шмон

      За окном уже смеркалось, где-то ревел мотор старенькой лады, где-то лаяли собаки. Несмотря на поздний час, в кабинете было душно, и стоял крепкий концентрат табака, кофе да пыли. Сверху свисала одинокая лампочка еще с советских времен, что еле-еле освещала рабочее место. На рабочем месте, кстати, царил полный кавардак вместе с грязными кружками и разбросанными мультифорами. Уже не соображая от слова совсем, Александра Андреевна рылась в глухаре, что ей по доброте душевной подкинул коллега. Глаза итак слипались, но она чисто на волевых продолжала работать, отвлекаясь лишь кофе налить и переодеть юбку на брюки. Получалось ровным счетом нихуя. От обиды и отчаяния Саша сняла очки и рухнула как подкошенная головой на руки.       Весь день считай убила впустую. Нихера не сходится, нихера! Казалось бы, на восьмой раз перечитывает, че еще то там можно найти? А нет, надо еще минимум раз пять дело перечитать, чтоб понять эту галиматью. Хочется пиздануться хорошенько пару раз головой, чтоб мозги на место встали, да только не поможет. Что в лоб, что по лбу.       — Вот и че делать? — Саша со стоном поднимает голову и упирается взглядом в икону божьей матери и календарь за 2008 год с полуголой моделью. Те ей не отвечают. — Вот и я не знаю..       Спустя считанные минуты у Саши, кажется, начинается и мигрень, и зуд в жопе одновременно после того, как к ней в кабинет приводят несостоявшуюся кладменшу и пихают на стул под усталое «заебала, бля, не рыпайся»       Перед Сашей оказалась натуральная картина маслом. Шкапа, что имела миловидную внешность и сволочной гонор, развалилась напротив Штефановой, откинулась на спинку и скрестила руки на груди. Курлявые волосы, перетекающие из кольца в кольцо, окаймляли вальковатое лицо, в ушах и на пальцах рыжье сплошь и рядом, замочек накрахмаленной блузки ели сдерживается от того, чтобы лопнуть на две части. Одним словом — бестия.       Гражданка начальник же явствует перед глазами во всей красе. Форма стремная, по которой Стася зондирует вскользь, полумертвое выражение лица и что-то типа отчаяния. Первый раз что ли? Молодая совсем, зеленая, по притонам поди еще не ездила и знать не знает, че в таких местах делают с ментенышами.       В Васильевой просыпается интерес. Такой, знаете, шкурный.       — Следователь Штефанова Александра Андреевна, — голос сразу же приобрел железные профессиональные нотки — вы задержаны в подозрении в двести двадцать восьмой статьей УК РФ часть один. Прошу вас добровольно выдать предметы, документы или ценности, которые могут быть важны для дела. Если вы честный человек, то вам скрывать нечего, и я не буду вас задерживать.       В ответ ей лишь щерят зубки на подобии оскала да нос картошкой повыше задирают.       — Развелось вас по Москве, рожи беспредельные. — от этого захотелось проехаться по рябой щербастой морде. Скулы свело.       — Прошу вас добровольно выдать вещи, иначе я имею право провести личный досмотр.       — Этож откуда у вас такое право без понятых? Вот все вы такие, лягавые. — ластва в каблучке закидывается на другую. От такой наглости Саша аж оторопела. Вспомнились слушки от вокзальных — людей самых честных правил, между прочим — как они ласково и любезно отзывались о «рыжей соске» с «мерзопакостным» характером.       — Представьтесь пожалуйста. — по тону и не понять, что прямо сейчас Александра Андреевна взорвется нахуй.       — Васильева Анастасия Андреевна. — а Стасе до фени вообще, у нее появилась своя задачка со звездочкой. Ей дико захотелось поднять на ры-ры сыскарку. Она серьезная такая сидит, кибатурит, черкает что-то, кусает кончик ручки, окуляры поправляет. Такому фарсу Васильева умилилась буквально на секундочку, подалась вперед и завела руки за спину. — Гражданин начальник, ну неужели никакого снисхождения к милой даме у вас не будет?       Мурло упало на папки, завитушки рассыпались по столу, острый ноготок проходится по переносице и подцепляет очки. Саше захотелось отоварить ее хорошенько, чтоб искры из глаз полетели. Она отвлекается, как может, а раздражение зудит аж в ушах. Особенно руки чешутся. К этому привыкнуть давно пора, не первый год работает все же, но кипящая кровь подстегивала к азарту.       Штефанова, с порывом заправского маньяка, подлетает сзади стула, с каким-то диким ражем жмет к себе и берет на легкий удушающий, так, для профилактики. Папка с очередными бумажками на очередного придурка шлепается о пол. Хоть капли рациональности сейчас нет. Их все слизала до блеска Васильева.

***

      Грудь неприятно вдавливается в стену, замочек блузочки давит, в щеку упирается шершавая побелка — при великом желании можно даже рассмотреть графика работы участка.       — Я тебя еще раз говорю, вываливай. — рука рывком переместилась со спины. Если раньше она вдавливала корпус со всей дури, то сейчас пальцы вцепились клешнями в шею.       — А я не сучка ментовская, чтоб мусору шестерить.       Сзади раздается лишь озлобленный рык «сука». Можно позавидовать тому, как лихо руки заворачиваются под напором следачки. На запястьях щелкнули наручни, ноги широко расставлены. Почти как по методичке, Штефанова начинает личный досмотр. Буквально на мгновение зарывается в кудри на загривке, сдавливая, и начинает усердно шмонать, впечатавшись сверху, чтоб наверняка.       Прямо сейчас Стася вылитый уж на сковородке, настолько эти руки вымогают гнуться в бараний рог тело и зло рычать глотку. Запихать бы, блять, кляп еще, чтоб не несла хуйни. Когда Саша спускается к бюсту, она, не церемонясь, загоняет царги по самое не балуй. Роется с особым пристрастием, даже не обращает внимания на то, что проезжается по соскам.       Рык с каждым таким проездом перерастает в ебаный скулеж, Васильева выглядела растеряно, возбуждённо, абсолютно по-женски сексуально и так зависимо. Сука, это самое натуральное блядство. Саша же это замечает когда откидывается чуть назад, и обнаруживает под руками уже не оголтелую суку, которая готова была рвать и метать, а просящую лайчонку. Лайчонку, что уже не так активно сопротивляется следствию, покорно стоит без поддержки, поджав коленки, и юлит задницей. Оторопев в моменте от такого, следачка на пробу отоваривает пару раз ладонью по промежности, от чего скулеж становится воем.        Не шевеля мозгами ни одной лишней минуты, Саша зажимает прелки и двумя пальцами проскальзывает во внутрь. Голова Стаси откидывается назад, опираясь на плечо, меж тел даже зазора не осталось. В голове буквально на секундочку проскальзывает фантазия, где Стасю можно без зазрения совести кусать, целовать, грызть, сожрать все с головой, придушить, навалиться сверху, вжать тело в любую поверхность, сжать потуже кудри в руке. Можно размусолить помаду и тушь по влажному красному лицу, прям как в самом мерзком пореве, вмазать по щекам за каждое «мусор», «мент поганый», «сука красноперая» и тд. Но это все шальная секундочка.       Браслеты щелкнули, на их месте теперь пальцы непосредственно Саши. В них Стасей вертели только так, от чего необъяснимое тепло разлилось по жилам. Сейчас Штефанова нашаривает растежку юбки, залезая под нее, и впивается во внутреннюю сторону ляжки одной рукой, другой - сдавливает шею, оставляя мелкие царапки. Васильева с довольным мычанием натурально дуреет: глаза закатываются, тело начинает сводить судорогой и появляется легкость. Не соображая, она стихийно-интуитивно дергает ремень на шкефах, борется с ширинкой и наугад лезет под трусы. Саша что-то пыхтит, сопит, покрывается слоем пота от этой случки, пока ей пытаются раскосо дрочить. Быстрый и жесткий спазм от оргазма скручивает в три погибели, заставляет душить с недюжей силой, сдавленно выть.       Вытаскивая руку из брюк Стася с блядушным выражением лица вываливает язык и вылизывает пальцы в сперме. Как сука последняя. Ну и пиздец.