Договор, писанный кровью

В мрачном кабинете, где лишь пламя камина лениво разгоняло ночные тени, в широком кресле удобно молодой мужчина. Ухоженный, элегантный, с безупречно прямой осанкой и толстой старой книгой в руках. Его лицо скрывала жуткая чёрная маска, напоминающая вороний клюв. Тонкая золотистая окантовка мягко поблёскивала в неровном свете огня, подчёркивая острые линии и делая силуэт ещё более зловещим. За стенами роскошного замка властвовала буря. Она с яростью ломала вековые деревья, срывала с крыш черепицу и с диким воем проносилась по пустынным дорогам. Ветер путал путников, ослеплял их потоками ледяного дождя, а корабли безжалостно бросал на волны, заставляя трещать под натиском стихии. Время от времени небо разрывали ослепительные вспышки молний, на краткий миг превращавшие ночь в тусклый день, после чего вновь наступала непроглядная тьма, сопровождаемая оглушительными раскатами грома. Это было страшно. По-настоящему страшно. Люди всегда боялись оказаться во власти стихии, неспособной испытывать ни жалость, ни сострадание. Однако толстые каменные стены, потрескивающий камин и крыша над головой даровали то самое обманчивое чувство безопасности, которое заставляло забыть обо всём остальном. Кажется, второй мужчина тоже позволил себе забыться. Смертельно побледневший, но всё ещё старающийся сохранять достоинство, он осторожно поддерживал супругу под руку, словно опасался, что любое резкое движение причинит ей вред. Они неспешно вошли в кабинет, очевидно, желая обсудить что-то наедине — что-то, связанное с их семьёй, с будущим ребёнком или, быть может, с государственными делами. Дверь за ними негромко закрылась. Ох, нет… Сегодня бушевала буря. Совсем не тот день, чтобы тратить драгоценное время на разговоры о любви, взаимопонимании и семейном счастье. — Добрый вечер, господа, — неожиданно нарушил тишину бархатный голос вампира. Он прозвучал удивительно спокойно, почти мягко, однако за этой мягкостью не было ни капли искренности. — Сегодня весьма ненастная погода, не так ли? — Ты!.. Что тебе нужно в нашем доме?! — выкрикнул мужчина, заслонив собой жену и крепче прижав её к себе. Его ладонь дрожала, хотя он отчаянно пытался этого не показывать. Женщина едва слышно вдохнула. Её пальцы судорожно сжимали рукав мужа, а побледневшее лицо выражало плохо скрываемый ужас. По их напряжённым взглядам, по тому, как они невольно отступили назад, было очевидно: они уже успели придумать десятки самых страшных вариантов происходящего. Они были уверены, что вампир явился сюда лишь затем, чтобы пролить кровь. Возможно, не просто убить… а сделать это медленно, жестоко и с нескрываемым удовольствием. Ох… Ну что же они так? Переживания и столь сильный испуг во время беременности могли весьма негативно сказаться на развитии плода. А ведь никто из присутствующих совсем этого не хотел, не так ли? Это лишь отсрочило бы неизбежное на несколько лишних месяцев. Какая досада. Всё-таки кровь детей одной и той же пары ничем не отличается по своей эффективности. — Мне нравится ваш подход. Переходить сразу к делу… — негромко произнёс Дотторе, медленно захлопнув книгу. — С вашей ограниченной по времени жизнью это правильный… пожалуй, даже единственно верный выбор. Однако эта ваша удивительная склонность неизменно представлять худший из возможных вариантов… Ах, она поистине забавна. Сегодня я здесь не для того, чтобы причинить вам вред. Будьте в этом уверены. Широкая улыбка медленно растянулась на лице. Разумеется, ни спокойный голос, ни уверенные слова не принесли супругам ни капли облегчения. Напротив. Тревога только усилилась, тяжестью оседая где-то под рёбрами. Их распахнувшиеся от страха глаза неотрывно следили за каждым плавным движением вампира. Вот он медленно закрывает книгу. Вот неспешно поднимается с кресла. Вот неторопливо поправляет полы своего  одеяния. А затем с подчеркнутой галантностью, за которой слишком отчётливо скрывались издёвка и насмешка, отвешивает глубокий поклон. — Скажите… — тихо произнёс вампир, чуть склонив голову набок. — На что вы готовы, чтобы больше никогда не видеть на своих землях даже намёка на вампирское присутствие?

***

Тёмные волосы мягкими кудрями спадали на хрупкие плечи, переливаясь в тусклом свете свечей. Огоньки лениво дрожали, заставляя тени скользить по стенам, оживляя их причудливые силуэты. В воздухе стоял едва уловимый аромат благовонных масел, дорогих духов и расплавленного воска, смешанный с запахом свежевыстиранных тканей. Панталоне сидел неподвижно, выпрямив спину, и, почти не моргая, наблюдал за тем, как служанка осторожно касается его волос. Её тонкие пальцы едва заметно дрожали, когда она укладывала прядь за прядью, стараясь добиться совершенства. В каждом её движении сквозило напряжение. Она задерживала дыхание всякий раз, когда гребень цеплялся за локон, и лишь потом позволяла себе медленно выдохнуть. Словно одна-единственная ошибка могла стоить ей слишком дорого.  Юноша медленно выдохнул, прикрывая глаза. Всё происходящее казалось ему пустым, лишённым смысла, как бесконечно затянувшийся спектакль, в котором он никогда не был главным героем. Лишь дорогой декорацией, искусно расписанной и выставленной на всеобщее обозрение. Эта причёска, ткани, струящиеся по телу подобно воде, прикосновения золота и драгоценных камней к коже — вся эта роскошь казалась бессмысленной. Он чувствовал себя редкой вещью, тщательно отполированной до блеска, чтобы никто не заметил трещин на сверкающей поверхности. Какая разница, насколько безупречно уложены его волосы, если его судьба уже давно решена за него? Какая разница, как он выглядит, если его выбор никогда не имел значения? С самого рождения его путь был вычерчен чьей-то безжалостной рукой, а любые попытки свернуть с него были не более чем красивой иллюзией свободы. Он никогда не принадлежал себе. Ни его имя, ни его жизнь, ни даже собственное будущее не были по-настоящему его. Он незаметно сжал пальцы, скрытые в ткань перчаток. Медленно вдохнул, пытаясь унять подступающую дурноту. Тошнота поднималась где-то изнутри, медленно растекаясь по телу, словно яд, от осознания, что даже его чувства здесь ничего не значат.  В  груди медленно, неумолимо разрастался гнев. Ему снова и снова повторяли одно и то же. Это его долг. Его предназначение. Его жертва ради спасения всего королевства. Ради сотен жизней, которые будут сохранены. Ради мира, который не рухнет в хаос. Эти слова звучали красиво, почти величественно, украшенные благородством и мнимой святостью. Но чем чаще он их слышал, тем хуже становилось. Потому что за всеми этими «сотнями жизней» всегда стояла одна-единственная — его собственная. И почему-то именно она неизменно оказывалась наименее ценной. Почему именно он? Почему его жизнь должна стать разменной монетой? Разве это можно назвать справедливостью: когда одного уничтожают ради множества, даже не спросив его согласия? Разве это выбор, если возможности сказать «нет» никогда не существовало? Ярость жила в нём, не утихая ни на мгновение. Она клубилась где-то под рёбрами, извивалась, словно сотни чёрных змей, свивших себе гнездо в самой глубине его души. Их тела переплетались, поднимаясь к самому горлу и оставляя за собой жгучий след. Иногда ему казалось, что стоит лишь позволить этому чувству вырваться наружу — и оно разорвёт его изнутри, обернувшись криком, проклятием, разрушением, способным смести всё вокруг. Но он молчал. Дверь негромко распахнулась, впуская в комнату полоску света из коридора. — Сынок! Ты выглядишь невероятно! — С искренней, лучезарной улыбкой произнесла его матушка, плавно переступая порог покоев. Она остановилась на мгновение, любуясь сыном, и её глаза светились восхищением. Лёгкая улыбка тронула её губы, будто не она отдавала сына в лапы вампира. Она подошла ближе, поправляя складки его одеяния лёгким, почти машинальным движением. Тонкие пальцы разгладили ткань на плече, осторожно убрали выбившийся локон. Когда-то подобная забота согревала, но теперь в этой «материнской» нежности было что-то невыносимо чуждое, фальшивое до боли. Будто она не прощалась с сыном, а в последний раз проверяла, всё ли выглядит безупречно. — Благодарю, — ответ прозвучал ровно. Натянуть на лицо мягкую, благодарную улыбку оказалось непросто. Губы послушно изогнулись, но внутри всё болезненно сжалось. В груди медленно поднималась волна слов, что так давно просились наружу. Хотелось сказать всё: о несправедливости, о боли, о предательстве — ведь что это, как не оно? Хотелось спросить, почему именно он, почему она позволила этому случиться, почему смотрит на него так спокойно, словно ничего ужасного не происходит. Но он знал: это бесполезно. Она выслушает, возможно, даже с грустью улыбнётся, скажет, что понимает его чувства, а затем всё равно поведёт дальше. Для неё долг всегда был выше любви.  — Пойдём скорее, наш драгоценный гость уже тебя ждёт. Слово «драгоценный» прозвучало особенно мерзко. Ничего драгоценного в этом существе не было и быть не могло. Древний вампир, годами державший в страхе целые земли. Ходили слухи, что стоит ему пожелать — и города исчезнут за одну ночь, а целые королевства падут к его ногам, захлебнувшись в крови, дыме и пепле. И теперь Панталоне шёл навстречу своей участи, словно жертвенный агнец, которого с величайшими почестями ведут к алтарю. Его отдадут вампиру в обмен на мир, безопасность, ещё несколько спокойных лет для этих людей. Разве не прекрасно? Одной жизнью меньше — зато сотни других будут спасены. Какая благородная сделка! Мать шла впереди спокойно, не замедляя шага. Она ни разу не обернулась. Именно это причиняло боль сильнее всего. Неужели она совершенно ничего не чувствовала, раз даже не решила поговорить с ним перед их последней встречей? Они больше никогда не увидятся. Он больше не услышит её голос, не увидит её улыбку, не назовёт её матерью. Но почему тогда ей всё равно? Почему в её глазах не было ни боли, ни сожаления? Неужели она уже смирилась с тем, что сына у неё больше нет? Или… никогда по-настоящему его не любила? Об этом думать не хотелось. Лучше было просто абстрагироваться и недуматьнедуматьнедумать. С каждым новым шагом, приближавшим их к большому залу, идти становилось всё тяжелее. Коридоры казались бесконечными, а мерцающий свет канделябров расплывался перед глазами мутными пятнами. Даже очки ему не позволили оставить — слишком приземлённая деталь, способная испортить безупречный образ. Ради чужого восхищения его лишили даже возможности ясно видеть собственный путь. Панталоне пытался загнать страх глубоко внутрь, убедить себя, что всё в порядке, но тело отказывалось подчиняться. Ноги предательски слабели, сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался под рёбрами тупой болью. Крупная дрожь проходила по плечам, пальцы немели, а окружающий мир всё сильнее терял очертания. Ему казалось, ещё немного — и он просто рухнет на холодный каменный пол. Потеряет сознание прежде, чем увидит чудовище, которому его собирались вручить как самый ценный и самый покорный подарок. Когда тяжёлые двери распахнулись, впуская их в главный зал, Панталоне так и не решился поднять взгляд. Одного чужого присутствия оказалось достаточно, чтобы по позвоночнику пополз липкий холод, а внутренности болезненно сжались в тугой узел. Он опустил голову ещё ниже, почти уставившись в отполированный до зеркального блеска мраморный пол. Лучше бы всё уже закончилось. Лучше бы просто исчезнуть. Раствориться без следа. Никогда не рождаться. Никогда не существовать в этом мире. — Господин, простите, что заставили вас ждать, — раздался рядом высокий, приторно-мягкий голос матери. От того, как почтительно она обращалась к вампиру, Панталоне стало почти дурно. В каждом слове слышалась угодливость, тщательно скрытый страх и желание угодить существу, перед которым дрожало всё королевство. Она остановилась чуть впереди, слегка склонив голову, и после короткой паузы спокойно произнесла: — Как и обещали… наш сын. Лишь тогда Панталоне рискнул украдкой поднять взгляд. Вампир сидел на небольшом диване. В длинных бледных пальцах покоилась фарфоровая чашка, от которой медленно поднимался пар, пахнущий терпким чабрецом, мёдом и какими-то незнакомыми травами. Сделав последний неторопливый глоток, он бесшумно поставил чашку на столик. Затем плавно поднялся на ноги. Его движения были удивительно спокойными, плавными, лишёнными малейшей спешки. Тихий стук каблуков эхом разнёсся по помещению. Он неспешно приблизился, заложив руки за спину, и остановился прямо перед обещанным ему «подарком». Некоторое время вампир молчал. Лишь внимательно рассматривал юношу, медленно скользя взглядом сверху вниз. Панталоне же спешно перевел взгляд вниз, пока ледяные пальцы неожиданно не сомкнулись на его подбородке. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь. Без малейшего усилия вампир заставил его поднять голову и сердце болезненно ухнуло вниз. — Кажется, вы переусердствовали с украшениями. Принц даже голову самостоятельно держать не в состоянии… Это проблема, — тихо хмыкнул вампир, лениво повернув голову к заметно побледневшей женщине. — Впрочем… недостаточно серьёзная, чтобы расторгать нашу сделку. Он вновь перевёл взгляд на Панталоне и без всякой жалости медленно повернул его лицо сначала в одну сторону, затем в другую, внимательно рассматривая. Неужели так проверял качество редкой драгоценности перед тем, как окончательно признать покупку удачной? Острые, похожие на лезвия кинжалов когти почти касались бледной кожи, но удивительно точно не оставляли ни единой царапины. — В остальном же… вы превосходно справились, выращивая этого прекрасного юношу, — уголки его губ тронула лёгкая, насмешливая улыбка. — Думаю, мы можем отправляться. Приятно было иметь с вами дело. Передайте мою благодарность своему супругу, госпожа. Не дожидаясь ответа, вампир одним плавным движением поднял Панталоне на руки. Без грубости, но и без малейшей нежности. Так берут дорогую вещь, которую давно приобрели и наконец получили в своё распоряжение. Его держали уверенно и аккуратно, однако в этих руках не было совершенно ничего. Возмущение перехватило дыхание. Хотелось вырваться, ударить его, закричать, заставить немедленно отпустить. Хотелось доказать, что он не безвольная кукла, не драгоценный подарок и не очередная вещь в чужой коллекции. Но вместо этого Панталоне лишь судорожно стиснул в пальцах ткань чужой одежды, чувствуя, как жжение подступает к глазам. Горло болезненно сдавило, а слова, готовые сорваться наружу, так и остались где-то глубоко внутри. Его уносили прочь из зала. Прочь от всего, что ещё связывало его с прежней жизнью. Он даже не успел сказать матери ни слова на прощание. Ни одного. Вампир просто лишил его этой возможности, словно она не имела никакого значения. Словно сам Панталоне никогда не принадлежал себе. Будто его жизнь уже давно стала чьей-то собственностью, которую сегодня лишь официально передали новому владельцу. Мать молчала. Она не окликнула его, не сделала ни шага вперёд, не попыталась остановить происходящее. Только её взгляд Панталоне чувствовал на себе до самого последнего мгновения. Этот взгляд жёг сильнее любых слов, потому что в нём было слишком много того, чего он не хотел понимать: сожаление, обречённость, страх… или, может быть, смирение. Он не знал. И не был уверен, что когда-нибудь захочет узнать ответ. Зал медленно растворялся позади, вместе со светом свечей, тяжёлым запахом воска и чабреца, и почти призрачными остатками той жизни, которая теперь навсегда оставалась за его спиной. Буквально спустя несколько минут они уже оказались в карете. Дверца захлопнулась, окончательно и бесповоротно отрезая Панталоне от всего, что ещё совсем недавно казалось привычным. Этот звук словно подвёл черту под прежней жизнью, оставив её где-то позади, за толстыми деревянными створками. Внутри царил полумрак; тяжёлые бархатные шторы скрывали ночной город. Лишь небольшая лампа отбрасывала тусклый золотистый свет, который разгонял темноту. Панталоне невольно сжался на сиденье, стараясь занять как можно меньше места, будто надеялся стать незаметным. Плечи сами собой опустились, спина напряглась, а пальцы дрожали так сильно, что он поспешно сцепил руки между собой, до боли сжимая их в замок. Мысли беспорядочно метались. Он совершенно не понимал, как теперь себя вести и что говорить. Что вообще делают люди, когда их жизнь ломается за один вечер? Что должен чувствовать человек, которого без единого объяснения увозит древнее существо, о котором с детства рассказывали лишь с нескрываемым ужасом? И самое главное — зачем? Для чего он понадобился вампиру? Ответов не было. Никто так и не объяснил этого. Ни мать, молчаливо отведшая взгляд, словно уже простилась с ним, ни отец, ни сам вампир, не проронивший ни единого слова, способного хоть немного развеять неизвестность. Панталоне не знал своей судьбы, не знал, что ждёт его впереди, и именно эта неизвестность пугала. Если бы ему хотя бы сказали, к чему готовиться… если бы дали хоть крошечную надежду… Карета качнулась, трогаясь с места. Колёса с рокотом покатились по неровной каменной дорожке, и размеренный грохот постепенно начал сливаться в монотонный ритм, унося их всё дальше от знакомых улиц. Несколько долгих секунд Панталоне молчал, напряжённо глядя куда-то в сторону, стараясь не встречаться взглядом с тем, кто сидел напротив. Затем он медленно вдохнул и собрал остатки самообладания. Если покажет страх — станет только хуже. Он не имел права выглядеть сломленным. Осторожно подняв взгляд, юноша наконец позволил себе внимательнее рассмотреть своего нового «хозяина». Казалось, вампир совершенно не испытывал никакого напряжения. Напротив, он устраивался всё удобнее. Сперва он почти сдержанно скрестил ноги. Затем, едва заметно поморщившись от неудобства, лениво сменил положение, закинув ногу на ногу уже с куда большей непринуждённостью. Спустя несколько мгновений он окончательно отбросил всякие условности, совершенно бесцеремонно поставив ногу в грязной, пусть и весьма дорогой обуви прямо на бархатное сиденье, словно совершенно не заботился о приличиях. Подперев подбородок коленом, он лениво перевёл взгляд к окну, отодвинув шторы, чтобы видеть ночные пейзажи. Панталоне едва заметно поморщился от подобной картины, но после уголки губ плавно изогнулись в мягкой и безмятежной улыбке. Лишь сердце продолжало бешено колотиться в груди, словно отчаянно пыталось вырваться наружу, выдавая всё то, что лицо так старательно скрывало. — Господин, вы столь заботливо донесли меня до кареты… благодарю, — тихо произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, без малейшей дрожи. — Позвольте поинтересоваться, как я могу вас называть? Коль нам суждено провести дальнейшее время вместе. Мужчина несколько раздражённо дёрнул головой в его сторону, а после, медленно растянув губы в широкой, почти хищной ухмылке, совсем немного подался вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Его бледные, почти мертвенно-белые руки с нарочитой неспешностью опустились на бархатное сиденье по обе стороны от худощавых бёдер невольной «жертвы». — Хотите знать только это? Только как Вам придётся звать меня во время своего заточения? — с нескрываемой насмешкой уточнил вампир, чуть наклонив голову набок. — Может, всё-таки хотите знать, что я собираюсь сделать с Вашим хрупким тельцем? Ледяная ладонь неторопливо поднялась к груди. Пальцы лениво легли поверх одежды, а затем неожиданно сильно надавили на грудную клетку. Сердце колотилось быстро, беспорядочно и отчаянно. Улыбка на губах вампирах стала только шире.  — Что ж, раз уж Вы не хотите знать чего-то столь важного, то я не имею права настаивать, не так ли? — почти лениво произнёс он, медленно отстраняясь и столь же плавно возвращаясь на своё место. — Предположу, что Вам это попросту не интересно. Хотя, буду честен, будь я на Вашем месте, первым делом захотел бы узнать, что со мной собирается делать жуткий вампир, а не как лучше к нему обращаться. Однако, коли Вас это так беспокоит, обращайтесь ко мне «господин Иль Дотторе». Стало легче, когда вампир наконец отстранился. Воздух вновь наполнил лёгкие, позволив сделать медленный, осторожный вдох, будто до этого само присутствие древнего существа вытесняло из кареты весь кислород. Только теперь Панталоне заметил, насколько тяжело дышал всё это врем. Он прекрасно понимал: стоило ему оказаться в руках этого создания — и чувство безопасности осталось далеко позади, среди залитых солнцем дворцовых галерей, запаха цветущих садов и голосов придворных. Здесь же, в тесной полутьме кареты не существовало места спокойствию. — Конечно, меня волнует то, что меня ждёт впереди, — тихо произнёс он, изо всех сил стараясь сохранить голос ровным. Однако лёгкая хрипотца всё равно выдала напряжение, а слова прозвучали заметно тише, — но узнать имя своего…собеседника — это акт вежливости. При знакомстве люди называют свои имена. Да и Вас, верно, раздражают подобные вопросы, однако я был бы благодарен, если бы Вы поделились. На губах вновь появилась улыбка. Она служила чем-то вроде жалкой защиты, последней попыткой сохранить лицо. И Панталоне прекрасно понимал, насколько это было бессмысленно. Улыбка не могла заглушить обиду, тяжёлой горечью осевшую где-то под рёбрами. Не могла прогнать страх, что упрямо следовал за ним по пятам с того самого момента, как дверца кареты захлопнулась за его спиной. И уж тем более она не могла вернуть его назад. Он вдруг слишком остро ощутил собственную никчёмность. Будто всё, что прежде составляло его личность, рассыпалось прахом. Его происхождение, титул, гордость, воспитание, попытки сохранять достоинство — всё это выглядело смешным и бесполезным перед существом, пережившим десятки человеческих поколений. Даже он сам казался себе чем-то пустым, ненужным, вещью, которую без сожаления можно использовать и выбросить. — Видите ли, принц, — начал свой рассказ вампир, деловито сцепив пальцы в замок,— сие чудовище перед Вашими глазами страдает от одной крайне любопытной и загадочной болезни, подробное описание которой Вам знать совершенно не обязательно. Однако то, о чём Вам действительно стоит узнать, — это лекарство от неё…    Внезапно мужчина вновь потянулся к юноше. Его рука медленно приблизилась к чужой груди, но застыла всего в нескольких миллиметрах от ткани. Острый коготь легко упёрся в дорогую рубашку. Одного движения хватило бы, чтобы вспороть её без малейшего усилия. — Лекарство — это Вы, мой принц. Точнее, то, что находится у Вас внутри, —  палец медленно скользнул вверх по груди, задержался у воротника и легко коснулся шеи, заставляя Панталоне приподнять подбородок. Под тонкой кожей заметно дрогнул кадык. Принц сглотнул. От страха, разумеется, — Ваша алая кровь облегчает симптомы моей болезни, а в теории и вовсе может полностью меня излечить. Именно поэтому мне необходимо провести некоторые исследования, в которых материалом станете Вы… и Ваша кровь. Я возьму несколько образцов, понаблюдаю за реакцией организма в различных условиях и, конечно, буду периодически питаться. На этом, пожалуй, всё. Есть какие-нибудь вопросы? Ледяная ладонь неторопливо огладила его шею, почти невесомо касаясь кожи. Улыбка по-прежнему не сходила с лица Дотторе, однако теперь в ней читалось не только привычное ехидство. Где-то под маской спокойствия пряталась усталость, а в пальцах едва заметно начинала проявляться дрожь. Для Панталоне эти руки несли погибель. Не быструю смерть, а медленное разложение, способное день за днём стирать человека, превращая его в безвольный материал для бесконечных экспериментов. И боль. Много боли. До тех пор, пока собственное имя не станет пустым звуком. А Панталоне… Панталоне был слишком слаб. Поэтому ему оставалось лишь судорожно выдохнуть и ещё сильнее вжаться в мягкое сиденье кареты, словно толстая бархатная обивка могла стать хоть какой-то преградой между ним и сидящим напротив чудовищем. — У меня нет вопросов… — едва слышно выдавил он. — Что ж, коли вопросов у Вас, мой принц, нет, позвольте приступить к нашему с Вами сотрудничеству, — усмехнулся вампир, вновь сокращая расстояние между ними.  Сердце Панталоне болезненно ухнуло куда-то вниз, когда тяжесть чужого тела лишила его возможности пошевелиться. Он лишь резко вдохнул, чувствуя холодное дыхание у самой шеи, а в следующее мгновение всё его тело непроизвольно вздрогнуло, из-за клыков, что вонзились в шею. Пальцы отчаянно впились в бархат сиденья, сминая дорогую ткань, дыхание стало рваным и тяжёлым, а окружающий мир словно начал медленно растворяться. Он чувствовал, как силы постепенно покидают его, как тяжелеет голова, а сердце отчаянно колотится в груди, отдаваясь глухим шумом в ушах. Унижение, страх и беспомощность смешались в один тяжёлый ком. Сейчас он действительно ощущал себя всего лишь сосудом, ценность которого определялась лишь тем, что текло по его венам. На ресницах дрогнули слёзы, затуманивая взгляд, однако ни одна так и не сорвалась вниз. Он только крепче зажмурился, из последних сил цепляясь за единственную мысль: пусть это скорее закончится. — Кажется, Ваши родители кое-что скрыли от меня… — тихо произнёс вампир у самого его уха. Привычная насмешка исчезла, уступив место холодной сосредоточенности. Длинные пальцы медленно зарылись в волосы юноши, вынуждая его вновь поднять голову. — Вы ведь совсем не невинны, правда? Не хотите объясниться, мой принц?