглядел так, будто сейчас ему стало хуже, чем если бы его ударили.       Кармен тихо выдохнула. — Милланд. — Да? — Ты не обязан всё понимать. — Но я хочу.       И вот это снова было то самое. То, что начинало её злить сильнее всего.       Не страх.       Не отвращение.       А упорство.       Она отвела взгляд. — Тогда учись не у меня, — сказала она. — Я плохой пример.              Совсем нехорошо стало не через неделю — только через месяц. Когда вернувшись после крайне удачного свидания с городским мальчишкой из фермерской семьи поздно ночью, она обнаружила очень, очень сильно смущенного Игнаци Милланда прячущимся в одеялах так, будто он совершил крайне непростительный проступок.       Догадок было две:             Первая — новичок внезапно открыл собственную природу в компании кого-нибудь симпатичного и крепкорукого. Это было бы неплохо. Если омега до своей первой хоти найдет себе кого-нибудь надежного и будет достаточно осторожен, может быть, ему не придется лезть на стену, когда придет его время “расцвести”.             Вторая хуже, но тоже вполне правдоподобная. Может быть, Игнаци поддался менее разумной форме искушения и вступил в связь с кем-то, без практичных размышлений о будущем.       Этого вполне можно было бы ожидать, не все ведь омеги до конца осознают, куда это приведет.              В комнате пахло. Но Кармен никогда не отличалась особым талантом в умении различать запахи. Максимум что могла, это отличить едва уловимый омежий флер от альфьего.       И сейчас в их общей спальне не пахло альфой.       А Милланд был тем не менее крайне пристыжен появлением Кармен. Он натягивал одеяло до самого носа непослушными руками и избегал смотреть на промокшую под проливным осенним дождем соседку по комнате. — Ты чего такой? — Никакой я не “такой”, — ворчал он и прятал глаза.       Кармен приблизилась.       Догадки становились болезненнее. — Ты был с кем-то? — сощурилась она.       Нет, конечно же Кармен не стала бы осуждать его, даже если бы застала с раскинутыми ногами под кем-нибудь из мальчишек в их общей спальне. Вообще стыдить кого-то за его природу она считала низким.       Но Игнаци честно замотал головой, очень резко и быстро. — Не был, и здесь все равно пахнет? — удивилась она и с размаху уселась на его кровать.       Мокрые юбки зашуршали и ненавистно облепили щиколотки. Эти ужасные многослойные дамские одеяния — единственное правило школы, которое она не в состоянии была нарушить, ведь каморничий упрямо отказывался выдать ей мальчишечью форму.       От ее комментария и бесцеремонного приближения юноша сжался сильнее и его щеки предательски покраснели.       «Милый. Как девчонка,» — подумалось ей, но Кармен быстро отогнала эту мысль. — Выглядишь так, будто согрешил, и не один раз, и очень усердно, — на ее губах зацвела хитрая усмешка.       А на щеках Милланда расцвел самый глубокий покаянный стыд. — Я просто… познакомился кое с кем… ничего такого… — бормотал он сбивчиво.       О! Вот и вся правда! Ее юный малоразборчивый в сердечных делах сосед наконец заметил, что альфы не так уж плохи и даже провел время в комнате с пользой и удовольствием для своего тела! Весьма похвально. Наконец-то он ведет себя так, как полагается пятнадцатилетнему в период предшествующий “цветению”. — Кто он? Альфа? Из нашего класса или постарше? — Кармен любопытно опдалась вперед.       Ну вот, наконец-то с ним можно посплетничать о мальчишках, обсудить, кто и куда непрошенно совал руки и языки, а то и вовсе — пожаловаться.       Но почему-то Игнаци не разделил ее энтузиазма. Его глаза стали мокрее, а щеки раскраснелись до неприличия. Впрочем, этого ведь и стоило ожидать от мальчика, который утверждал, что не планирует беременеть до конца школы и мечтает как можно скорее вернуться к своему совсем не омежьему увлечению — картографии.       Кармен хмыкнула. — Что вы делали? Где? Тебе понравилось? Он хорош? Был с тобой бережен и ласков, как полагается джентльмену? — Кармен была уверена, что ее глаза горели любопытством в тусклом свете единственного свечного огарка. — Я не делал ничего… ни с кем…       Но ведь в комнате определенно пахло чем-то плотским!       Кармен опешила. — Ты же сказал, то познакомился с кем-то! — настаивала она, заваливаясь на его одеяло локтями.       Игнаци отвел взгляд куда-то в темноту. — Это не значит то, что ты подумала, — он наконец позволил себе легкое раздражение в голосе. — А что же значит?       Он помолчал. Довольно долго, как для простого вопроса. — Этот человек… он был добр ко мне, когда мне стало дурно в коридоре. Понимаешь, все эти альфы и запахи, и я просто…       Кармен вопросительно посмотрела не него снова. Теперь она переставала понимать происходящее в его голове и в этой комнате вообще. — Он был очень мил, — продолжил Игнаци. — Говорил со мной, и был совсем не таким, как альфы… — То есть?       Альфы могут, конечно, быть милыми. Взять вот к примеру Кристиана из выпускного курса. Он мил. Вежлив. Его сколько ни провоцируй, он никогда не распускает руки и не отпускает сальных комментариев. Но это скорее исключение из правил. — Думаешь, это тот самый? — прошептала Кармен. — Когда у тебя все начнется, хочешь быть с ним? Я могу это устроить, только скажи!       Игнаци отрицательно покачал головой. — Когда все начнется, он был бы последним, кто согласится быть здесь…       Вот тут в голове Кармен все окончательно перестало укладываться. Даже улыбка сползла с губ.       Альфы с удовольствием пользуются слабостью чужого тела. Хорошо, ладно, может, не всегда именно “пользуются”, но в период хоти любой из них согласится “помочь невинному цветку распуститься”.       От собственных мыслей она с даже поморщилась. — Он не захочет быть с тобой, потому что — что?       Игнаци спрятал лицо в ладонях и выдавил совсем горько: — Потому что он не альфа. И не бета даже. И у него есть партнер. И он…       «Омега», — додумала вместо него Кармен.              Омега Игнаци Милланд. Открыл собственное желание. Возможно впервые в жизни. Потому что с ним поговорил в школьном коридоре. Другой омега?       Странно.       Совершенно странно.       Так разве бывает? Нет, ну бывает, конечно, наверное. И из этого обычно не выходит ничего хорошего. — Я тебя правильно поняла?.. — совсем осторожно, одними губами.       Игнаци не показал лица. — Ты знаешь Прескотта?       Прескотт. Из выпускников. Одноклассник Кристиана. Омега, один из совершенно немногих, кому удалось удержаться в школе, и претендент на диплом с отличием и на сдачу научной работы в конце своего обучения.       Кое-что о Прескотте Кармен все же знала. Хотя, по всей видимости, недостаточно.       Кто вообще этот Прескотт и что сделал с этим идеальным мальчиком? — Допустим, знаю? — протянула она непонимающе.       Прескотт, Прескотт… Не тот ли Прескотт, который ходит под ручку с президентом студенческого совета Бергманом?       Не тот самый, который сын благородного государственного советника?       Тот самый Харнес Прескотт, к которому не смеет подойти ни один альфа, и который светится от счастья, потому что закончит школу через пару месяцев и станет мужем завидного альфы, нарожает ему кучу миловидных отпрысков и будет заведовать домашними делами в особняке чиновника Бергмана? — Вот, — сообщил одним словом Милланд. Как будто все ее догадки сообщил именно он, а не Кармен додумала все сама.       Она не задумываясь улеглась поверх одеяла, и Игнаци ошарашенно замотался в оставшуюся ему часть постельного атрибута и продолжил прятать руки где-то глубоко под ним. — То есть как? — Кармен открыла рот в удивлении. — Ты, Милланд, рукоблудил здесь, думая О НЕМ?!       Он напуганно уставился на нее округленными глазами. — Да тише ты! — зашипел он.       Как будто Бог подслушивает его исповедь за дверью.       Смешной Игнаци Милланд.       Даже ведь если бы он и вправду провел ночь в компании другого омеги — пока не можешь забеременеть от него, это не такой уж серьезный грех. Так, юношеская шалость, не более. Покаешься на воскресной службе отцу Фредерико, отработаешь пару послушаний и Бог простит.              Но стоп.              Игнаци, который святой, Милланд, серьезно, думал о Харнесе, который весь такой идеальный омега, Прескотте, трогал себя, и теперь неимоверно стыдился этого?       Милый. Дьявольски.       Кармен пододвинулась ближе и уложила голову мокрыми волосами в чужую подушку.       Игнаци посторонился.       Почему-то даже стало его жаль. Немножко совсем.       Надо же, в школе переполненной альфами всех возрастов и комплекций, его угораздило возжелать омегу. Смех да и только.       Кармен перебросила руку через живот Милланда. — Я слышала, что так бывает. Некоторые делают так. — Ты расскажешь святому отцу? — грустно пробормотал он.       Кармен хмыкнула. Ну допустим, расскажет. И что? Ей простят все ее побеги из школы и аннулируют двойки за плохо написанные сочинения? Конечно же нет. К тому же, самого Милланда начнут порицать и таскать по внеклассным занятиям то к одному наставнику, то к другому, а то и вовсе сообщат его родителям о таком постыдном увлечении. А самой Кармен никаких бонусов это не обещает. — Не расскажу, — пообещала она.       Честно.       Не потому даже, что ей нет в этом выгоды. Но потому, что кто как не она сама, “неправильная” по праву рождения, может понять другого.       Может, он просто запутался в самом себе.       Может, и вправду, впервые в жизни почувствовал что-то к кому-то — безвредное совсем.       Кармен зевнула. Все же холодная ночь за городской конюшней и позднее возвращение через стену под ноябрьским дождем выбили из нее все силы.       С альфой было хорошо, это бесспорно.       Но и сейчас обнимать вот так Игнаци Милланда тоже было весьма недурно. Может, даже в чем-то лучше, чем изгибаться под кем-то другим.       Трепещущий смущенно омега, прячущий свои руки, очевидно, в следах собственного рукоблудия — было в этом что-то будоражащее, но не так сильно, чтобы продолжить тревожить его расспросами. Все равно ведь не расскажет, в каких позах он представлял этого своего Харнеса, пока трогал себя.       Но подумать об этом стоило бы… Может быть, завтра в купальне, или как-нибудь в другой раз.       Кармен позволила себе уснуть вот так, почти свисая в чужой кровати.       И Милланд не прогонял ее. Будто собственное признание в середине ночи выбило из него остатки сил окончательно.