MIU

Он сидел в своём привычном положении, опустив голову в сложенные на парте руки и искренне старался отключиться от шума вокруг. Почти получилось. — Это ещё что? — рассматривая шёлковый шарф под школьной блузой спросила Канзаки. — Косишь под викторианскую эпоху? — Подружка из Франции прислала, — отмахнулась Сакамото. — Круасаны по пути задубеют и она выкрутилась. Форма не запрещает, так что пока благодарно ношу презент. — А такое впечатление, что тебя кто-то за горло подержал, — хохотнул Араки и Атсуши открыл глаза. — Много ты в моде понимаешь, — фыркнула Миу и он уловил небольшую хрипотцу в голосе. — Как съездил? Там у Канзаки есть пара твоих фото с фестиваля. — Скукотища, — отмахнулся одноклассник. — Мне давно пора влюбиться, а я всё даром молодость прожигаю. — Не расстраивайся, твоё от тебя не уйдёт, — улыбнулась она. — Найдёт, посмотрит и сбежит, — хохотнула Кимура. — Если за голову не возьмёшься и продолжишь прожигать время на пересдачах. — Кимура, — хитро улыбнулся Масами. — А пошли со мной на свидание? Может я тогда буду стараться стать лучше. — С чего это вдруг? — удивилась одноклассница. — Окажешь на меня благотворное влияние, как Сакамото на Имаи и Хигучи. — Юта и так милашка, хоть и балагур, — отмахнулась Миу. — А Хисаши просто мало кому понятен. Но тоже отличный парень. — Вот видишь? — кивнул на неё Араки. — Женщины способны видеть в любом придурке богатый внутренний мир и тоненькую душевную организацию. Под одной из парт тихо сжался кулак и зачесался импульсом врезать болтливому однокласснику. — Слышишь, женщина, — хохотнула Кимура. — Я тебя ещё раз прошу, пересядь ближе. Ты вскрыла серпентарий и он пробирается наружу. Вон — этот питон уже свои кольца накидывает на первую попавшуюся. — А кто там — поближе — сидит? — вдруг спросила Миу. — Никто, — пожала плечами Кимура. — А Юта не обидится? — всё ещё сомневалась она. — А как он до тебя тут сидел? — Тоже да, — так и не положив учебник на парту, кивнула Миу. — Пойду учителя спрошу. Где-то ближе к двери Имаи бросил скучающий взгляд на соседа по парте в среднем ряду, но тот не шелохнулся, снова закрыв глаза. Может так и лучше. Учитель только обрадовался, что Миу пересела ближе. Он всё опасался, что рано или поздно, она всё же попадёт под пагубное влияние хулиганов с «галёрки». Увы, так и не отметив, что те, похоже, попали под её. И, если ей нужно было разрешение, чтоб пересесть, то Сакураи молча вернулся за свою парту, когда ту любезно освободили. Юта вернулся, он удивлённо уставился на подругу, которая утром поздоровалась и пошла вперёд. — Вас чё? — недовольно процедил он в затылок соседу позади себя, свято веря, что тот не спит. — Нельзя одних оставить?! Ты зачем её сместил отсюда? Так плохо было на ряд дальше? — Она сама пересела ближе к подругам, не начинай, — спокойно пояснил Имаи, тоже сдвинувшись на ряд и привыкая к центральному. — Да они её пару месяцев безуспешно обрабатывали, но я держал оборону, — возмутился Юта. — Только оценки выровнял. — Меркантильный-меркантильный Хигучи, — хохотнула Кимура. — Я хвалю! — резко обернулся он. — Миу-чан на меня хорошо влияет. — Миу-чан на всех хорошо влияет, — парировала Канзаки. — Именно потому ей место среди нас, а не на галёрке. — А не заносит ли тебя, Аюми? — правда разозлился Хигучи. — Юта, не ной, — отозвался, наконец рассерженно Атсуши, не поднимая головы. — Так всё, хорош, — не слыша его тихого голоса, шумно вздохнула Сакамото. — Я перебралась на пару парт вперёд, а не в соседний город. Аюми, ты тоже не перегибай, пожалуйста. Напомню, что изначально я сама галёрку и выбрала, — она обернулась к Хигучи. — Не обижайся, пожалуйста. Балагур и правда надулся, отвернувшись. Потому на перемене, Миу подошла к его парте. — Эй, — улыбнулась девушка. — Пошли перекусим. У меня примирительные онигири с собой. И дыня, чтоб охладиться. — Покормишь меня? — долго злиться он не умел. Как минимум на подругу. — Покормлю, мерзавец, — ещё шире улыбнулась девушка. Вернувшись в класс, Юта теперь ещё больше зло косился назад. Атсуши приподнял голову, смерил его уставшим взглядом. — Вот такой я урод, — криво ухмыльнулся он, думая, что приятель в курсе случившегося у Хисы. — Ну, может и не урод, — осторожно покачала головой Хигучи. — Но засранец точно. Уверен, что это только подруги её убедили пересесть? — Ты о чём? — не понял Сакураи. — Да о месте, о чём ещё? Не нудил больше, что это твоя парта? — А она тебе что-то сказала подобное? — он вообще перестал понимать, что происходит. Ну, Юте-то про французскую подружку можно не врать. Героиню из себя разыгрывает? Или терпила? Ещё непонятно, что раздражало больше. Его мать годами терпела упыря, сколько бы Атсуши не кричал, что искренне не понимает этого. Женщины все такие дуры? — Да нет, ничего такого не говорила, — вырвал его из размышлений голос приятеля. — Просто свернула тему, что и правда подруги убедили, а ты будешь только рад вернуться за свою парту. — И всё? — А что ещё? Поругались что ли? Сакураи вздохнул и поднялся, пройдя к передним партам. — Можешь пересесть за свою драгоценную парту, мне пофиг где сидеть, — засунув руки в карманы и не глядя на одноклассницу, равнодушно отпустил он и вернулся назад. — Фиг тебе, — ухмыльнулся Имаи. — Не хочу у двери сидеть. Сам наворотил, сам там и сиди теперь. — Вы все сговорились что ли? — пробурчал он и вышел из класса. Вернувшись с перекура он злобно сжал кулаки в карманах и принципиально не занял место у окна. Принципиальностью отличался не только он. И всю неделю злополучная парта пустовала, брошенная обоими хозяевами. Присев на перемене на подоконник, пока Хиса что-то рассказывал Юте о делах группы, Сакураи бесцельно шарил взглядом по двору школы. Похоже у Араки не вышло затащить Кимуру на свидание и он пошёл дальше по списку. На скамейке с обедами, одноклассницы устроились вчетвером и сердцеед уселся на траве прицельно напротив одной из них. Он тоже напросился на угощение и, вытянув шею, открыл рот, ожидая, пока ему протянут что-то из коробочки с бенто. — Клоун, — фыркнул Атсуши, вернувшись к обсуждению одногруппников, сразу после того, как Миу протянула приятелю кусочек арбуза. У каждого из будущих рок-идолов старшей школы Фуджиока была своя суперсила. Имаи умел молчать так, как никто в этом мире, кажется вообще. Умел отвечать этим молчанием и выразительным взглядом, умел ими же и спрашивать. В улыбчивости, позитивном настрое и умении находить общий язык с любым встречным, с Ютой мог потягаться, разве что старший брат. Кажется они впитали навык коммуникабельности и жизненной энергии с молоком матери. Либо дело было в крабах, которых так любил Толл и приобщал к этой страсти почти всех, кого знал. Суперсилой Сакураи была драма. Драма, самобичевание, фрустрация, бесконечная рефлексия и мрак. Темнейший мрак и умение утопить в нём всё и всех вокруг, да так, что ещё сами попросят добавки. Но об этом он узнает только много лет спустя, всё же не оправдав шутку одноклассницы «не быть тебе рок-идолом». Именно им он и станет, но сильно после выпуска из школы. А на данном отрезке времени, Атсуши применял эту способность исключительно и только к себе, потому что никого, собственно, к этому самому «себе», кроме Имаи, не подпускал. С момента своего пьяного выпада, он то старательно гнал из мыслей вопрос: «Ты никого себе сейчас не напоминаешь?», вместе с покрасневшими следами на чужой шее. То снова возвращался мысленно в тот вечер. И всё думал: могло ли получиться как-то иначе? Если бы он дальше спал? Если бы просто ответил на её вопрос «Как мама?» что-то типа «Спасибо, нормально». В конце концов, и правда, наверно, нормально просто из вежливости справиться о чьём-то здоровье. Он и сам так делал пару раз. В какой момент у него свистанула фляга? Ах, да. После её: «Мне тебя жалко, вот что». Он неоднократно слышал эту фразу в разных формулировках. Даже мысленно от самого себя. Когда не мог одолеть противника в драке. Когда отец, нанося очередной пьяный удар, ещё в средней школе, бросал презрительное: «Что ты сопли распустил, жалко смотреть. Будь мужчиной, наконец!» или что-то в этом роде. Когда девочка, которая впервые увидела его синяки, наверно, искренне сказала: «Мне жаль тебя», но перестала с ним общаться. Когда он смотрел в собственное отражение, видя там взгляд, отдалённо похожий на того, кого он так яростно ненавидел. Если бы тот просто пил — хрен бы с ним. Кто после трудной рабочей недели не напивался? Родители его одноклассников тоже могли налакаться до состояния «хрен разбудишь». Но одни люди под алкоголем ищут приключений, как сам Сакураи в средней школе. Другие — в любви признаются. Третьи отправляются спать. Но есть и те, с кем парень жил под одной крышей вот уже 18 лет. И искренне ненавидел, сначала праздники, где «грех не выпить», а после и повод стал не нужен. Атсуши иногда с ужасом думал, что отец не всегда был таким. Хмурый взгляд, тяжёлый характер, но за что-то же мать его выбрала среди прочих? — Хмурый взгляд, тяжёлый характер, дурная компания, — тихо перечислил он, идя по улице. И в голове снова зазвенел вопрос: «Ты сейчас никого себе не напоминаешь?» В какой дурацкий момент, ей пришло в голову лезть к нему со своей заботой? Или ему — пускать её дальше статуса одноклассников? Потому что, впервые за долгое время, кто-то сразу не махнул на него рукой, а потом и вовсе вступился, когда одноклассница доказывала, что он не писал тот чёртов доклад? Нет, она не первая, кто включал отчаянного дрессировщика, пытаясь на публику засунуть льву голову в пасть. И показательно садились рядом на общих школьных собраниях, и записки дурацкие с признаниями бросали в шкафчик. И даже робко протягивали шоколад на Валентинов день. И всё это, ровно до первого-второго общения поближе. А потом «какой ты мрачный», «какой ты грубый!», «ты жутко скучный» и всё прочее, что строго расходилось с его смазливой физиономией, которую он уже пару лет так упорно пытался прятать за длинной чёлкой. Были и дамы «его круга», давно забившие на учёбу, курящие одну за другой сигареты и готовые «приятно провести время», несмотря даже на толпу незнакомцев в комнате Хисы. Хотя его самого коробило, что он считал это «своим кругом». Но это потом. Сначала — это были подарок, а не девушки. Пошарить под блузкой, ознакомиться с тенденциями в мире нижнего женского белья, которое так-то в шутку можно и в кармане с собой забрать. Целый набор приятных воспоминаний, когда утром надо снять напряжение. За чем его тоже пару раз застукали и он получал от абсолютно трезвого утром отца. Не жизнь, а сказка. Как тут самому не спиться? Иногда парень с ужасом думал: может он просто проходил отцовский жизненный путь? Что тогда получается? Однажды он найдёт кого-то, вроде матери, которая будет готова стерпеть всё и тоже будет получать от него же? — Нет уж, — зло процедил Сакураи, затушив окурок и кинул его в пустую банку от пива. Он уже какое-то время сидел на бровке у дома, иногда поглядывая по сторонам. И задаваясь вопросом: что я вообще тут забыл? Проводив взглядом пару женских ног, даже усмехнулся мысли: «Не заглянуть ли под школьную юбку?», так удобно сидел. Но потом поднялся взглядом дальше, уставившись из-под чёлки в холодный и всё ещё обиженный взгляд. — Вечер добрый, — ухмыльнулся парень. — Допустим, — кивнула Миу. — Поговорим? — Слушаю, — предусмотрительно сделав шаг назад, когда он лениво поднимался, сказала она. — Может не здесь? — оглядывая улицу, где всё ещё было светло и ходили случайные прохожие, спросил Сакураи. — Пошли пройдёмся. — Разговор долгий? Мне ещё уроки делать. — Как пойдёт, — пожал он плечами. — Вряд ли моего скомканного «Извини» будет достаточно. Она вздохнула, доставая ключи и кивнула «пошли». Где сегодня были родители, он даже уточнять не стал. Как и где были её мозги, чтоб звать в пустой дом того, кто уже раз ухватил тебя за горло? Заварив две чашки чая, она поставила одну на стол, перед гостем и села на противоположный край. Показательно далеко. Повисло молчание. Какое-то время он смотрел в чашку, думая что сказать. А потом просто решил ничего не придумывать. — Я облажался, — вздохнул Атсуши. — Ещё как, — вскинула брови Миу, тоже глядя в чашку. — Не начинай, — недовольно пробурчал он. — Мне итак непросто. Я очень давно ни перед кем не извинялся. Она промолчала, хотя явно набрала воздух, чтоб что-то сказать. — Мне жаль, — снова уставился он в чашку. — Я бы хотел сказать, что не хотел тебя обидеть. Но хотел. Потому и грубил. Как бы тебе объяснить кривую логику моего мышления? Я однозначно подонок, но не всегда это намеренно. — Это понятно, — кивнула девушка. — Что именно понятно? — напрягся он в предвкушении скандала. — Ты защищаешься и это нормально. Просто не всегда и не со всеми надо вести себя, как отпетая мразь. Хватать за горло и пинать словами эффективно и допустимо с ублюдком, которому ты хочешь разукрасить морду. Но никогда и ни при каких обстоятельствах, нельзя вести себя так с друзьями или с теми, с кем тебе потом делить одну территорию. Личные границы? Окей, можно порычать. Но вгрызаться клыками до кости или размахивать руками — это, явно перебор, который не оправдывают никакие личные границы. — Ты меня обидела, — снова принял оборонительную стойку Сакураи. — Чем? — наконец взглянула на него Миу. — Сказала, что жалко? Похоже мы по разному воспринимаем это понятие и я просто не знала, что оно срывает тебе клемму. Не могла знать. Для меня жалость не имеет большой разницы с состраданием. Мне жаль ребёнка, что безутешно плачет, жаль котёнка, которого очень хочется обнять и забрать домой в тепло, но не могу. Мне жаль видеть, как толковый, хороший парень, не знает, как найти выход из кошмара, в котором его закрыли, вышвырнув ключ. И что теперь свой кошмар тот создаёт себе сам. — А нужна ему твоя жалость? — А что мешало ему просто сказать, что ему обидно такое слышать или уточнить, что я имела ввиду? Поверь, если бы я считала тебя безнадёжным отбросом или просто идиотом, просто бы держалась подальше. Но я не считаю, именно потому пытаюсь локально тебя подлатать и вести те беседы, которые мне, кажется должны вести либо тот упырь, что ломает тебя раз за разом всё больше, либо хотя бы учителя. Но и они, кажется забыли, что есть разница между лектором и учителем, — он что-то хотел сказать, но Миу выставила палец, давай понять, что не закончила. — А ты кусаешься, когда к тебе протягивают руку, чтоб погладить. Знаешь, как трудно бороться с желанием начистить твою грубую харю и обнять, оплакивая собственное бессилие хоть как-то помочь? — Ты не сделала ни того, ни другого, — горько усмехнулся Атсуши. — Ты бросила в лицо пьяному, избитому и озлобленному хулигану: «Мне жаль тебя», и оно упало красной тряпкой перед итак, залитыми кровью и злобой, глазами. Знаешь, что мгновенно приходит в голову вечно униженному человеку, когда он чувствует угрозу быть ещё больше униженным? Который, именно жалким себя и считает, искренне ненавидя тот факт, что не может и вряд ли когда-то сможет это исправить? — Желание ударить? — Желание унизить и показать, как это больно. Потому что это заметили, об этом узнали и ударили этим под рёбра. А учитывая, что я был пьяный в стельку уже неделю, мне в голову приходило только пару вариантов, как сорвать на тебе злость и, поверь, ни один бы тебе не понравился. Потому я решил прогнать тебя ещё до того, как ты увидишь моё, именно жалкое состояние или просто даже разбитую губу. Я сам себе был противен, а показать это кому-то — смерти подобно. Тебе — тем более. — Извини, — тяжело вздохнула она, но продолжила всё же. — Я бы спросила какое тебе дело, что я о тебе думаю, но проблема, видимо не в этом, а в том, что именно тогда я со своими нравоучениями полезла вообще не вовремя. Тут ты прав и мне, правда жаль, что до этого дошло. — И в этом тоже, — теперь совсем отвернувшись в сторону, пробурчал он. — Ты неправа в том, что мне наплевать вообще на всех. Для меня важно, что думает обо мне Хиса. Мне не всё равно, злится ли на меня Юта, которого вообще не так просто разозлить. А он недавно, впервые рассердился на меня именно из-за тебя. Хотя на тот момент я уже чувствовал себя ублюдком. Особо, когда оказалось, что ты никому ничего не сказала. Бесился ещё сильнее. С недавних пор, мне не побоку, если я обижу и тебя. Но, если те двое знают, когда ко мне лучше не лезть, то ты и правда попала под горячую руку. Она покачала головой, тоже отвернувшись. — Да говори уже, — вздохнул Атсуши, искренне зная чего хочется сейчас больше: закурить или сдохнуть? — Это вопрос самообладания, — осторожно сказала Миу. — Не в том плане, что вот у всех оно есть, а у тебя одного нет. А в том, что ты, как никто знаешь, каким можно быть уродом, если списывать всё на «горячую руку». Никто не рождается с навыком «у меня всё под контролем», но с этим можно и нужно что-то делать. Ты можешь представить себе, что ты однажды можешь потерять контроль настолько, что заедешь по лицу Хисаши? Или побьёшь Юту или… Или станешь ещё одним тираном в собственном доме? — он метнул на неё застывший взгляд, но пока молчал. Очень хотелось возразить, но это возражение, почему-то комом встало в собственном горле, пока Миу продолжала, как можно спокойнее. — Никакая отговорка про «горячую руку» никогда не сможет оправдать тебя перед самим собой за что-то подобное. Не дай этой заразе прорастать прямо изнутри тебя самого. — Как? — всё что смог выдавить он, серьёзно глядя на девушку и почему-то идиотски надеясь, что у неё есть ответ на этот вопрос. — Это… — вдруг с налётом интонации Юты, который в душе не гребёт о чём его спросил учитель минуту назад, начала Миу. — Это, очень хороший вопрос. Давай поищем на него ответ. Понадобиться время, но важно искать. Как только у меня появятся полезные мысли, ты узнаешь об этом первым. Он усмехнулся, ощутив, почему-то, как на голову начало давить с такой силой, вроде снова похмелье. Но тут же понял, что это что-то сродни крепатуры. Он так долго думал, каким будет этот разговор, так напрягся, уже на пороге дома, что теперь, когда тот не закончился криками, руганью или чем похуже, наконец выдохнул хоть немного. И вся тяжесть размышлений, с момента, как она вышла тогда из комнаты Хисаши, разлилась по телу. Очень по-идиотски захотелось к маме. Но и её сейчас дома не было, а в больницу только завтра пустят уже. Атсуши поднялся, ведомый дурацким импульсом, обошёл стол и сел на полу, скрестив ноги. Уставившись в пол, он то сжимал, то разжимал кулаки. Если она сейчас что-то пошутит или ляпнет, надо идти домой. Он вообще не в состоянии обороняться, даже словесно. Такой усталости не было, даже после недавней драки. После них, наоборот, обычно ощущался прилив сил. — Тебя по голове погладить? — улыбнулась Миу, но тут же перестала, когда он молча кивнул. — Знаешь, что самое страшное? — хрипло отозвался он, прикрыв глаза и прислушиваясь к ощущениям, когда она пропускала его волосы через свои пальцы. — Что? — Я чертовски хочу выпить, — вздохнул парень. — Как же это злит, а сделать с этим ничего не могу. Первое, что в голову пришло. У него, наверно так же? — Наверно, — пожала она плечами. — Либо ты, мой Не друг, просто прибегаешь к единственному способу забыть вообще про всё. Но в этом и ловушка. Он в неё попал, вряд ли ты хочешь того же. — Я и правда тебе не друг. Друзья так не поступают. — Друзья именно так и поступают, — возразила Миу и он поднял голову, придержав её руку на макушке. Миу снова улыбнулась и спокойно продолжила. — Для особо догадливых поясняю. Ты сам сказал, что облажался. Это факт. Но что ты сделал? Признал это. Сам сказал, что давно не извинялся ни перед кем. Но сломал себя через колено и пришёл просить прощения за то, что облажался. Хисаши вот тебе друг. Если ты накосячишь перед ним или он перед тобой, разве вы не придёте извиняться друг перед другом? — Молча порешаем, набив друг другу морды, — хохотнул Сакураи. — Это тоже некая форма извинения и общения. Хоть и очень странная… Но что я в этом понимаю? А поскольку, смею надеяться, ты не пришёл так же мириться со мной, то и я тебе по наглой кошачьей морде не заеду. — Почему кошачьей? — усмехнулся Атсуши. — Потому что когда кот нагадит, он потом приходит и подставляется под поглаживание с невозмутимым видом. У тебя вид просто немного более уставший. Углы только не меть, родители очень удивятся, — хохотнула Миу. — Я и правда устал, — вздохнул он, поднимаясь. Именно потому, что уже мелькнула мысль, что уходить вообще не хочется. Желательно где-то на недельку забиться где-то тут в тихом, тёмном углу. А может и дольше. Он отмахнулся от этого бреда и только добавил коротко. — Надо идти домой. Она проводила его до двери, присев рядом, пока парень шнуровал кроссовки. Сакураи бросил короткий взгляд на шею, где едва жёлтой отметиной увидел следы собственных пальцев. В голову пришёл ещё один сумасбродный импульс. — Ещё раз так сделаешь, получишь по наглой кошачьей морде, — сжав кулаки и цепенея от касания губ на шее, проворчала Миу. — Настолько неприятно? — ухмыльнулась наглая кошачья морда. — Настолько неожиданно. Меня мурашки сейчас затопчут вусмерть. — А, если я буду предупреждать? — поднимаясь спросил он уже в дверях. — А так неинтересно, — рассмеялась девушка. — Мне тут просто в голову пришёл ещё один, а может и два вопроса, — улыбнулся он устало, зачем-то снова сжимая заколку в кармане. — И не один из них не касается шеи. — Тогда лучше подумай над ними ещё, — выразительно кивнула Миу. Пожалуй он был согласен, что, в явно уставшую голову, мысль о поцелуе могла придти, исключительно в силу момента. К шее он потянулся, только потому, что это был известный с детства способ «лечить раны». Когда в детстве он падал и разбивал колени, мама всегда целовала кожу рядом, а потом в макушку, в щёку, после того, как обработают коленки. Было странно, что сейчас именно эта мысль про «мамино лекарство» пришла в его голову. Но, видимо, только так он мог попросить прощения за оставленный след, ни сказав ни слова. А потом уже, в голову пришёл весь этот бред про поцелуй в губы и, может даже желание остаться. И чтоб не наломать дров, лучше было и правда идти домой. На следующее утро, обсуждая с подружками фильм на который они ходили вчера, перед её возвращением домой, где на пороге ждал бродячий, нашкодивший кот, Миу поняла, кто пришёл, по одному взгляду Канзаки. — Что ты опять удумал? — недовольно пробурчала Кимура, глядя на одноклассника, стоящего за спиной Миу. — Доброе утро, — не поднимая головы, но подняв ладонь в жесте «дай пять», поздоровалась она. Вместо ответного жеста он молча взял её рюкзак и отнёс на парту, которая за пару недель обоюдной молчаливой забастовки, стала покрываться пылью. — Какого Чёрта? — возмутилась Кимура. Атсуши вернулся к передней парте и уставился на одноклассницу. — Подъём, — скомандовал он своим обычным мрачным тоном. — Мне ещё надо придумать взятку для Хисы, который отказывается уступить мне центральный ряд. — Так и сидел бы за любимой партой, — наконец подняла она голову. — Мне и правда тут хорошо. А тебе не придётся ничего придумывать. — Если не переберёшься сама, я на тебя Юту натравлю, — пригрозил он под внимательным взглядом Кимуры и ещё пары глаз друга с последней парты. — У меня не было шансов, — пожала плечами Миу и стала собирать учебники.