Танцуй для меня, Одетта

Вечерний мрак уже давно опустился на Снежноград, превратив высокие башни и заснеженные крыши в размытые силуэты за окнами старого театра, который в этот час казался почти забытым всеми, кроме тех немногих, для кого его сцена давно стала вторым домом. Просторный зал утопал в полумраке, скрывавшем бесконечные ряды кресел и высокие трибуны, поднимавшиеся вверх подобно каменным уступам древнего святилища, где когда-то собирались сотни зрителей, однако сегодня среди них находился лишь один человек. Высокий мужчина сидел в глубине зала, оставаясь почти незаметным среди теней, которые надёжно скрывали большую часть его фигуры от посторонних глаз, однако даже скудного света, падавшего со сцены, было достаточно, чтобы различить отдельные черты его внешности. Тёмно-красные волосы отливали приглушённым медным блеском, подчёркивая непривычную бледность кожи, лишённой каких-либо следов загара, а едва заметные морщины, залегшие возле глаз и между бровей, придавали его лицу выражение человека, привыкшего нести на своих плечах груз ответственности и принимать решения, последствия которых редко бывают лёгкими. Внимательный серьёзный взгляд был устремлён на сцену и не отрывался от танцующей девушки ни на мгновение, словно всё происходящее вокруг давно перестало иметь для него какое-либо значение. Сидя в глубине зала, Ной безмолвно наблюдал за единственным освещённым пятном среди окружающей темноты, и его взгляд был прикован к фигуре балерины, кружившейся под прожектором с такой невообразимой легкостью и изящностью. Одетта танцевала так, будто весь огромный театр существовал лишь для неё одной, а стены, ложи и пустые ряды зрительских мест были всего лишь декорациями, растворяющимися за границей света. Её движения перетекали одно в другое настолько плавно, что порой казалось невозможным определить момент, когда заканчивался один жест и начинался следующий, а белоснежный костюм и светло-сиреневые волосы, подхваченные вращением, создавали вокруг неё призрачное сияние, заставлявшее вспомнить о старинных хрустальных шкатулках, которые продавались в сувенирных лавках Снежнограда. Ной видел такие шкатулки множество раз, и всякий раз внутри них находилась крошечная балерина, бесконечно кружившаяся под мелодию музыкального механизма, однако теперь, наблюдая за Одеттой, он невольно ловил себя на мысли, что все эти бездушные фигурки были лишь жалким подобием того совершенства, которое рождалось сейчас на сцене. Музыки не было, и потому единственным звуком, нарушавшим тишину огромного зала, оставался её голос, удивительно чистый и мягкий. Она напевала какую-то мелодию, едва слышную и наверняка знакомую лишь ей самой, а её голос то растворялся под сводами театра, то вновь возвращался лёгким эхом, переплетаясь с ритмом танца естественно, будто являлся его неотъемлемой частью. Временами Ной замечал, что начинает прислушиваться именно к этому пению, а не к движениям девушки, хотя почти сразу возвращал внимание обратно, поскольку стоило взгляду задержаться на её лице или очередном плавном повороте, как всё остальное теряло значение. Со стороны могло показаться, что Одетта полностью поглощена репетицией и даже не подозревает о том, что в пустом театре находится кто-то ещё, однако Ной слишком хорошо её знал, чтобы поверить в подобное. За годы наблюдений он успел понять, насколько внимательной она была к окружающему миру и как редко позволяла себе по-настоящему что-либо упустить, поэтому мысль о том, что девушка не заметила его присутствия, казалась почти смешной. Более того, чем дольше продолжался танец, тем очевиднее становилось, что она прекрасно осознаёт, кто находится в тени зрительного зала, поскольку в некоторых движениях появлялось едва уловимое кокетство, в поворотах мелькала странная уверенность, а уголки губ порой дрогали в полуулыбке, слишком мимолётной для случайности. Именно поэтому Ной не удивился, когда ближе к концу выступления её движения стали медленнее и плавнее, словно девушка постепенно подводила невидимую черту под своим танцем, а тихая мелодия, которую она напевала всё это время, начала затихать вместе с последними вращениями. Свет прожектора скользнул по её фигуре в последний раз, когда Одетта завершила очередной круг и замерла в центре сцены с той безупречной точностью, которая достигается лишь годами упорных тренировок, после чего её песня окончательно растворилась в тишине театра, оставив после себя лишь слабое эхо под высокими сводами. Несколько мгновений она оставалась неподвижной, позволяя тишине заполнить пространство между сценой и зрительным залом, а затем медленно подняла голову и перевела взгляд туда, где среди теней находился её единственный зритель. Свет не позволял ей различить черты его лица, однако это обстоятельство не имело никакого значения, поскольку Одетта изначально знала, кто пришёл посмотреть на её танец, точно так же, как Ной с самого начала понимал, что весь этот вечерний спектакль предназначался вовсе не для пустого театра. Ной продолжал сидеть неподвижно, не отводя от неё взгляда, и где-то глубоко внутри невольно отметил то, что давно уже превратилось в неизменную закономерность: когда Одетта оставалась «одна» с ним в качестве зрителя, её танцы никогда не казались такими долгими. Лёгкая улыбка, появившаяся на губах Одетты, стала чуть заметнее, когда она наконец нарушила затянувшуюся тишину, продолжая смотреть в сторону зрительного зала так, словно прекрасно видела скрывавшуюся в тенях фигуру. — Если бы ты продолжал смотреть так внимательно, я бы решила, что пришёл не по делу. Несколько мгновений ничего не происходило, после чего Ной поднялся со своего места и начал медленно спускаться по ступеням между рядами. Его шаги звучали удивительно тихо для человека столь высокого роста, а выражение лица оставалось таким же спокойным и непроницаемым, каким было на протяжении всего выступления. Лишь когда он приблизился к сцене и вышел из укрывавшей его темноты под свет прожектора, стало возможно рассмотреть его полностью: бледная кожа приобрела почти фарфоровый оттенок, красные волосы вспыхнули тёплыми отблесками света, а серьёзный взгляд по-прежнему был устремлён исключительно на стоявшую перед ним девушку. Остановившись всего в шаге от неё, он позволил себе короткий взгляд, скользнувший по её фигуре, после чего произнёс своим привычным ровным голосом: — В таком случае мне придётся признать свою вину, Госпожа Одетта. Некоторые произведения искусства действительно требуют более внимательного изучения. — Надо же, — уголок её губ едва заметно дрогнул, — никогда бы не подумала, что услышу подобное именно от тебя. — Я лишь констатирую факт. — Какой опасный навык для человека, окружённого политиками. На этот раз в её голосе появились почти неуловимые нотки насмешки, однако Ной принял их с той же невозмутимостью, с какой принимал всё остальное. — Мне казалось, именно политики чаще остальных предпочитают не замечать очевидного. — В последнее время они предпочитают замечать слишком многое, — мягко ответила Одетта, поправляя упавшую на плечо прядь волос. — Особенно когда речь заходит о проектах, которые почему-то начинают затрагивать жизни людей гораздо сильнее, чем им обещали. Взгляд Ноя стал чуть внимательнее. — Перемены редко бывают удобными. — Особенно для тех, кто не просил о них. — в тон красноволосому ответила балерина. — Особенно для тех, кто боится будущего. Светловолосая тихо усмехнулась, хотя в её глазах на мгновение мелькнуло раздражение: — Как любопытно, что страхом будущего теперь называют желание самостоятельно распоряжаться собственной судьбой. — А как любопытно, что заботу о государстве всё чаще называют жаждой власти. Некоторое время они просто смотрели друг на друга, прекрасно понимая, что говорят вовсе не о том, о чём говорят вслух. За внешней вежливостью давно скрывался спор, который ни один из них пока не собирался выигрывать. К счастью, Одетта первой решила сменить тему разговора: — Знаешь, иногда мне кажется, что ты способен спорить даже с падающим снегом. — Если бы снег ошибался, я бы обязательно попробовал. На этот раз девушка действительно рассмеялась. Свет прожектора ложился на её лицо мягким серебристым сиянием, подчёркивая белизну кожи и делая её похожей на персонажа старой легенды, случайно сошедшего со страниц книги. На мгновение Ной поймал себя на том, что снова рассматривает её слишком внимательно, и это осознание оказалось неожиданно привычным. Одетта заметила его взгляд почти сразу. Разумеется, заметила. — Что такое? — Ничего. — Врун из вас плохой, господин Ной,— язвительно произнесла светловолосая. — Мне никогда не требовалось им быть. — Доволно иронично слышать это со стороны человека, чье окружение состоит из сплошных лгунов. Она произнесла это почти шёпотом, однако в её голосе отчётливо слышался вызов. Несколько секунд Ной молчал, после чего неожиданно протянул руку. Движение было неторопливым, почти осторожным. Его пальцы сомкнулись вокруг её кисти без малейшего намёка на грубость. Бледная кожа балерины действительно казалась почти светящейся под холодным светом прожектора, и на короткое мгновение весь окружающий мир словно отступил куда-то на второй план. Он слегка склонил голову, поднося её руку ближе к себе. Однако вместо ожидаемого прикосновения к тёплой коже его губ коснулся холодный металл. Одетта оказалась быстрее. Между ними сверкнуло узкое лезвие кинжала, возникшее словно из ниоткуда, а его острие упёрлось прямо в губы красноволосого альва, не причиняя вреда, но совершенно недвусмысленно обозначая границу дозволенного. Подняв на него взгляд, девушка чуть приподняла бровь: — Уже проголодался? — спросила девушка с той же едва заметно проскальзывающей ноткой яда в голосе, намекая на вампирскую сущность мужчины. В её голосе слышалась откровенная насмешка. Ной даже не попытался отстраниться. — Вы же сами прекрасно знаете, Госпожа Одетта, что мы не питаемся человеческой кровью. — Конечно, — её улыбка стала чуть шире, — Ведь Её Величество будет крайне недовольна нарушением собственных запретов. Ох, прошу прощения… одного из многочисленных запретов. Несмотря на явную колкость, выражение лица Ноя осталось прежним. — Законы существуют не для того, чтобы ограничивать людей, а для того, чтобы сохранять порядок. — Очень удобная формулировка. — И всё же верная. Одетта медленно опустила кинжал, однако внимательный взгляд не отвела. — Ты всегда защищаешь её настолько искренне? — Когда считаю обвинения несправедливыми. — Даже если однажды это будет стоить тебе слишком дорого? Красноволосый выдержал её взгляд без малейших колебаний. — Преданность имеет смысл лишь тогда, когда за неё действительно приходится платить. Эти слова прозвучали настолько спокойно и уверенно, что на мгновение даже Одетта лишилась готового ответа. — Значит, ты действительно веришь в неё. — Я верю её Величеству. — Без сомнений? — Без сомнений. Именно это, как ни странно, раздражало её сильнее всего. Беспрекословная преданность, будто его запрограммировали подобно той марионетке из предвестников фатуи. Ной застал переворот власти и прожил не один век, неужели он не видит, что происходит в их стране?! Воздух словно стал плотнее, а пространство между ними сузилось до расстояния одного взгляда, одного вдоха, одного неосторожного движения. Холодное лезвие всё ещё касалось губ Ноя, тогда как его длинные бледные пальцы по-прежнему удерживали запястье Одетты, не причиняя неудобства и не пытаясь ограничить её свободу, но вместе с тем не позволяя забыть о собственном присутствии. Ни один из них не спешил нарушать этот странный баланс. Лишь спустя несколько мгновений девушка плавным движением убрала кинжал, и хотя её рука двигалась с привычной для неё точностью, острие всё же скользнуло по нижней губе альва, оставляя после себя тонкую царапину. Настолько маленькую, что любой другой человек мог бы её даже не заметить, однако на бледной коже Ноя алая капля крови проступила почти сразу, ярко выделяясь в холодном свете прожектора. Сама балерина заметила это мгновенно. В её глазах мелькнуло что-то трудноуловимое, после чего девушка сделала шаг вперёд, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Ной медленно выпрямился во весь рост, однако руки не убрал, продолжая удерживать её запястье с той же спокойной невозмутимостью, будто ничего не произошло. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. — Мне кажется, очень скоро привычный порядок вещей перестанет быть таким уж привычным, — произнесла наконец Одетта, и её голос прозвучал непривычно тихо. — Иногда достаточно появления всего одной новой звезды, чтобы весь небосвод начал выглядеть иначе. Во взгляде Ноя не дрогнул ни один мускул, однако смысл её слов он понял сразу: — Некоторые звёзды лишь пролетают мимо, — ответил он после короткой паузы. — Но некоторые действительно способны изменить направление пути. Одетта едва заметно улыбнулась. На этот раз в её улыбке не было ни насмешки или вызова, лишь любопытство. Под светом прожектора его волосы казались темнее обычного, приобретая глубокий оттенок старого вина, а серьёзные черты лица, которые большинство принимало за холодность, неожиданно выглядели удивительно спокойными. Даже тонкие морщины возле глаз, замеченные ею ранее, больше не напоминали следы сурового характера и скорее говорили о человеке, привыкшем слишком много наблюдать и слишком редко говорить о том, что видел. Сам альв в это время смотрел на неё не менее внимательно. Белоснежная кожа балерины словно впитывала свет, делая её почти нереальной, а тонкие черты лица обладали той редкой красотой, которая не бросается в глаза мгновенно, но заставляет возвращаться к ней снова и снова. Его взгляд ненадолго задержался на фиолетовых перьях её накидки, контрастировавших с образом белого лебедя. Медленно поднявшись на носки, Одетта слегка наклонилась к нему. Её свободная рука поднялась вверх, и длинные тонкие пальцы коснулись его подбородка так легко, почти неощутимо. Кончики тонких пальцев медленно скользнули вдоль линии челюсти, поднялись выше и наконец остановились возле губ, где по-прежнему виднелась тонкая алая полоска. Она аккуратно стёрла выступившую кровь большим пальцем. — С нетерпением жду возможности вновь поговорить с вами о политике в более удобное время, господин Ной, — почти шёпотом произнесла она, едва касаясь его губ своими устами. Её слова были произнесены мягко, однако оба прекрасно понимали, что речь шла далеко не только о политике. Не отводя взгляда своих тёмных глаз от её лица, Ной слегка склонил голову набок. — Боюсь, госпожа, подобные беседы становятся слишком интересными, чтобы отказываться от приглашения. Однако хочется попросить вас об ответной услуге. Вы ведь ещё станцуете для меня, Одетта? Что-то похожее на удовлетворение мелькнуло в её взгляде. Лишь тогда он наконец отпустил её запястье, однако почти сразу вновь поднял её руку к своим губам и на этот раз завершил начатый жест. Короткий, лёгкий поцелуй, подобающий человеку его воспитания, однако на светлой коже всё же остался едва заметный алый след, почти невидимый отпечаток крови, вновь выступившей на зажившей не до конца ранке. Одетта опустила взгляд на собственную руку, после чего тихо усмехнулась. Ной позволил себе едва заметную тень улыбки. Где-то за высокими окнами театра продолжал падать снег, медленно укрывая Снежноград белым покрывалом, под которым постепенно зрели события, способные изменить судьбу целой страны. Впереди их ждали новые союзы и новые конфликты, тайны, предательства и решения, последствия которых ещё невозможно было предугадать, однако сейчас, в пустом театре под одиноким лучом прожектора, всё это казалось удивительно далёким…