Враг, которого я не хочу терять

Прошло три недели. Три долгих, серых, холодных недели, в течение которых Наполеон, словно забыв о существовании пленника, погрузился в дела армии. Он подписывал приказы, проводил советы, ругал маршалов за медлительность и каждую ночь, оставшись один, смотрел на карту России, на бескрайние белые пятна, которые так и не удалось заполнить победой. Пленника не кормили. Не поили. Не лечили. Кто-то из офицеров по недосмотру, кто-то по злому умыслу, а кто-то просто потому, что приказ забыть о нём был выполнен с солдатской педантичностью. Романов лежал на сырой соломе, свернувшись в клубок, и его дыхание стало поверхностным, прерывистым. Иногда он стонал во сне — тихо, почти беззвучно, как раненый зверь, и эти стоны терялись в шуме ветра, не достигая ушей даже караульного у входа. К каземату подходит молодой адъютант с ключами — он сменяет караул. В руках у него лампа. Останавливается, видит неподвижную фигуру на соломе, слышит стоны. Он несколько мгновений колеблется, но приносит с собой кружку воды — вопреки всем приказам. Адъютант заходит, ставит кружку рядом, касается плеча Александра. Тот не реагирует. Молодой человек прислушивается к шёпоту за дверью — не идёт ли Наполеон?.. Дрожащей рукой он переворачивает Александра, подкладывает ему под голову свою шинель. Затем выпрямляется и убегает. В ту ночь Бонапарта разбудил лекарь по прозванию Корвизар, человек учёный, но всегда говоривший правду, даже самую горькую, с той прямой жестокостью, которая свойственна была людям его профессии. — Ваше императорское величество, — произнес он, откашлявшись, и голос его дрогнул, — русский император при смерти. Наполеон быстрым шагом идёт в каземат, накинув шинель поверх ночной рубашки, взъерошенный, но мгновенно проснувшийся. Останавливается как вкопанный, увидев Александра. Александр лежал на соломе, лицо его было белым, как бумага, губы потрескались и покрылись коркой, а глаза, полуоткрытые, ничего не видели. Он дрожал мелкой, судорожной дрожью, и каждая клетка его тела, казалось, горела изнутри. Наполеон опустился на колени, не замечая, как грязь въедается в его одежду, и коснулся лба пленника. Кожа была горячей, как печь, и он отшатнулся. — Ты дурак, — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Ты решил умереть здесь, из принципа, чтобы я не смог тебя сломать? Ты не победишь меня своей смертью, Александр! Ты не уйдёшь так просто! Он обернулся к врачу, и в его взгляде было столько ярости, что Корвизар попятился. — Всех сюда! — закричал Наполеон. — Грелки, горячую воду, вино, сухие компрессы, всё, что у вас есть! Если он умрёт, я отправлю вас всех в первых рядах завтрашнего сражения! Я прикажу расстрелять каждого, кто не сделает всё возможное! Вы поняли меня?! Лекари, стоявшие у входа, засуетились, разбегаясь по лагерю. Один из них принёс флягу с горячим бульоном и попытался влить его в рот Александра, но тот не глотал — бульон тек по щеке, смешиваясь с грязью. Наполеон выхватил флягу из рук лекаря, сел на корточки рядом с Александром, приподнял его голову, положив на колени, и стал поить его сам — медленно, терпеливо, по капле, шепча сквозь зубы что-то по-французски, скорее успокаивая себя, чем пленника. — Пей, Саша, пей… ты должен жить. Я не позволю тебе умереть, слышишь? Ты не имеешь права умереть. Ты — мой враг, моя добыча, но ты… ты не должен уходить. Александр не открывал глаз, но в какой-то момент его губы дрогнули, и он что-то прошептал по-русски, что-то бессвязное, в чём можно было различить лишь «снег» и «дом». Наполеон не понял ни слова, но звук голоса, слабый, почти невесомый, заставил его сердце биться быстрее. Он прижал Александра к себе, чувствуя, как его тело горит, как бьётся его пульс — слабый, но всё ещё живой. — Я не отпущу тебя, — прошептал Наполеон, и в голосе его звучала та странная, необъяснимая нежность, которую он сам не решался признать. — Ты будешь жить. Даже если я должен буду возиться с тобой всю ночь. Ты не умрёшь, Саша. Я не позволю. Наполеон с кряхтением поднимает обмякшее тело, пошатывается, но удерживает равновесие. Адъютанты бросаются помочь, но он шипит, словно разъярённый кот, — Не трогать! Сам донесу! Он идёт по коридору, тяжело дыша, ноги разъезжаются в грязи, но он не выпускает Александра — прижимает к груди, как ребёнка, неуклюже переступая через пороги. Ноги Александра волочатся по земле, голова безвольно запрокинута. Вбегает в свою палатку, пропахшую табаком и воском, укладывает его на собственную походную кровать — ту, на которой сам спал. Отодвигает карты, скидывает подушки. — Вина и холодной воды сюда! — командует он, не переводя дыхания. Затем опускается рядом на стул, вытирает пот со лба, хватает со стола первые попавшиеся бумаги, начал обмахивать Романова, не сводя глаз с него. А потом, помолчав, в голосе звучит почти обиженная нотка: — Сто семьдесят восемь сантиметров… и все в костях. Как ты вообще живёшь с такой комплекцией? Ну ничего… Для русских медведей это наверное нормально. Я тебя вытащу. Даже если ты сам этого не хочешь. Он укрывает Александра своим плащом, садится рядом на пол, прислоняется спиной к кровати и закрывает глаза на мгновение.