мы так прекрасны

- Хей, - выдохнул Шейн, внимательно и мягко вглядываясь в его лицо. - Доброе утро. Все хорошо, кошмаров не было? Ты жутко ворочался. С его стороны было нечестно смотреть Илье прямо в глаза с утра пораньше, говорить этим густым, как топленое молоко, голосом, пахнуть идиотским органическим шампунем и самим собой. - Нечестно, Холландер, - промычал Илья, с трудом разлепив губы, и не постаравшись ни над одним английским звуком в предложении. Твердая круглая "р" соскользнула с его языка и повисла раскатом грома в воздухе. - Задавать мне скучные вопросы, когда я еще даже не проснулся. Очень нечестно. - Илья, кошмары? - настоял Шейн, улыбаясь. Он и сам уже догадался, что все хорошо, но не мог просто отбросить свою дотошность в сторону. Илья чмокнул губами, пытаясь вспомнить остатки уплывающего сна. - Нет-нет, Холландер, я стонал, потому что мне снилось, как я трахаю своего мужа. Его самую потрясающую задницу в этой стране. - Придурок, - засмеялся Шейн, - во-первых, я сказал, что ты ворочался, про стоны не было ни слова, ты придумал это сам. - Бу-у-у. Скука. Ты скучный. Зануда. - Во-вторых... Только в этой стране? Илье потребовалась секунда, чтобы понять, о чеи он говорит. Он приподнялся на локтях, чтобы окинуть Шейна неверящим взглядом. - Что я слышу? Моему маленькому прекрасному мужу не хватает похвалы? - Заткнись, - закатил глаза Шейн и порозовел так, что румянец пополз к ушам. - Это была просто шутка. И я никаким образом не маленький. Илья перевернулся, навис над ним, как хищник, с восторженным удовольствием отмечая, как Шейн завороженно прикусывает губу. В грудь Илье уперлись теплые руки, но Шейн не пытался даже сделать вид, что отталкивает его. Он просто хотел касаться. - Мой маленький, - выделил Илья, наклоняясь к уху Шейна, - муж волнуется, но это не нужно. Глупо. У него самая прекрасная задница во всем мире. Моя любимая. Дыхание Шейна сбилось, руки на груди Ильи дрогнули. - Идиотское построение предложения, - надменно сказал он, - твой мозг по утрам работает даже хуже, чем обычно. Илья рассмеялся и поцеловал его в нос. Шейн жалобно потянулся к нему, но Илья помотал головой. - Я не собираюсь целоваться с тобой, пока не почищу зубы. Я вчера пил, и во рту у меня сейчас по ощущениям полная куча дерьма. - О, теперь тебя это останавливает, - недовольно выдохнул Шейн, и, пробежавшись пристальным взглядом по лицу Ильи, вдруг надавил руками на его плечи. Илья полностью лег на него - теплого, вкусно пахнущего, - и, конечно, не мог не спросить: - Моему маленькому мужу не тяжело? - Заткнись, блядь, я такой же хоккеист, как и ты, - огрызнулся Шейн и рывком перевернул их обоих набок. Потом он повозился и сполз чуть ниже, удобно утрамбовываясь в руках Ильи и утыкаясь носом ему в ямку между ключиц. Илья гладил большим пальцем его лопатку, его кожу, до того нежную, словно Шейн родился вчера и не успел по-настоящему столкнуться ни с ветром, ни с грубыми тканями, ни с чужими руками, ставящими синяки. Холландер в руках Ильи был восхитительно упругий, каждая его мышца напрягалась, когда он ерзал, и проминалась, когда он пытался крепче вжаться в Илью. Его пушистые после сна волосы немного щекотали Илье шею. Его веснушки, казалось, перебегали по его телу с одно места на другое, как ягнята на пастбище. Илья мог до бесконечности перечислять какие-то телесные мелочи, которые ему нравились в Холландере. О нетелесном он говорить не мог - это было только его, личное. Это он оставлял для себя. Эту дуальность самого беспокоящегося и добросердечного человека в мире с самым острым языком. То, как Шейн всегда волновался о его душевном состоянии. То, как Шейн всегда ему язвил. То, как Шейн всегда хотел его в своей жизни. То, как Шейн пытался этого не показывать. Его Шейн, весь сотканный из черного и белого, никаких полутонов, весь для него, открытый как на ладони, возьми, смотри, забирай. Мысли Ильи уплыли куда-то в прошлое. Что бы он сказал тому двадцатилетнему Илье Розанову, который зло давился непонятной смесью чувств, когда на каждом спонсорском мероприятии видел его - идеального мальчика, наглухо закрытого на все пуговицы, смотрящего влажным взглядом Бэмби прямо на Илью? Что было чувствовать ему - совсем еще пацану, - когда каждую важную веху в своей жизни он проходил один, но не был полностью одиноким, ведь Холландер шел по тому же пути? Что ему было думать, когда вечное "Холландер, Холландер, Холландер" преследовало его во всех послематчевых интервью, во всех статьях, в фанатских кричалках и роликах на ютубе? Что надо было сделать, чтоб перестать так отчаянно к нему тянуться, чтобы прекратить это уродливое, полное липкого ужаса, непреодолимое прекрасное тяготение? Илья не знал. Но он бы многое хотел сказать тому растерянному злому пацану. Он бы сказал ему: "Вы - одно целое. В конце концов, это всегда были только вы вдвоем, и если идиотский мир пытался поставить вас друг против друга, то только потому, что вы единственные в своем роде, и никто другой не знал, что с вами делать. В вас нет ни едной общей черты, но вы одинаковые. Вы вылеплены разными руками из одного куска глины. Ваши тела просто чувствуют это лучше вас самих, они помнят, как были одним целым, и все время стремятся снова вернуться в это состояние." Да, он бы так сказал, пусть это и смертельно слащаво и тупо, но двадцатилетний Илья не стал бы смеяться. Только сглотнул бы свой извечный колючий ком в горле, и снова поискал глазами ту самую фигуру с идеальной осанкой, которую искал всегда. Шейн глухо застонал, вырывая Илью из размышлений. - Это нечестно, - прошептал он ни с того ни с сего, уязвленный, и поднял лицо вверх, к Илье. - Я хочу, чтоб ты пошел, почистил зубы, и мы нормально поцеловались. - Окей. - Ну нет, - Шейн вцепился в него, - еще я хочу, чтобы ты никуда не уходил. Хочу, чтобы лежал тут, вот так, все утро. Господи, как это глупо. - Очень глупый, - мягко согласился Илья, скользя пальцами по его линии позвоночника, - а еще очень нервный, очень зажатый, очень... - Заткнись, - Шейн больно ткнул его в бок. - Буквально никто не спрашивал. - Собирался сказать "очень сексуальный", но теперь молчу. - Очень раздражающий, - закатил глаза Шейн, и сухо поцеловал его в подбородок. Илья пропустил черные мягкие пряди между пальцами и легко помассировал ему кожу головы. - Иногда я до сих пор не понимаю, - сказал вдруг Шейн задумчиво, - почему все сложилось вот так. Почему у нас есть мы - по-настоящему. Мне кажется где-то внутри меня до сих пор живет версия Шейна, у которой ломит кости от тоски по тебе. А когда-то, еще раньше, я даже не знал, что люблю тебя, не был уверен вообще ни в чем. Это странно. - А, - хрипло ответил Илья и прочистил горло, стараясь не выдать того, что примерно об этом же он думал минуту назад. - Не странно. - Наверное, - нахмурился Шейн. - Наверное в итоге, несмотря на это вечное, раздутое до невообразимых масштабов, соперничество, несмотря на то, насколько мы разные, мы не смогли бы закончить по-другому. Мы вместе, как мужья - с нашей историей это странно, но это и закономерно. Дуальность, да? - Хватит читать мои мысли, - зарычал Илья, щипая его за бок. - И вообще, твое построение предложений тоже хромает, Мистер Грамматика. - Извините, Мистер Злопамятность, - Шейн закатил глаза и улыбнулся, - я не привык пытаться облечь сложные, полуэфемерные вещи в слова. - Да, ты привык получать от тафгая по башке. Шейн укусил его. Илья завопил так громко и театрально, как только мог, просто чтобы послушать, как его муж смеется. - Иди чисти зубы. У тебя ровно две минуты. Потом возвращайся ко мне. Илья обхватил его притворно строгое лицо руками и, не зная куда деть мучительную нежность, бережно поцеловал в лоб. - Я бы и не смог не вернуться, - сказал он уже на пути в ванную. - Я всегда возвращаюсь, но только к тебе. В стаканчике стояло две зубных щетки. На угол зеркала был наклеен крохотный стикер с собакой в солнечных очках. Все тело Ильи было наполнено легкой и звенящей радостью предвкушения. День обещал быть по-настоящему хорошим