Анатомия хруста

Утро в академии UA всегда начиналось с шума. Каминари громко спорил с Миной о домашке, Серо смеялся, а Киришима, как обычно, сидел на краю стола Бакуго, пытаясь растормошить своего взрывного друга. Это была привычная, безопасная рутина. Но сегодня всё изменилось. Изменилось незаметно для класса, но фатально для одного человека. Кацуки сидел за своей партой, низко опустив голову. Высокий, плотный воротник школьной формы был застегнут на все пуговицы до самого подбородка, несмотря на утреннюю духоту. Бакуго кожей чувствовал, как под тканью горит длинный, багровый след — ожог от металла и напоминание о том, как гидравлические кусачки Деку замерли в двух миллиметрах от его кадыка. Ему казалось, что если он расстегнет хотя бы одну пуговицу, весь класс увидит его позор. Увидит невидимое клеймо раба, которое беспричудный Мидория выжег на его гордости. — Эй, Бакуго! — Киришима привычно и крепко хлопнул его по плечу. От этого внезапного прикосновения Бакуго передернуло. В его разуме мгновенно вспыхнул образ черных латексных перчаток Деку, которые так же уверенно сжимали его плечи в темной мастерской. Кацуки резко, со свистом выдохнул сквозь зубы и дернулся в сторону, сбрасывая руку друга. — Отвали, дерьмоволосый! — рявкнул он. Но в этом крике больше не было прежней, сокрушительной силы. Голос Кацуки прозвучал надтреснуто, рвано, словно он из последних сил сдерживал подступающую к горлу панику. Он судорожно поправил воротник, еще сильнее вжимая голову в плечи. Киришима замер. Его поднятая рука так и осталась висеть в воздухе. Он привык к грубости Бакуго, привык к его матам и искрам на ладонях. Но сейчас... сейчас Кацуки не взрывался. Он не угрожал прибить его. Бакуго выглядел так, будто Киришима замахнулся на него ножом. В его красных глазах на долю секунды мелькнул дикий, затравленный страх. А самое странное — Бакуго судорожно прятал шею. — Чувак... ты в порядке? — тихо спросил Киришима, и его лицо помрачнело. Веселье мгновенно испарилось, сменившись тяжелым недоумением. — После вчерашнего в раздевалке ты сам не свой. Мидория нормально помог тебе с костюмом? Что произошло в мастерской? При упоминании имени Деку у Кацуки внутри все перевернулось. Жидкий холод хлынул по венам, затапливая легкие. Он вспомнил леденящие слова Изуку: *«Что станет с Киришимой, когда он поймет, что его кумир — это просто пустая, сломанная игрушка?»*. Деку наблюдал. Деку прямо сейчас мог смотреть на них через приоткрытую дверь или школьные камеры. Если Бакуго проболтается, если Киришима полезет его защищать — Деку уничтожит и его. Или подстроит исключение Кацуки. Бакуго сжал кулаки под партой так сильно, что ногти вонзились в ладони до крови. Ему нужно было защитить свой секрет. Ему нужно было защитить остатки своей жизни. И ради этого ему пришлось возвести стену. — Я сказал: завали пасть и не лезь ко мне! — тихо, но с пугающей, ледяной яростью процедил Кацуки, глядя прямо перед собой, избегая взгляда Киришимы. — Мои дела тебя не касаются. Свали отсюда. Мне не нужны твои дебильные вопросы. Киришима медленно опустил руку. Его добрые, открытые глаза сузились. В них больше не было сочувствия — там появилось глубокое, ранящее разочарование. Он считал Бакуго своим лучшим другом. Настоящим бро, который, несмотря на скверный характер, доверял ему. А сейчас Бакуго смотрел на него как на чужого. Скрывал что-то очевидное, отталкивал с такой яростной глухотой, будто Киришима был его врагом. — Понял, — глухо отозвался Киришима. Его голос прозвучал непривычно сухо. — Больше не полезу. Раз это только твои дела. Киришима развернулся и медленно пошел к своей парте на другом конце класса. Он не стал спорить. Он просто ушел, забирая с собой ту невидимую, теплую опору, которая всегда была у Бакуго за спиной. Кацуки остался один посреди шумящего кабинета. Воздух вокруг него казался густым и мертвым, как в пустом склепе. В тишине его собственного разума раздался отчетливый, фантомный хруст. Четвертый палец на его руке — палец признания, дружбы и социальной опоры — дал первую глубокую трещину. Деку даже не прикоснулся к нему сегодня, но его невидимый поводок заставил Кацуки собственноручно разрушить свои самые близкие отношения. Киришима сел на свое место, даже не обернувшись. Кацуки продолжал сверлить взглядом его затылок, чувствуя, как по венам медленно расползается парализующий холод. Вокруг по-прежнему смеялись и шумели одноклассники, но для Бакуго весь этот мир покрылся толстой коркой льда. Поводок на его шее натянулся сильнее, удушливо напоминая, кто здесь истинный хозяин. Словно повинуясь животному инстинкту, Кацуки резко перевел взгляд на дверь кабинета. Крошечное прямоугольное окошко в деревянной стене отражало дневной свет, но прямо за ним, в полумраке коридора, стоял силуэт. Деку. Мидория стоял неподвижно, прижав к груди свой неизменный блокнот. Сквозь мутное стекло двери его зеленые глаза казались огромными, неживыми омутами. Он смотрел прямо на Бакуго. Не улыбался. Не злорадствовал. На его бледном лице застыло то самое пугающее, научное созерцание, с каким ученый наблюдает за бьющейся в агонии подопытной крысой. Изуку видел всё. Он видел, как Бакуго сорвался на Киришиму. Видел, как разрушилась их связь. Медленно, с едва заметным изяществом, Деку поднял руку в черной нитриловой перчатке — он даже не снял их после вчерашнего — и прижал один палец к стеклу, словно делая невидимую отметку. Четвертый палец. У Кацуки перехватило дыхание. Он хотел вскочить, разбить это чертово стекло, но в этот момент прозвенел звонок, и силуэт Деку мгновенно растаял в темноте коридора, оставив после себя лишь липкий, удушающий страх. * * * Спустя час класс 1-А стоял на тренировочном поле в своих спортивных костюмах. Айзава-сенсей, как всегда сонный и безучастный, обвел студентов тяжелым взглядом. — Сегодня отрабатываем парные спарринги на ближней дистанции. Разбились по парам самопроизвольно. Живее. Кацуки привычно сделал полшага в сторону, даже не сомневаясь, что Киришима уже стоит рядом. Это было их негласное правило. Киришима всегда прикрывал его спину, всегда принимал на себя его ярость, сдерживая удары своей причудой укрепления. Бакуго повернул голову, готовый бросить короткое «Эй», но слова застряли у него в горле. Киришима даже не посмотрел в его сторону. Он уже стоял рядом с Тецутецу из 1-B, весело обсуждая тактику боя. Каминари переглядывался с Серо, Мина махала Урараке. Весь класс разбивался на пары, шумя, толкаясь и выбирая союзников. А Кацуки остался стоять один. Впервые в жизни великий, непобедимый Бакуго Кацуки стоял посреди тренировочной площадки, и никто не хотел идти с ним в пару. Не потому, что его боялись — к его злости все давно привыкли. А потому, что от него веяло странной, пугающей отчужденностью. Он больше не выглядел как лидер. Он выглядел как опасно надломленный, параноидальный эгоист, который скрывает что-то гнилое под своим высоким, глухо застегнутым воротником. Айзава оторвал взгляд от планшета, замечая заминку: — Бакуго, у тебя нет пары? Встаешь в тройку с Тодороки и Мидорией, когда он принесет отчеты из поддержки. При звуке этого имени у Кацуки внутри все окончательно рухнуло. Жидкое удушье поднялось до самых глаз. Он остался без защиты друзей, один на один со своей паранойей, а чудовище уже легально шло прямо к нему, чтобы официально занять место в его классе. Четвертый палец на его руке с глухим, мучительным треском сломался наполовину, оставляя Бакуго тонуть в абсолютном одиночестве. Слова Айзавы повисли над площадкой тяжелым, бетонным блоком. *«Встаешь в тройку с Тодороки и Мидорией»*. Кацуки показалось, что земля под его спортивными ботинками качнулась. Вокруг него продолжался привычный шум: Киришима что-то громко кричал Тецутецу, разминая плечи, Каминари глупо шутил, но весь этот мир звуков теперь доносился до Бакуго словно сквозь толщу грязной, застоявшейся воды. Он остался один. Класс двигался, жил, дышал, а Кацуки стоял в самом центре площадки, замерзший, изолированный, отрезанный от всех невидимым поводком. Тодороки подошел молча. Его шаги были неслышными, а двухцветные глаза смотрели равнодушно и прямо. Шото остановился на расстоянии пары метров, скрестив руки на груди. От него, как обычно, веяло легкой прохладой, но сейчас этот холод показался Бакуго продолжением того кошмара, который устроил Деку. — Ты бледный, Бакуго, — ровно, без капли издевки или сочувствия заметил Тодороки. Его взгляд скользнул по наглухо застегнутому, высокому воротнику спортивной куртки Кацуки. В такую жару никто не застегивался до конца. — И твои руки дрожат. Если ты плохо себя чувствуешь, лучше скажи Айзаве-сенсею. — Закрой пасть, половинчатый! — выплюнул Кацуки. Он попытался вложить в этот крик всю свою прежнюю ненависть, всю свою яростную гордость, но собственный голос предал его. Он прозвучал слишком высоко, испуганно, срываясь на хрип. Бакуго судорожно спрятал ладони в карманы штанов. Он не хотел, чтобы кто-то видел, как мелкая, позорная дрожь бьет его пальцы. Его причуда… его великие взрывы сейчас спали, скованные диким, парализующим страхом перед тем, что должно было произойти с минуты на минуту. Тодороки лишь слегка приподнял бровь. Он привык к оскорблениям, но сейчас он почувствовал фальшь. Бакуго больше не выглядел как атакующий пес. Он выглядел как зверь, попавший в капкан и судорожно пытающийся скрыть свою сломанную лапу. Шото отвернулся, теряя интерес, но его молчаливое осуждение легло на плечи Кацуки еще одним стокилограммовым грузом. А затем на краю поля показался силуэт. Деку шел не спеша, прижимая к боку стопку бумаг. На нем была стандартная форма факультета поддержки — легкий комбинезон, испачканный в паре мест машинным маслом. Он выглядел хрупким, маленьким, совершенно беззащитным на фоне будущих героев из 1-А. Но для Кацуки этот парень казался гигантом, шаги которого сотрясали землю. Изуку подошел к Айзаве, вежливо поклонился и передал отчеты. Учитель коротко кивнул и указал рукой в сторону Бакуго и Тодороки. Мидория повернул голову. Его зеленые кудри слегка колыхнулись на ветру. Он посмотрел на Кацуки сквозь разделяющее их расстояние, и на его бледном, невинном лице на долю секунды появилась мягкая, почти материнская улыбка. Так смотрят на тяжелобольного ребенка. Так смотрят на того, чья судьба уже полностью решена в тишине операционной. Кацуки почувствовал, как черная, липкая жидкость внутри него поднялась выше подбородка, заливая рот и нос, перекрывая последний доступ к кислороду. Он тонул. Тонул прямо здесь, на глазах у своего класса, под прицелом пустого, математического взгляда беспричудного существа. Четвертый палец на его руке — палец его социальной опоры — с сухим, окончательным хрустом сломался до самого основания, оставляя великого Каччана один на один с его личным чудовищем.