Если я карта — то ты игрок

Свесив ноги с изящных перил, Николай ожидал. Ждал он уже приличное количество времени — минут пять точно. Столько всего было им обдумано за эти невероятно долгие минуты. Фёдор поплотнее закутался в плед. В этом воспоминании у него болезненный вид; Николай не мог припомнить, болел его коллега или просто мёрз. Длинный ворс с виду закрывал ему обзор, но, судя по открытой книге, что овладела вниманием Фёдора, это было не так. Николай наблюдал за ним с другого конца комнаты, находя в этом занятии исцеление от скуки. — Долго ты будешь на меня взирать? — А сколько разрешишь? — начал было шутить Гоголь, но, ощутив себя пойманным на горячем, поспешил добавить: — Тебе не нравится? — Мне трудно представить, почему мне должно это нравиться. — Мне скучно, — Николай поднялся, драматично запрокидывая голову. Не дождавшись реакции, он подошёл к Фёдору и едва удержался от порыва облокотиться о его плечо. — Что такого интересного в твоей книге? — Книга — друг, прими, невежда. — А я что, не друг? Удели мне время, философ! — ... — Дос-кун! Это невежливо. — Думаешь, меня волнует вежливость? — Николай перегнулся через его плечо, но Фёдор захлопнул книгу и недовольно на него зыркнул. — Тебе вслух почитать? — Мне просто интересно, — поспешил оправдаться Гоголь, под взглядом коллеги он сник и отступил на пару шагов назад. — К завершению идёт третий акт, все должны быть мертвы, — выдержав убийственно мучительную паузу, сказал Фёдор, себя он на это время занял чтением. — Шекспир. — Как мрачно... Почему он вечно так упрямо добивается внимания Фёдора? Так ли важно, посидят они в тишине или за разговором; не является ли его желание разводить досуг с коллегой одержимостью? — Николай, — вдруг обратился к нему Фёдор, — подойди. Гоголь удивлённо на него глянул, но просьбу выполнил. Собеседник встал и жестом велел ему развернуться. Только и это пожелание было исполнено, как Фёдор сорвал с чужих волос резинку, расплетая тугую косу. — Эй! Я её час заплетал! — возмутился блондин. — Не видно, одни колтуны. Смотреть тошно. Достоевский продолжил возню, вооружившись расчёской, что, по-видимому, лежала подле него всё это время. Белые волосы струились по телу, будто метафорические молочные реки, решившие поиграть в прятки со своей природой. Зубья застревали в них, и Фёдору приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы провести до конца пряди. Гоголь предпринимал попытки оттолкнуть чужие руки, но, получив по голове обушком, успокоился. С косой, что заплёл ему Фёдор, Николай проходил следующие четыре дня, не позволяя себе портить сие творение. Расплетена она была рано утром рядом с её создателем. — Пьянство — грех, — произнёс Достоевский вместо приветствия, останавливаясь неподалёку. — Хочешь, чтобы я напоил этой прекрасной медовухой реку? — Николай стоял, облокотившись о перила моста. Он провёл здесь всю ночь, и вот на рассвете его нагло вывели из транса. — Где ты взял столь чудный напиток в этой дыре? — осведомился Фёдор, намекая на отсутствие нормального алкоголя в Японии. По правде, Достоевский пробовал только дрянной сакэ и составил своё непопулярное мнение, основываясь на этот скудный опыт. — Надо знать места, — он пригубил напиток. — Я хочу домой. — ...  — Хочу говорить на русском. Это бульканье мне уже приелось.  — ...  Николай вновь отпил напиток, пролил немного на себя и буркнул: «По-свински, но вкусно». С чего бы Николаю говорить это Фёдору? Человеку, что намертво связан с несколькими организациями в Японии и, при условии, что чётко отдавал себе отчёт, когда занимался ими, вряд ли собирается возвращаться в СНГ. Более того, этот человек не был другом Николаю. Так что заставляет раз за разом обращаться к нему? Кажется, тогда Гоголь задавался теми же вопросами, но теперь, сидя на перилах, он понял. Как-то Фёдор при обсуждении плана обмолвился: дескать, лучший способ не позволить человеку покинуть тюрьму — это дать ему ощущение свободы. Чушь! С тем же успехом можно пробовать отправить в небо курицу, подрезав ей крылья. Суть разворачивается с точностью наоборот. Да в этом и прелесть. Нет, Николай скорее согласится с фактом жизни за порогом мира мёртвых, чем с этим суждением. Лучший способ — связать красной нитью запястья, разделить мысли и мир надвое, сотворить из себя стержень мира, переписать бытие, а жертву сделать исключительно просвещённой. Нет петли восхитительнее, чем любовь: жадная, всепоглощающая, плотным туманом залегающая в области органов, отвечающих за зрение. И он, Николай, стал такой вот жертвой. Фёдор был подле почти всегда, связал его договором, хотя не являлся лидером Смерти Небожителей, заставил верить ему и в него. Зачем? Не дать Николаю сбежать, дабы тот выполнял свою часть плана. Что же мог испытывать к такому человеку Николай, если любовь его была лишь частью чужого умысла? Только ненависть. «Чужа любов — як сон, швидко минає». — Не уснул ненароком? — обратились к Гоголю по-русски. Тот аж подскочил, чуть не упав с перил. — Что ты делаешь? — Ничего. — Бездеятельность — сестра болезни. Идём, — вздохнул Фёдор и прошёл мимо. Опять он. Даже сейчас Фёдор был с ним, а время-то неурочное. В душе Николая закрутился ураган чувств и мыслей. Его как за уздечку тянуло к этому человеку, но он же главное препятствие на пути к свободе, которой Николай добивался всё это время. Он не понял, когда последовал за Фёдором, не понял, когда тот начал говорить. — ...и я решил, — говорил он спокойно, но это спокойствие раздражало Николая, — твоё участие в плане закончится через две недели. Я изменил парочку моментов, мы вполне сможем обойтись без Шинели. Так что если... — Что? — М? Я сказал... — Стой! Почему ты решил? Планом занимается старик, он, конечно, больной, но у меня контракт с ним. — Я не закончил, — холодно оборвал его Фёдор. — Как ты сам сказал, он больной, к тому же он разрывается между двумя организациями. Пока он решал проблемы собачек, я подправил план. Сигма просто сделает несколько больше своих возможностей, а на старика я найду управу. — Ты тоже в двух организациях. Ты ведь просто играешь нами? — Фёдор собирался что-то сказать, но Гоголь перебил его, переходя на повышенные тона: — Думаешь, было незаметно? Сейчас ты прямым текстом заявил, что вертишь другими как тебе нужно, в том числе и мной! Фёдор развернулся на каблуках и сделал несколько широких шагов к нему. Гоголь только растянул губы в издевательской улыбке. — К черту твою цель! Ты только манипулируешь эсперами, чтобы истребить ими же себе подобных. Фёдор с силой толкнул его, Николай ударился о каменную стену, а через мгновение его шею сдавили. До этого Достоевский не применял к нему физической силы, оказалось, хватка у него была железной. Он уже намеревался что-то сказать, но Гоголь вновь встрял: — Придуши меня, да закончим! Ну же! И весь твой план коту под хвост. Не будет у тебя выскочек... Закончить фразу ему не довелось, губы его сдавили чужие. Воздух, совсем близко, теперь делили два человека. — Выкинь из своей глупой головы весь этот бред, — с нажимом сказал Фёдор, разжимая хватку на его шее, но не отстраняясь до конца. — Думаешь, ты для меня изысканная игрушка, у которой ни души, ни сознания? Пойми наконец: я держусь за тебя не из-за твоей способности, не в соображениях безопасности. Воздух выбило из легких с такой силой, что Николаю на долю секунды показалась перспектива подавиться им даже не вполне вероятной, а единственной. Этот жест от Фёдора мог значить только одно. И сие открытие заставило забыть все написанное им же в сознании, сжечь привитую себе силой ненависть. — Ф-фёдор... — Николай впервые назвал его по имени, без глупых японских суффиксов, забыв официальную формулировку. — Молчи уже... — Фёдор вздохнул, но, почувствовав необходимость окончательно развеять сложившиеся ложные суждения, продолжил настолько тихо, будто говорил для читающих по губам: — Я предан тебе. Николай опешил. Удивление и... радость? встали комком в горле. В сознании щёлкнуло: он снова ошибся, когда судил Фёдора. Тот не держал его в клетке, лишь ухватился за конец поводка, и кто же виноват, что Гоголь прицепил второй конец к себе? Фёдор не наказание, а спасение, тот, кто должен был открыть Николаю глаза, а он, Гоголь, был настолько глуп, что полюбил и возненавидел свою святыню. Или все-таки нет? — Каким образом поступить, решать лишь тебе. Считай этот поцелуй моим приглашением, со структурой ни к чему не обязывающего совета, — Фёдор лихо развернулся, задев чужую щеку кончиком тёмных волос. Николай хотел отшатнуться от каменной поверхности, догнать Фёдора, вцепиться в него с той же силой, что тот вжимал его в стену недавно, обнять со спины и остановить. Не дать ему уйти сейчас или хотя бы последовать следом тенью; решить сейчас раз и навсегда, с кем ему, Николаю, место. Поцелуй Фёдора проник куда-то под кожу, разлился обжигающим откровением по всему телу, но эта теплота, увы, не дала сил пошевелиться. Она предательски приковала его ноги к земле, обросла шипами и впилась в душу. — Фёдор! — крикнул Гоголь, когда тот удалился на почтительное расстояние. Удержать его. Не оставаться больше одному, погнаться за ним, за материальным воплощением счастья, а не мистической, игровой, но отвратительной по сути свободой — вот за что нужно бороться. Николай поднял ногу, тело будто застряло в полузастывшем янтаре. Шаг. Второй. Третий. Конечности пронзила боль. Четвёртый. Николай перешёл на бег оставив все сомнения, всю нерешительность, дилеммы и прочие гадости за спиной — пусть пропитывают каменные стены. — Ох ты, Господи! Николай налетел на Фёдора, обвивая его руками за шею, потянул себя с неистовой силой, которую минуту назад собирал по кусочкам, так что оба парня едва ли не грохнулись на землю. Благо Фёдору хватило силы удержать равновесие и придержать разгорячённого блондина. — Прости... — протянул Николай. — Коля, твою мать... — Ругань — грех. — Кто бы говорил. Вместе до ада и обратно? — Вместе, — уверено ответил он. Фёдор вздохнул, выпутался из чужих рук и развернулся к нему лицом. — Я собирался выдворить тебя домой. Ты же хотел обрести свободу, или уже передумал? — Нет. Но если свобода лишает меня тебя, то к Вию под Диканьку её!