Пока горят звёзды

За пять лет до начала Войн клонов. 27 году ДБЯ. Планета Бракка не имела рассветов. Только серый, гнойный перелив, когда солнце — тусклый карлик — выполз из-за горизонта кислотной промышленной дымки. Воздух пах окисью металла и дешевым синт-топливом. Этот запах был первым, что запомнила Селестия Тойсс. Вторым — крик. Она проснулась за час до сигнала фабричной сирены, как всегда. Тело ныло от холода: тонкое одеяло не спасало в промозглом утре, а обогреватель в конуре, которую они с отцом называли «домом», сдох еще два стандартных месяца назад. Она села на ржавой койке, и позвонки хрустнули сухим, стариковским звуком. Восемнадцать стандартных лет. А ощущение — будто она уже пережила две жизни. И обе — дерьмовые. В углу комнаты, на продавленном матрасе, храпел отец. Бутылка дешевого корускантского пойла, которую он где-то раздобыл, валялась рядом, пустая. Запах перегара смешивался с вонью немытого тела и вечной кислотой планеты. Селестия сжала челюсти до скрежета. Ей хотелось пнуть его. Сильно. Чтобы ребра хрустнули, как та старая посуда, которую он разбил вчера в приступе ярости. Но она сдержалась. Ударить его — значит разбудить. Разбудить — значит получить ответный удар. А ей сегодня нужно было работать. Нужно было выжить. Она бесшумно, с грацией хищника, скользнула к тайнику под половицей. Там, завернутый в промасленную тряпку, лежал ее неприкосновенный запас: три пайка армейского рациона, украденных два месяца назад с разбитого транспорта. Она взяла один, спрятала в карман куртки. Сердце кольнуло привычной, тупой болью. Мать учила ее делиться. Мать говорила, что жадность — это путь к тьме. Мать умерла, когда ей было восемь, и мир доказал, что доброта — это роскошь, которую могут позволить себе только сытые. Воспоминание вспыхнуло ярко, как вспышка бластера. Ей восемь. Она сидит на коленях у матери, которая кашляет кровью в грязный платок. В комнате темно, потому что отец пропил деньги на оплату света. Мать гладит ее по коротким, еще детским волосам. «Селестия, — шепчет она, голос слабый, как ветер в пустошах. — Не позволяй им сломать тебя. Не позволяй им забрать твой свет». Селестия не понимает. Она хочет спросить, кто «они». Но мать заходится в кашле, и на губах выступает алая пена. Через три дня ее не станет. А «они» так и не придут. Никто не придет. Только отец, который в день похорон пропил последние кредиты на гроб и закопал ее тело в пластиковом мешке за заводом. Селестия моргнула, прогоняя видение. Хватит. Прошлое — это груз, который тянет на дно. А она не собиралась тонуть. Она натянула потертую куртку из рептилоидной кожи, проверила нож в голенище сапога. Оружия дальнего боя у нее не было — слишком дорого, слишком заметно. Но ножом она владела так, что могла перерезать горло раньше, чем жертва успеет моргнуть. Этот навык отточили годы работы в порту, где «несчастные случаи» случались часто, а законы Республики были пустым звуком. Взглянув в треснутое зеркало, она увидела свое отражение. Бледная, худая, с острыми скулами и темными кругами под глазами. Короткие каштановые волосы торчали в разные стороны — она сама обстригла их год назад, чтобы не мешались в драках. Глаза — темно-карие, почти черные, смотрели холодно и цепко. Опасная красота — так сказал бы кто-то, кто не знает, что за этой красотой скрывается. Но те, кто знал, обходили ее стороной. Потому что за этой красотой скрывалась хищница. Она выскользнула из конуры, даже не взглянув на отца. Пусть дрыхнет. Может, сегодня ему повезет, и он захлебнется собственной блевотиной. Было бы меньше проблем. Улицы Бракки были заполнены тенями. Неоновые вывески дешевых баров и борделей мигали, создавая калейдоскоп грязных цветов. В воздухе висела ругань на разных языках и запах дешёвого жареного белкового концентрата, который торговцы упорно называли едой. Селестия шла быстрым шагом, держась ближе к стенам. Глаза сканировали толпу: вот группа хаттовских головорезов, вот парочка спивающихся рабочих, вот — внимание — двое в мантиях. Она замерла, вжавшись в нишу между мусорными контейнерами. Сердце пропустило удар. Джедаи. Фигуры в коричневых одеяниях, с капюшонами, скрывающими лица, шли через площадь, и толпа расступалась перед ними, как вода перед кораблем. Селестия сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. В висках застучала кровь. Ей семь. Она играет с Айроном на развалинах старого завода. Айро — крупный, добрый мальчик с вечно испачканным лицом и наивными глазами. Он верит, что однажды они улетят с этой планеты. Он верит, что галактика — это место чудес. Селестия смеется над ним, но в глубине души тоже хочет верить. Потом приходят они. Люди в мантиях. Они говорят, что Айрон «особенный». Что у него высокий уровень мидихлориан. Что он пойдет с ними, чтобы стать джедаем и помогать людям. Айрон сияет от счастья. Он обнимает ее на прощание и шепчет: «Я вернусь за тобой, Селли. Я сделаю галактику лучше». Он уходит, держа за руку одного из них. И больше она его никогда не видела. — Слышь, красотка, пялишься на этих ублюдков? — хриплый голос вырвал ее из воспоминаний. Рядом стоял мужик в промасленной куртке, с механической рукой и гнилыми зубами. Один из местных бандитов, промышляющих вымогательством. Селестия медленно повернула голову, и ее лицо стало абсолютно пустым. — Тебе чего, кусок мяса? Мужик осклабился. — Языкатая. Люблю таких. Может, договоримся? Я заплачу, ты… Он не договорил. Селестия сделала шаг вперед, и в ее движении не было угрозы — было обещание. Она оказалась вплотную к нему, и он увидел ее глаза. Увидел пустоту. Холод. Тьму, которую она носила внутри. Он попятился, споткнулся о ящик и упал в грязь. — Вали, — коротко бросила она. — Пока я не решила, что твоя механическая рука стоит дороже, чем твоя жизнь. Мужик поднялся и убежал, даже не оглянувшись. Селестия сплюнула на асфальт. Идиоты. Они видели только худую девчонку. Они не видели того, что скрывалось внутри. А внутри, глубоко, в самой темной части ее души, жила сила. Сила, которой она боялась. Сила, которая однажды, когда ей было двенадцать, впечатало обидчика в поверхность со всей дури, просто потому что он замахнулся на нее ножом. Она не знала, как это сделала. Она просто захотела, чтобы он отошел от нее. И он отошел. Ударившись об стену и упав, как сломанная кукла. После этого она поклялась себе: никогда. Никогда не использовать это. Никогда не позволить никому про это узнать. Джедаи уже скрылись из виду. Селестия выдохнула, заставляя мышцы расслабиться. Она направилась к порту. Сегодня была работа. Сегодня нужно было забрать «посылку» у контрабандистов и доставить ее клиенту. Платили хорошо. Риск — еще лучше. Риск помогал забыть. Забыть, что она одна. Забыть, что мать умерла, отец — чудовище, а единственный друг, который у нее был, ушел в светлое будущее, оставив ее в этом гребаном аду. Она шла по выцветшим каменным плитам, припорошенным тонким слоем песка, и в голове крутилась одна мысль: «Республика гнилая. Джедаи — бездельники. А галактика — это место, где выживает только тот, кто готов марать руки.» Селестия Тойсс была готова. Она была готова ко всему. Кроме одного — встречи с тем, что таилось в ней самой. Но эта встреча рано или поздно случится. И она это знала. Впереди загудел грузовой спидер. Начинался новый день на Бракке. День, полный дерьма, лжи и крови. И Селестия была его частью. День тянулся бесконечно, как дешевый синт-пластырь, который отдирают медленно, волосок за волоском. Селестия встретила контрабандистов в условленном месте — на развалинах старого завода по переработке хрома, где ржавые фермы напоминали скелеты доисторических чудовищ. Коротышка-тви’лек по кличке Зеленый передал ей герметичный кейс, даже не взглянув в глаза. — Тут на полторы штуки, — прошепелявил он, косясь по сторонам. — Если вскроешь — сдохнешь раньше, чем успеешь пожалеть. Там нейтронная начинка. Хозяин не любит, когда его дерьмо нюхают без спроса. — Засунь свои предупреждения себе в задницу, Зеленый, — огрызнулась Селестия, пряча кейс под куртку. — Я не первый год на этом корыте. Если бы я хотела сдохнуть, я бы уже давно перерезала себе глотку своим же ножом. Тви’лек оскалился — не то улыбнулся, не то показал, что зубы у него все еще есть. — Дерзкая сучка. Смотри, чтобы дерзость не стала твоим некрологом. — А ты следи, чтобы жадность не стала твоим, — парировала она и растворилась в лабиринте ржавых труб, даже не обернувшись. Доставка прошла гладко. Клиент — толстый, потный дуро из Внутреннего Кольца — принял товар, отсчитал звонкие кредитки и даже не попытался торговаться. Селестия ненавидела таких. У них были чистые руки, полные животы и пустые глаза. Они никогда не знали, что такое голод. Что такое холод. Что такое смотреть, как мать умирает, потому что у тебя нет кредитов на лекарство. Мать лежит на продавленном матрасе. Ее кожа серая, как бетон стен. Она пытается улыбнуться, но губы дрожат. Селестия, восьмилетняя, держит ее за руку и шепчет: «Я найду деньги, мама. Я украду. Я убью. Только не уходи». Мать качает головой. «Нет, маленькая. Не становись монстром. Обещай мне». Селестия обещает. Мать уходит. А мир не прощает обещаний, данных умирающим. Селестия выругалась сквозь зубы, засовывая кредиты в потайной карман. — Чтоб вас всех хатты трахнули в глотку, — пробормотала она, выходя из здания. — Чтоб ваши богатства сгнили вместе с вашими кишками. День незаметно уступил место вечеру. За это время она успела провернуть еще две халтуры: помочь местному механику с ремонтом дроида — тот расплатился едой и дешевым топливом для горелки, — а затем снять с разбитого на свалке спидера несколько уцелевших деталей. Если повезет, завтра на рассвете она успеет сбыть их раньше, чем проснется местная шпана. К закату Селестия вернулась в свою конуру — грязная, вымотанная, с ломотой в пояснице и стойким металлическим привкусом во рту. Отец был трезв. Это было хуже, чем пьяный. Он сидел за столом, сжимая в руке дешевый нож — тот самый, которым он очищал найденные на свалке кабели от оплетки, когда она была еще ребенком. Его глаза, мутные, с лопнувшими сосудами, смотрели на нее с ненавистью, которая копилась годами. Десять лет с момента смерти матери. Десять лет он винил ее. Десять лет он ждал повода. — Где деньги, сука? — его голос был низким, хриплым от алкоголя и злобы. Селестия замерла в дверях. Сердце забилось где-то в горле. — Нет денег, — ровно ответила она. — Сегодня был плохой день. — Врешь, — он поднялся, и стул с грохотом упал на пол. — Ты всегда врешь. Как твоя мать. Шлюха. Умерла и оставила меня с тобой. Внутри что-то оборвалось. Теплое, хрупкое — то, что она пыталась сохранить, несмотря ни на что. — Не смей говорить о ней, — голос дрогнул, но она выпрямилась. — Ты не имеешь права. — Я имею право на все! — заорал он и бросился на нее. Нож сверкнул в тусклом свете лампы. Дальше все было как в замедленной съемке. Инстинкты, отточенные годами выживания, включились раньше, чем мозг успел обработать угрозу. Она уклонилась, чувствуя, как лезвие прорезает воздух в миллиметре от ее лица. Ее рука метнулась к голенищу сапога. Свой нож. Старый, зазубренный, с рукояткой, обмотанной изолентой. Она не хотела. Клялась матерью, она не хотела. Но тело двигалось само. Удар. Вход под ребра. Выход наружу. Отец захрипел, выронил нож и схватился за рану. Кровь — темная, почти черная — хлынула между пальцев, заливая грязный пол. Он посмотрел на нее. В его глазах не было боли. Только удивление. И, кажется, облегчение. — Ты… — прохрипел он, оседая на колени. — Всегда была… как она… — Заткнись, — прошептала Селестия, пятясь к стене. Ее трясло. Руки дрожали. — Заткнись, заткнись, заткнись… Он упал лицом в лужу крови. Захрипел. Затих. Селестия стояла и смотрела. Минуту. Две. Пять. Время текло, как смола. А потом она выдохнула — и мир снова пришел в движение. — В Бездну тебя, старый ублюдок, — выдохнула она, и голос сорвался на всхлип. — К хаттам эту планету… к хаттам эту жизнь… к хаттам все! Но времени на истерику не было. Она знала это. Эта конура уже перестала быть убежищем. Если она хотела дожить до рассвета, нужно было исчезнуть. Селестия металась по комнате, как загнанный зверь. Схватила старую сумку, запихала туда документы — поддельные и настоящие, несколько смен белья, пайки, аптечку. Кредиты, что заработала сегодня. Нож, вытертый о штанину отца. Маленький голографический снимок матери — единственное, что осталось от прошлой жизни. Она выбежала в ночь, даже не оглянувшись на тело. Бракка провожала ее воем сирен и запахом гари. Порт. Грузовые доки. Тысячи контейнеров, ящиков, кранов и спидеров. Селестия пряталась в тенях, высматривая цель. Ей нужен был корабль. Любой, который улетит прямо сейчас. Она не умела пилотировать — никогда не покидала эту проклятую планету, никогда не сидела за штурвалом. Но она умела прятаться. Умела ждать. Умела выживать. Грузовой транспорт «Туманный Странник» — старый, потрепанный YT-1300 с облупившейся краской- готовился к взлету. Погрузка шла полным ходом, дроиды сновали туда-сюда, а пилоты — двое наемников в потертых комбинезонах — курили в стороне, обсуждая последние новости. — На Корусанте опять политики языками чешут, — усмехнулся один, сплевывая под ноги. — Палпатин обещает помочь окраинам. Как будто кто-то здесь еще в это верит. — Мне плевать, что там болтают в Сенате, — буркнул второй. — Пока кредиты капают вовремя, пусть хоть до следующего тысячелетия трындят. Селестия выждала момент, когда они отвернулись, и скользнула к грузовому люку. Замок был старым, дешевым. Она взломала его за тридцать секунд — навык, отточенный на десятках подобных замков. Внутри пахло машинным маслом, пластиком и чужим потом. Она забилась в угол, между ящиками с консервами, и натянула на голову капюшон. Двигатели загудели. Корабль дрогнул. В иллюминатор — маленький, заляпанный грязью — она видела, как Бракка медленно уплывает вниз. Огни города становились все меньше, расплываясь в грязное пятно. Селестия смотрела, как исчезает ее прошлое. И не чувствовала ничего, кроме пустоты. — Прощай, дыра, — прошептала она, прижимая к груди сумку. — К хаттам тебя… Пусть однажды вся эта ржавая планета рассыплется в космическую пыль, чтоб… Голос сорвался. Она уткнулась лицом в колени и зажмурилась. Впервые в жизни она была свободна. Впервые в жизни у нее не было дома. Впервые в жизни она была одна по-настоящему. Где-то в самой глубине души все еще жила маленькая девочка, которая когда-то верила, что однажды жизнь станет лучше, которая верила словам матери. Она не умерла. Лишь затихла, пережидая, пока мир перестанет бить слишком больно. Но пока Селестия Тойсс, беглянка, убийца и изгой, просто летела в неизвестность. И молилась всем богам, в которых не верила, чтобы этот полет не стал последним.