На твоей частоте

--- Я бросил чемодан прямо у порога, даже не потрудившись закатить его вглубь номера. Гостиничный воздух, стерильный и немного спёртый, всё же был благословением после четырнадцати часов съёмок. Голова гудела так, будто в ней поселился пчелиный рой, а веки налились свинцовой тяжестью. Единственное, чего мне сейчас хотелось по-настоящему — это чтобы горячая вода смыла с меня остатки тонального крема, усталость и липкое чувство одиночества, которое всегда преследует меня в этих безликих командировках. Стянув промокшую от дождя толстовку, я рухнул на край огромной кровати, которая казалась издёвкой — такой огромной и пустой. Пальцы сами нашли телефон. Хёнджин. Его имя светилось на экране, как якорь посреди моего хаоса. Я набрал первое, что почувствовал, надеясь, что он поймёт меня без лишних слов. Я: я в гостинице, очень устал. В душ и спать😴 Ждать ответа не пришлось. Он всегда был на связи, будто чувствовал моменты, когда моя потребность в нём достигала пика. Я представил, как он сидит сейчас дома, на нашем диване цвета топлёного молока, закутавшись в плед. Может быть, с книгой или кистями в руках, такой по-домашнему сосредоточенный. От этой мысли сердце защемило ещё сильнее. Захотелось отправить ему что-то настоящее, не постановочное. Я поймал своё отражение в тёмном стекле панорамного окна: взлохмаченные волосы, тени под глазами и этот рассеянный, немного потерянный взгляд. Щелчок камеры. Без фильтров, без игры на камеру — просто Ли Феликс, который смертельно вымотан и скучает по дому. Я: Вложение Едва отправив, я отложил телефон и направился в ванную, но телефон пиликнул дважды, настойчиво и требовательно. Я не удержался. Его слова ударили под дых, тёплой волной растеклись по груди. ⭐️: безумно красивый… как и всегда❤️ Боже. Он даже не представлял, что делали со мной эти слова. Я стоял босиком на холодном кафельном полу, смотрел на экран и глупо, по-щенячьи улыбался. Усталость отступила на второй план, уступив место щемящей нежности и искоркам предвкушения. Телефон завибрировал снова. ⭐️: у меня для тебя тоже кое-что есть Заинтригованный, я замер. Пауза. Три точки мигали, гипнотизируя меня. Я прислонился к дверному косяку, затаив дыхание. ⭐️: я только из душа ⭐️: Вложение Всё моё существо сжалось в тугой комок ожидания. Я открыл вложение. И задохнулся. Это был Хёнджин. Мой Хёнджин. Но не тот, кого я привык видеть утром — сонного, нежного, с тёплой ямочкой на щеке от подушки. Он стоял перед зеркалом нашей ванной. Телефон закрывал половину его лица, но мне и не нужно было видеть больше. Капельки воды блестели на острых ключицах, стекали вниз по рельефу живота, по тем самым дорожкам, которые я знал наизусть, которые целовал тысячи раз. На бёдрах низко, до неприличия низко, висело полотенце, и мокрые, потемневшие волосы прилипали к его шее и плечам. Но самое главное — самое ошеломляющее, что заставило меня вцепиться пальцами в дверной косяк и выронить из головы все мысли — были его губы. Они были алыми. Моя помада. Моя сценическая помада из того крошечного блестящего тюбика, который я вечно таскаю в сумке на случай внезапной съёмки. Тот самый оттенок, который я использую на концертах — глубокий, вампирский красный, холодный и до дрожи драматичный. Он, должно быть, нашёл её в моей сумочке, которую я второпях оставил в прихожей. Я представил, как он стоит там, обнажённый и распаренный после душа, и с дьявольской аккуратностью, с присущим ему артистизмом обводит контур своих и без того идеальных, пухлых губ. В этом было что-то до жути интимное. Что-то запретное. Он не просто дурачился. Он знал, что делает. Он всегда знал. Провоцировал. Играл со мной. Я увеличил фотографию, не в силах оторвать взгляд. Его свободная рука, с длинными музыкальными пальцами, была поднесена к лицу. Кончики пальцев слегка касались этих ярко-красных губ, будто он их только что подправил, размазывая пигмент. Я видел, как подушечка указательного пальца чуть надавила на нижнюю губу, оттягивая её вниз и обнажая влажную полоску. Я почти физически ощутил мягкость и помадную скользкость этих губ. Как будто он специально провоцирует, трогает их, зная, что я сейчас смотрю, зная, что я в сотнях километров от него и ничего не могу сделать. Знал, что эта красная помада на его лице — мой цвет, моё клеймо, — сведёт меня с ума. В моём горле пересохло. Усталость испарилась бесследно. Её сменило совершенно иное напряжение, пульсирующее и горячее. Теперь мне нужен был не просто душ, а ледяной. Я снова посмотрел на экран, на его влажное тело и эти губы, с которых он так небрежно стирал мою помаду. В его молчании было больше слов, чем в самом длинном сообщении. Это был вызов. Обещание. И жестокая, сладкая пытка. Пальцы дрожали, когда я набирал ответ. Все мысли в голове сплавились в одну раскалённую реакцию, которую я мог выразить лишь так: 😏: 😳😳😳 Три смайлика. Жалкая, ничтожная попытка передать тот ураган, который он только что во мне разбудил. Я знал, что там, в Сеуле, он сейчас смотрит на эти три эмодзи и улыбается своей ленивой, довольной улыбкой хищника, загнавшего жертву в угол. Мой Хван Хёнджин — мастер молчаливого, сводящего с ума искусства. И кажется, этот долгий вечер только начинался. *** Я замер, глядя на экран, чувствуя, как бешено колотится сердце. По телу прокатилась дрожь — та самая, знакомая до мурашек, когда его слова задевают что-то глубинное, обнажённое. Он всё знал. Знал, что я больше не хочу спать. Знал, что я теперь буду лежать в этой огромной пустой кровати и задыхаться от желания, глядя в белый потолок гостиничного номера. Знал, что я уже пойман. Пальцы дрожали, набирая ответ. Я уже не играл — я горел. Я: Я теперь не хочу спать. Спасибо. Короткая пауза. Перечитываю. Мало. Слишком мало. Слишком пресно для того, что он со мной сделал. И я уже печатал дальше, даже не думая, просто позволяя чувствам литься через кончики пальцев в экран, туда, где он сейчас стоял — мокрый, обнажённый, с моей алой помадой на этих божественных губах. Он: А что ты хочешь, зайчик? Он знал. Он всегда знал. И я тоже знал, ещё до того, как отправил вопрос. Ответ пришёл мгновенно, будто он стоял там, в нашей ванной, прижимая телефон к груди и ожидая именно этих моих слов. Строчки ложились одна за другой, как натянутая струна, готовая лопнуть. ⭐️: Поцеловать твои чёртовы пухлые губы! Я задохнулся. В прямом смысле задохнулся. Воздух в гостиничном номере стал вязким, горячим. Я прикрыл глаза на секунду — и вот оно, наваждение. Его лицо прямо передо мной. Мокрая чёлка падает на глаза, капелька воды срывается с кончика носа и падает прямо на мою щеку. И эти губы — алые, блестящие, слегка приоткрытые — тянутся ко мне. Я почти ощутил помаду на своих губах, этот скользкий, немного восковой, но такой манящий контакт. Как он прикусывает мою нижнюю губу, слегка оттягивает, размазывая красный пигмент по моему рту, метит меня, делает своим. Мои губы, которые он называет пухлыми — я-то всегда считал их обычными, — сейчас горели фантомным огнём. Я их облизал, и мне показалось, что я чувствую клубничный привкус. Телефон снова завибрировал. Три точки. Он продолжал. Он не мог остановиться. ⭐️: Ох, Феликс… Феликс… тебя заводит, да? Что я взял твою косметичку? Твой оттенок? Твой запах? Он вёл меня за собой, шаг за шагом, в самое пекло. Каждое слово било точно в цель, в самое солнечное сплетение. Грудную клетку сдавило. Я представил, как он перебирает мои тюбики и кисточки в этой маленькой чёрной косметичке — той самой, которую он сам мне подарил на прошлый день рождения. Как он перебирает их своими длинными пальцами, которыми так виртуозно рисует. Каждое прикосновение к моим вещам — вторжение в моё личное пространство, и он это знал. Он вторгался в меня с каждой секундой всё глубже, и я не просто не сопротивлялся — я приглашал его дальше. А потом — последняя строчка. Контрольный выстрел. ⭐️: Она клубничкой, кстати, пахнет. Я выдохнул. С шумом. С дрожью в коленях. Клубничкой. Он не просто накрасил ею губы. Он вдохнул её. Закрыл глаза и провёл аппликатором по своим губам, чувствуя этот сладкий, приторный аромат, который всегда кружит мне голову перед выходом на сцену. Мой запах. Запах, который он теперь присвоил себе. Я увидел это так ясно, будто стоял рядом: он подносит тюбик к лицу, чуть улыбается уголком этих проклятых губ, и делает короткий, медленный вдох. Его ноздри трепещут. Ресницы вздрагивают. Он узнаёт меня в этом запахе. Мой парфюм, мою кожу, мои концертные вечера, когда он целовал меня сразу после выступления, стирая остатки макияжа, пока я ещё тяжело дышал после танца. Я сглотнул. Адреналин пульсировал в висках, смешиваясь с дикой, животной нежностью и желанием, от которого темнело в глазах. Он играл со мной, как кошка с оглушённой мышью. И боже, как же мне это нравилось. Я снова поднёс пальцы к экрану. В горле пересохло. Но я должен был ответить. Не просто смайликами. Словами. Тем, что он разжёг во мне. Я: Ты сводишь меня с ума… Я: Зайчик… Ты хоть представляешь, что я сейчас чувствую? Я в чёртовом номере, один, и ты делаешь это со мной на расстоянии. Я хотел написать больше — о том, как я хочу вернуться, о том, как я хочу почувствовать эту помаду на вкус, стирая её поцелуем, о том, как я хочу прижать его, всё ещё мокрого после душа, к холодной стене и заставить забыть собственное имя. Но вместо этого я просто отправил то, что рвалось из самого нутра. Я: Я хочу поцеловать тебя так, чтобы от этой помады ничего не осталось. На тебе. Только на мне. Отправил. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрел на экран и ждал. Телефон в моей руке завибрировал прежде, чем я успел выдохнуть напряжение, скопившееся в груди. Я смотрел на экран, боясь моргнуть. Хёнджин писал. И то, что он писал, обещало добить меня окончательно. ⭐️: Ох, Феликс… температура повышается… Я перечитал эти слова трижды. Температура повышается. Он говорил о себе, но я чувствовал то же самое. Воздух в номере стал невыносимо душным, хотя кондиционер тихо гудел где-то под потолком. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Бесполезно. Жар шёл изнутри, растекался по венам, пульсировал где-то внизу живота. Он повышал мне температуру одним своим присутствием на экране. И он это знал. Новое сообщение пришло с тихим щелчком. На этот раз — вложение. Я открыл. И замер. Это была фотография. Крупный план его руки, держащей большую, запотевшую от холода стеклянную банку. Фисташковое мороженое. То самое, итальянское, которое мы покупали в маленькой джелатерии в Милане прошлым летом. Он помнил. Конечно, он помнил. Банка была огромной, литровой, и я мог разглядеть крупные кусочки орехов, вмёрзшие в нежно-зелёную сливочную массу. Его тонкие пальцы обхватывали холодное стекло, и я видел, как на его коже выступает лёгкий иней от заморозки. Я почти рассмеялся в голос. Среди всей этой раскалённой, чувственной игры он присылает мне мороженое. Гениально. Это было так по-хёнджиновски. Сбить меня с толку, остудить и одновременно подбросить дров в костёр. Потому что я уже знал — он не просто так прислал эту банку. Сейчас будет продолжение. Я не ошибся. Телефон завибрировал снова. Видео. Чёрный прямоугольник с треугольником по центру. Моё сердце пропустило удар. Палец завис над экраном на долю секунды, а потом я нажал. Сначала — звук. Тихий смешок. Шорох простыней. Он сидел на нашей кровати. Я узнал этот угол, это освещение, этот мягкий свет от прикроватной лампы. Камера чуть дрогнула, устанавливаясь, и в кадре появился он. Хёнджин. Мой Хёнджин. На нём всё ещё ничего не было, кроме того самого полотенца, которое теперь держалось на каком-то честном слове, низко сидя на выступающих тазовых косточках. Волосы уже почти высохли, превратившись в мягкие, чуть волнистые пряди, обрамляющие его лицо. Но главное — губы. Помада всё ещё была там, чуть смазанная по контуру, но всё такая же яркая, вампирская, моя. Его кожа на плечах и груди слегка блестела — то ли остатки влаги после душа, то ли лёгкая испарина от того самого жара, о котором он писал. Он действительно разгорячён. Я видел это по лёгкому румянцу, растёкшемуся от щёк вниз, к шее и ключицам. Он смотрел в камеру. Прямо на меня. И улыбался той самой ленивой, кошачьей улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались ноги. В кадре появилась банка с мороженым. Он открыл её медленно, с нарочитой театральностью. Стекло звякнуло. От банки пошёл холодный парок, и он лениво, кончиками пальцев, снял защитную фольгу. Затем достал серебряную ложку. Нашу. Тяжёлую, с вензелями, которую мы купили в антикварной лавке. Первый кусочек. Он зачерпнул совсем немного, даже игриво, поднёс к губам. Я смотрел заворожённо. Ложка коснулась его губ. Красных. Влажных. Он чуть приоткрыл рот, и я видел, как холодное мороженое скользнуло внутрь, как побелел кончик его языка от контраста с холодом. И тут он это сделал. Он закрыл глаза. Не просто закрыл — закатил их в блаженстве. Его голова чуть откинулась назад, открывая длинную, беззащитную шею. Ресницы дрогнули и опустились, бросая тени на скулы. Губы сомкнулись вокруг ложки, и он издал звук — тихий, гортанный, едва уловимый стон удовольствия, который прошёл сквозь динамик телефона и пронзил меня насквозь. Я смотрел на его лицо, искажённое наслаждением, и чувствовал, как мои внутренности скручиваются в тугой, болезненный узел желания. Но он не остановился. Ложка вышла из его рта чистой. Он отложил её в сторону — стекло звякнуло о стекло — и поднёс пальцы к губам. Провёл. Медленно. Указательным пальцем по нижней губе, от уголка рта к центру, собирая остатки помады и, наверное, призрачный вкус фисташки. Его глаз, один, приоткрылся и нашёл камеру. Он смотрел на меня сквозь экран, сквозь километры проводов и вышек сотовой связи. Смотрел мне прямо в душу. Я не мог оторваться. Я придвинул телефон ближе, словно это могло сократить расстояние между нами. Моё дыхание стало рваным, поверхностным. Я физически чувствовал, как он проводит пальцем не по своим, а по моим губам. Как смотрит на меня этим пьяным, подёрнутым поволокой наслаждения взглядом. Видео закончилось. Экран погас, оставив меня одного в гулкой тишине номера. Я осознал, что сижу на краю кровати, вцепившись в телефон так, будто это спасательный круг. И я пропал. Полностью. Окончательно. Хёнджин только что съел ложку мороженого у себя дома, а я чувствовал себя так, будто он делал это со мной, для меня, прямо здесь, на моих глазах. Телефон пиликнул снова. Одно сообщение. Короткое. Смертельное. ⭐️: Я хочу, чтобы ты слизал это мороженое с моих губ, Феликс. Вместе с помадой. Я сидел, глядя на эти буквы, и чувствовал, как по спине скатывается горячая капля пота. Сна не осталось. Вообще. Вместо него — дикая, пульсирующая потребность, которая не имела никакого выхода в этом проклятом гостиничном номере. Я должен был ответить. Я должен был сказать ему, что он делает со мной. Я нажал на запись голосового. Просто потому, что пальцы дрожали слишком сильно, чтобы печатать. И тихо, срывающимся от желания голосом, сказал в микрофон: — Зайчик… ты… ты хоть понимаешь, что сейчас убьёшь меня. Я вернусь завтра. И я обещаю тебе — от твоей помады не останется и следа. И от мороженого тоже. Я слижу всё. До последней капли. Отправил. Бросил телефон на подушку. И закрыл лицо ладонями, пытаясь восстановить дыхание. Завтрашний рейс не мог прийти достаточно быстро. Я смотрел на экран, и мир вокруг меня словно сузился до этого маленького светящегося прямоугольника. Только что я был раскалён добела, предвкушая завтрашнее возвращение домой, в его объятия, в его губы, пахнущие моей клубничной помадой. А теперь… — Неделя, — прошептал я в пустоту номера, и мой собственный голос показался мне чужим, осипшим от разочарования. — Ещё целая неделя. Менеджер позвонил три минуты назад. Сухо, по-деловому, словно не разбивал только что вдребезги всё, ради чего я жил последние четырнадцать часов. Дополнительные съёмки, интервью, встреча с локальным фан-клубом. «Феликс, ты нужен здесь. Мы продлеваем пребывание на шесть дней». Шесть дней плюс этот — семь. Неделя в этом стерильном, чужом городе, в этой огромной кровати, где вместо его тепла — накрахмаленные гостиничные простыни. Я рухнул на подушку, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Тяжесть в груди стала почти физической. Я так ждал завтра. Так ждал его рук, его губ, его тихого смеха мне в шею. А теперь это всё отодвигалось на целую вечность. Я: Я стал ещё больше разочарован, когда узнал от менеджера, что мне придётся вместо одного дня провести здесь неделю. Отправил. Уставился в потолок. Кондиционер гудел свою монотонную песню. Где-то за окном, на семнадцатом этаже, шумел дождём чужой город. Я чувствовал себя маленьким и потерянным. Хотелось завыть в подушку от бессильной тоски. Телефон пиликнул почти мгновенно. Он будто ждал. ⭐️: О, малыш… не беспокойся. Я не дам тебе скучать! Я фыркнул — нервно, с примесью истерики. Не даст скучать. Зная Хёнджина, это могло означать что угодно. От бесконечного потока мемов до… того, что он уже устроил мне полчаса назад. Я всё ещё не отошёл от видео с мороженым. Губы до сих пор горели фантомным огнём. Но следующее сообщение заставило меня сесть на кровати. ⭐️: Достань из сумки коробку, перевязанную бечёвкой. Я замер. Коробку? Из сумки? Моей сумки? ⭐️: Там ты найдёшь кое-что интересное. Медленно, словно во сне, я повернул голову к своему чемодану. Тот самый, который я бросил у порога, даже не разобрав. Рядом — моя дорожная сумка, чёрная, потрёпанная, с кучей нашивок. Я точно помнил, как собирал её впопыхах. Бросал вещи, не глядя. Мог ли он… неужели он… Я встал. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Подошёл к сумке, опустился на корточки, расстегнул молнию. Сверху лежали футболка, зарядка, несессер. Я запустил руку глубже, под ворох вещей, и пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Картон. Я вытащил это на свет. Небольшая коробка. Простая, крафтовая. И точно — перевязанная грубой бечёвкой, завязанной в аккуратный бант. Его бант. Я узнал этот почерк — он всегда так завязывал шнурки на моих толстовках, когда хотел сделать приятно. Аккуратно, с любовью, с лёгкой небрежностью художника. Мои руки дрожали, когда я тянул за конец бечёвки. Бант развязался легко, словно ждал этого момента. Я открыл крышку. И застыл. В коробке, уютно устроившись на подложке из чёрного бархата, лежала игрушка. Небольшая, эргономичной формы, гладкая, из мягкого силикона глубокого тёмно-фиолетового цвета — нашего цвета, цвета ночного неба, цвета тех синяков-засосов, которые он так любил оставлять у меня на ключицах. Аккуратная, изящная, с плавными изгибами, явно рассчитанная на то, чтобы подарить максимум удовольствия. Я смотрел на неё, и до меня медленно доходило. Он положил это в мою сумку. Заранее. Когда я метался по квартире в день вылета, опаздывая на рейс, когда я кричал ему «я забыл паспорт, где мой паспорт, чёрт возьми», когда он, такой спокойный, подавал мне вещи и целовал в висок на прощание… Он уже всё спланировал. Он знал, что эта командировка может затянуться. Или не знал, но подготовился. На всякий случай. Мой предусмотрительный, дьявольски изобретательный Хёнджин. — Боже мой, — выдохнул я. — Ты сумасшедший. Ты… ты положил это в мою сумку. Я взял игрушку в руки. Она была приятной на ощупь, бархатистой, чуть тяжёленькой. Качественная вещь. Я представил, как он выбирал её — может быть, онлайн, закусив губу, листая каталог; или в том магазинчике, куда мы однажды заходили вместе, хихикая как подростки. Представил, как он упаковывал её в эту коробку, перевязывал бечёвкой, пока я был в душе или собирал чемодан в соседней комнате. И как прятал в мою сумку с этой своей загадочной полуулыбкой. Телефон завибрировал. Я чуть не выронил игрушку. ⭐️: Нашёл? ⭐️: Ставь её в себя и наслаждайся. ⭐️: Только вот пульт я забыл положить. Он у меня. Ай-ай-ай. Я прочитал это трижды. Пульт. У него. Он забыл положить пульт. Смех вырвался из моей груди — нервный, возбуждённый, полный неверия. Забыл. Конечно, «забыл». Хёнджин ничего не забывает. Он ничего не забывает, особенно когда речь идёт о том, чтобы свести меня с ума на расстоянии. А затем пришло последнее сообщение. Короткое. Убийственное. ⭐️: Шуточка. А это значит — я управляю твоим оргазмом. Вот так. Просто. Как факт. Как констатация реальности, в которой я теперь существую. Он управляет моим оргазмом. За тысячу километров. С пультом в руке. Сидя на нашей кровати, всё ещё, наверное, с остатками моей помады на губах и пустой банкой из-под фисташкового мороженого на тумбочке. Я сидел на полу гостиничного номера, привалившись спиной к кровати, с игрушкой в одной руке и телефоном в другой. В голове был полный хаос. Возбуждение пополам со смехом пополам с диким, почти болезненным предвкушением. Он загнал меня в ловушку. Сладкую, мучительную ловушку, из которой я даже не хотел выбираться. — Ты… ты просто невозможен, — прошептал я, хотя знал, что он меня не слышит. И начал набирать ответ. Медленно, потому что пальцы предательски дрожали. Я: Ты сумасшедший. Ты это положил в мою сумку. Ты спланировал это. Отправил. Пауза. А потом добавил: Я: И что теперь, зайчик? Ты будешь мучить меня целую неделю? Я смотрел на экран, ожидая ответа, чувствуя, как внутри нарастает жар, как пересыхает в горле, как пальцы непроизвольно сжимаются вокруг гладкого силикона. Я был полностью в его власти. И чёрт меня побери, мне это нравилось. Три точки замигали на экране. Он печатал. Мой мучитель. Мой кукловод. Мой Хёнджин. Мои глаза впились в экран, пока я перечитывал его новое сообщение. Воздух в лёгких сгустился, стал горячим и вязким, как сироп. Он не просто предлагал. Он приказывал. Мягко, обволакивающе, своим фирменным тоном, от которого у меня всегда подкашивались колени — но это был приказ. ⭐️: Ты сейчас берёшь в отеле банку мороженого. Мороженое. Снова мороженое. Он хотел связать то, что делал сам, с тем, что буду делать я. Создать мост между нашей спальней и моим гостиничным номером. Чтобы мы были в одной волне, в одном ритуале, несмотря на километры. ⭐️: Вставляешь в себя игрушку. Я сглотнул. Слова пульсировали в висках. Вставить в себя. Здесь. Сейчас. По его команде. ⭐️: И напиши, когда возьмёшь первую ложку в рот. Тогда я начну. Вот оно. Условие. Дьявольски простое и дьявольски возбуждающее. Он начнёт. Пульт у него в руке, в нашей спальне, и он будет ждать моего сигнала. Он буквально поставил мой оргазм на паузу, превратив его в функцию от моего же действия. Я встал. Ноги дрожали, но ум был парадоксально ясным — так бывает, когда адреналин затапливает систему, обостряя все чувства до предела. Телефон я положил на кровать, экраном вверх, чтобы видеть его сообщения. Стянул с себя рубашку. Джинсы. Всё лишнее, что отделяло меня от того, что должно было случиться. Остался обнажённым, чувствуя, как прохладный воздух из кондиционера касается разгорячённой кожи. Мурашки побежали по плечам и бёдрам, и я не знал — от холода или от предвкушения. Из мини-бара я достал маленькую банку мороженого — ванильного, с карамельной крошкой, единственное, что нашлось. Не фисташковое, но сейчас это не имело значения. Важен был сам акт. Я вернулся на кровать. Взял в руки игрушку. Она всё ещё была прохладной на ощупь, бархатистой, идеально гладкой. Достал из несессера смазку — предусмотрительно захваченную из дома, потому что Хёнджин всегда смеялся над моей привычкой возить с собой «всё, что может пригодиться». Теперь я мысленно благодарил себя за эту привычку. Откинулся на подушки. Закрыл глаза. И позволил себе прочувствовать момент. Я делал это не просто для себя. Я делал это для него. По его команде. Каждое моё действие сейчас — часть нашего общего ритуала. Медленно, осторожно, я ввёл игрушку в себя. Холодок силикона заставил меня вздрогнуть и выдохнуть сквозь зубы. Мышцы сопротивлялись, но я знал своё тело, знал, как расслабиться, как принять. Глубокий вдох. Ещё глубже. И вот она уже внутри, заполняет меня до конца, давит на ту самую точку, от которой по телу разливается горячая, тягучая волна удовольствия. Я замер на мгновение, привыкая к ощущению. Чувство наполненности. Чувство его незримого присутствия. Затем я потянулся к телефону. Дрожащими пальцами набрал: Я: Готово. Внутри. Отправил. Ответ пришёл сразу. ⭐️: Хороший мальчик. Я выдохнул с тихим стоном. Его похвала всегда действовала на меня острее любых ласк. Он знал это. Пользовался этим. ⭐️: Теперь бери ложку. Я открыл банку. Холодный парок коснулся лица. Зачерпнул немного мороженого — совсем чуть-чуть, как делал он в видео. Поднёс ложку к губам. Мои губы были сухими, горячими. Я вспомнил его алые, помадные, вспомнил, как он обводил их пальцем. Ложка вошла в рот. Холод обжёг язык, нёбо, растёкся сливочной сладостью. Я закрыл глаза, точно как он, позволил ресницам дрогнуть, позволил удовольствию отразиться на лице. В этот момент я думал о нём. О том, что он чувствовал то же самое — тот же холод, ту же сладость, то же возбуждение, закрученное в тугой узел где-то внизу живота. Я проглотил. Взял телефон. Я: Первая ложка. И замер в ожидании. Тишина. Одна секунда. Две. Три. Я почти слышал его дыхание там, на другом конце, видел, как его длинные пальцы ложатся на пульт. А потом игрушка внутри меня ожила. Мягкая, низкая вибрация прокатилась по телу, и я вскрикнул — негромко, сдавленно, уткнувшись лицом в подушку. Волна прошла от основания позвоночника до самого затылка, заставив пальцы на ногах поджаться, а спину выгнуться дугой. Это было… невыносимо. Идеально. Он начал с самого слабого режима, дразня, разогревая, заставляя моё тело медленно, мучительно привыкать к ощущениям. Но я знал его. Знал, что это только начало. Что у него в руках пульт, и моя разрядка теперь полностью в его власти. — Хёнджин… — выдохнул я в пустоту, даже не надеясь, что он услышит. Но он услышал. Потому что телефон пиликнул снова. ⭐️: Я чувствую тебя, Феликс. Даже на расстоянии. Продолжай есть. Не останавливайся. Вибрация чуть усилилась. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы я застонал и выронил ложку на простыню. Неделя. Целая неделя. Семь дней. С ним у руля. С его голосом в сообщениях, с этой игрушкой внутри меня и с его пальцем на пульте, решающим, когда мне можно будет кончить. Я понял, что эта командировка станет самой долгой — и самой чувственной — в моей жизни. Я снова потянулся к банке с мороженым. Пальцы плохо слушались — мелкая дрожь пробивала всё тело, пока игрушка внутри меня мягко, ненавязчиво вибрировала на низкой частоте. Я зачерпнул ещё ложку, на этот раз побольше, с кусочком карамели, и отправил в рот. Холод обжёг нёбо, сладость растеклась по языку, и я застонал — на этот раз громче, не сдерживаясь. В конце концов, я был один в номере. Никто не услышит. Только он. Только Хёнджин, который сейчас, в нашей спальне, смотрел на экран телефона и ждал моего сигнала. Я взял телефон. Я: Вторая ложка. И тут же пожалел — или возблагодарил небеса, — потому что вибрация резко усилилась. Игрушка внутри меня загудела мощнее, глубже, и волна удовольствия прокатилась от копчика до самого горла, вырывая из груди сдавленный вскрик. Я выгнулся на кровати, вцепившись свободной рукой в простыню так, что побелели костяшки. — Чёрт подери! — выдохнул я в потолок, чувствуя, как по телу разливается жидкий огонь. Мороженое в банке начало подтаивать, но мне было не до него. Все мысли сосредоточились там, внизу, где силиконовая игрушка пульсировала в нарастающем ритме. Я представил его. Представил, как он сидит на нашей кровати, всё ещё в одном полотенце на бёдрах, с пультом в руке. Его длинные пальцы лежат на кнопках. Он смотрит на экран телефона, читает мои сообщения, и на его губах играет та самая ленивая, довольная улыбка. Он знает, что делает со мной. Он слышит мои стоны через голосовые, которые я, возможно, скоро не выдержу и отправлю. Он чувствует моё возбуждение так же остро, как своё собственное. Телефон пиликнул. ⭐️: Тебе нравится, малыш? Я рассмеялся — нервно, с присвистом, граничащим со стоном. Ему нравится. Ему, чёрт возьми, это нравится! Я набрал ответ, почти не глядя на клавиши: Я: Ты издеваешься надо мной… да, нравится… очень… И снова ложка. На автомате. Зачерпнул, отправил в рот, даже не почувствовав вкуса, потому что все рецепторы сейчас были заняты другим. Проглотил. Написал: Я: Третья ложка. И тогда он изменил ритм. Я ожидал дальнейшего усиления, новой волны вибрации, которая поднимет меня ещё выше, к самому краю. Но Хёнджин не был бы Хёнджином, если бы действовал предсказуемо. Вместо нарастающего гула игрушка внутри меня… запела. Волнообразно. Мягкая, низкая вибрация сменялась почти полной тишиной, а затем — резкий, глубокий импульс, пробивающий до самого нутра, и снова спад. Как прилив и отлив. Как океан, накатывающий на берег. Моё тело реагировало на этот ритм, как идеально настроенный инструмент. Мышцы сжимались в такт импульсам, дыхание сбилось, я уже не контролировал ни звуки, которые издавал, ни движения своего тела. — О боже… о боже, Хёнджин… — я уже не шептал. Я почти кричал, уткнувшись лицом в подушку, пока волны удовольствия накатывали одна за другой, не давая передышки, не позволяя достичь пика, но держа меня где-то на самом краю, в мучительном, сладком подвешенном состоянии. Банка с мороженым опасно накренилась на простыне. Я отодвинул её в сторону, чтобы не пролить, но мысли о мороженом уже ушли на второй план. Сейчас существовала только вибрация — то затихающая до шёпота, то взрывающаяся во мне новой волной, — и его имя, которое я повторял, как молитву, в пустоту гостиничного номера. Телефон пиликнул. Я с трудом сфокусировал взгляд на экране. ⭐️: Ты сейчас такой красивый, Феликс. Я знаю. Я чувствую. Твоё тело отвечает мне, даже через расстояние. ⭐️: Скажи мне. Что ты чувствуешь? Я всхлипнул. Он хотел слов. Всегда хотел слов, даже когда я был уже не в состоянии связать и двух. Но для него — всё что угодно. Всё. Я нажал на запись голосового, потому что печатать было невозможно — пальцы дрожали, перед глазами плыло. И в микрофон, срывающимся, хриплым от стонов голосом, проговорил: — Я чувствую… каждую волну… как будто ты внутри меня… как будто ты… двигаешься во мне… медленно… глубоко… и я… я не могу… я так хочу кончить, но ты не даёшь… ты держишь меня… и это… это самое… самое… Слов не хватило. Я просто застонал в микрофон и отправил сообщение. Ответ пришёл быстро. Всего три слова. Но они заставили меня выгнуться дугой и закричать в подушку, потому что одновременно с ними вибрация сменила ритм на что-то совершенно новое — быстрое, глубокое, пульсирующее. ⭐️: Ты кончишь, когда я разрешу. А пока — продолжай есть, малыш. Ты ещё не доел. Я всё ещё дрожал после последней волны, пытаясь отдышаться. Грудь вздымалась и опускалась, как после долгого бега. Простыни подо мной сбились в комок, на лбу выступила испарина, а мышцы ног мелко подрагивали от напряжения, которое никак не находило разрядки. Я потянулся было за телефоном, чтобы написать ему что-то — жалобу, мольбу, признание в любви, всё сразу, — но телефон завибрировал первым. ⭐️: Возьми клубничное молоко. Там же, в сумке. Я замер. Клубничное молоко? В сумке? ⭐️: Оно холодное. И остудит тебя немного. Медленно, на негнущихся ногах, я сполз с кровати. Мороженое было забыто — оно уже превратилось в сладкую лужицу на дне банки. Игрушка всё ещё была внутри, но он, кажется, поставил вибрацию на минимальный режим — едва ощутимый, как тихое мурлыканье, достаточно, чтобы не дать мне забыть о её присутствии, но не настолько, чтобы добить окончательно. Заботливый мучитель. Он хотел, чтобы я мог двигаться. Я снова склонился над своей дорожной сумкой, всё ещё стоящей у порога. Запустил руку в боковой карман, тот самый, который я никогда не проверяю, потому что вечно кладу туда всякую ерунду и забываю. Пальцы наткнулись на что-то продолговатое, прохладное. Я вытащил. Маленькая стеклянная бутылочка. Молоко. Но не просто молоко — клубничное. Розоватое, аппетитное на вид, с винтажной этикеткой, на которой красовалась нарисованная от руки клубника. И оно действительно было холодным — видимо, стекло держало температуру с того самого момента, как он положил её в мою сумку утром перед вылетом, прямо из холодильника. Я стоял посреди гостиничного номера, обнажённый, всё ещё слегка дрожащий, с бутылочкой клубничного молока в одной руке и телефоном в другой, и чувствовал, как к горлу подкатывает смех. Смех пополам с нежностью пополам с чем-то, похожим на благоговейный ужас. Он продумал всё. Каждую деталь. Мороженое для себя. Клубничное молоко для меня. Игрушку. Пульт. Он собирал этот набор, эту коробку с сюрпризами, пока я бегал по квартире в поисках паспорта. Он знал, что мне предстоит долгая командировка, и решил превратить её из испытания одиночеством в испытание удовольствием. — Ты… ты невозможный человек, Хван Хёнджин, — прошептал я, откручивая крышку. Я поднёс бутылочку к губам и сделал глоток. Холодное молоко потекло по горлу, и контраст с жаром, всё ещё бушевавшим внутри меня, был ошеломительным. Оно действительно остудило. На несколько секунд я почувствовал себя почти нормальным — если можно назвать нормальным человека, который стоит голым в гостиничном номере с вибрирующей игрушкой внутри и пьёт клубничное молоко по указке своего парня за тысячу километров. Но вкус. Вкус был потрясающим. Сладкий, сливочный, с яркой клубничной нотой — точно как та помада, которую он нашёл в моей косметичке. «Она клубничкой, кстати, пахнет», — вспомнил я его слова, и по телу снова пробежала дрожь, на этот раз не имеющая отношения ни к холоду, ни к вибрации. Просто от осознания. Он связал всё воедино. Помада. Мороженое. Молоко. Клубничный вкус, который теперь ассоциировался у меня только с ним, с этим вечером, с этим безумным, чувственным ритуалом, который мы разделяли через расстояние. Телефон пиликнул снова. Я глянул на экран, не выпуская бутылочку из рук. ⭐️: Остудился? Я хмыкнул, сделал ещё глоток, чувствуя, как холодное молоко приятно холодит разгорячённое горло, и начал набирать ответ: Я: Немного… но не настолько, чтобы перестать хотеть тебя. Это невозможно. Три точки замигали сразу же. Он ждал. ⭐️: Хорошо. Потому что я не закончил с тобой. ⭐️: Допивай молоко. Всё до последней капли. А потом… Пауза. Я затаил дыхание. Три точки исчезли, появились снова, исчезли опять. Он дразнил меня даже в переписке. Я представил, как он сидит там, в нашей спальне, закусив губу — ту самую, всё ещё алую от моей помады, — и с наслаждением растягивает момент. А потом сообщение пришло. И от него у меня снова подкосились колени. ⭐️: А потом я включу тебе режим, который мы ещё не пробовали. Тот самый. С пульсацией. Ты знаешь, о чём я. Я знал. О боже, я знал. У этой игрушки был один особый режим, который мы обнаружили случайно, когда тестировали её вместе. Он имитировал не просто вибрацию и не просто волны. Он имитировал… движения. Настоящие, глубокие, ритмичные толчки, которые по ощущениям были почти неотличимы от живого человека. От него. Когда я был внутри Хёнджина или он внутри меня. Мы тогда смеялись, что это какая-то инопланетная технология, и решили оставить «на особый случай». Особый случай настал. Я сделал последний, большой глоток клубничного молока, чувствуя, как холодная сладость заполняет рот. Проглотил. Бросил пустую бутылочку в сторону. Взял телефон. Набрал всего три слова. Три слова, которые были и капитуляцией, и вызовом одновременно. Я: Я готов, зайчик. И замер в ожидании, чувствуя, как внутри меня, на самой границе тишины и бури, замерла и игрушка — готовая взорваться тем самым режимом, который обещал мне рай и ад одновременно. Тишина. Она длилась всего пару секунд, но я успел услышать в ней всё: гул кондиционера, стук собственного сердца, далёкий шум дождя за панорамным окном. А потом телефон завибрировал. Два сообщения. Одно за другим. ⭐️: Почувствуй, как будто бы я рядом. ⭐️: Поехали! И мир взорвался. Игрушка внутри меня ожила с такой силой, что я вскрикнул — громко, без контроля, не думая о тонких стенах гостиничного номера и возможных соседях. Это был тот самый режим. Ритмичные, глубокие толчки, один за другим, без передышки, без паузы. Не вибрация — нет. Настоящие движения. Как будто он был здесь. Как будто он вошёл в меня — медленно, глубоко, до самого основания, — и теперь двигался в своём идеальном, выверенном ритме. Моя спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в простыню с такой силой, что я услышал треск ткани. Голова запрокинулась, открывая горло, и из груди вырвался стон — долгий, низкий, почти животный. Я чувствовал всё. Каждый толчок, каждое движение, каждую пульсацию, которая проходила сквозь меня, как электрический разряд. — Хёнджин… — его имя сорвалось с губ как молитва, как заклинание, как единственное слово, которое ещё имело значение в этом мире. — О боже… Хёнджин… Я закрыл глаза — и он был там. Я видел его так ясно, будто он действительно стоял передо мной. Мокрые волосы прилипают к вискам. На губах — остатки моей алой помады, чуть смазанные, размазанные. В глазах — тот самый блеск, который появляется у него, когда он полностью теряет контроль, когда страсть захлёстывает его с головой. Его тело — обнажённое, распаренное после душа, блестящее от капель воды и пота. Он двигается во мне, медленно, глубоко, и его длинные пальцы сжимаются на моих бёдрах, оставляя синяки, которые я буду потом рассматривать в зеркале с тайным удовлетворением. Я чувствовал его. Чувствовал каждой клеточкой своего измученного, изголодавшегося по нему тела. Его вес на мне. Его дыхание на моей шее. Его губы, скользящие по ключице, оставляющие влажный след. Его шёпот — «Феликс… мой Феликс… ты такой красивый… такой мой…» Игрушка продолжала свою работу — ритмичную, неумолимую, идеально точную. Толчки становились быстрее, глубже, и я уже не мог отличить, где заканчивается реальность и начинается моё воображение. Может быть, он действительно был здесь. Может быть, расстояние — это просто иллюзия, и он каким-то чудом проник в этот номер, в эту постель, в меня. — Я чувствую тебя, — прошептал я в пустоту, не зная, слышит ли он меня. — Я чувствую тебя… ты рядом… ты во мне… Свободной рукой я потянулся к себе, но остановился. Не сметь. Он не разрешал. Он управляет моим оргазмом, и я не посмею ослушаться, даже если моё тело кричит об освобождении, даже если каждая мышца напряжена до предела, даже если перед глазами уже плывут цветные пятна, и я балансирую на самой грани, за которой — только падение в экстаз. Телефон снова пиликнул. Я с трудом сфокусировал зрение на экране. ⭐️: Я тоже тебя чувствую, Феликс. Я закрыл глаза и вижу тебя. Ты прекрасен. ⭐️: Потрогай себя. Медленно. Так, как это сделал бы я. Всхлипнув от облегчения и новой волны возбуждения одновременно, я подчинился. Мои пальцы обхватили меня — медленно, нежно, именно так, как это делал бы он. Я представил его руку вместо своей. Его длинные, музыкальные пальцы, которые знали моё тело лучше, чем я сам. Которые рисовали на моей коже невидимые узоры, пока я засыпал. Которые сейчас, в моём воображении, двигались в том же ритме, что и игрушка внутри. Движения ускорялись. Толчки становились чаще, глубже, интенсивнее. Режим наращивал темп — видимо, он переключил что-то на пульте, — и теперь я уже не просто стонал. Я кричал. В подушку, в простыню, в сгиб собственного локтя — неважно. Звуки вырывались из меня помимо воли, и остановить их было невозможно. Я был на самом краю. Там, где тело уже не слушается разума, где остаются только чистые ощущения и его имя на губах. Ещё чуть-чуть — и я сорвусь. — Хёнджин… я сейчас… я больше не могу… пожалуйста… Я молил. Я, Ли Феликс, который никогда никого ни о чём не просил, сейчас молил его о разрешении. Потому что он так сказал. Потому что мой оргазм принадлежал ему. И телефон пиликнул в последний раз. ⭐️: Кончай, малыш. Сейчас. Я с тобой. Разрешение пришло — и мир разлетелся на миллион осколков. Меня накрыло с такой силой, что я не сразу понял, кричу ли я вслух или только у себя в голове. Оргазм прокатился по телу горячей, слепящей волной, выгибая спину, сжимая пальцы на простыне, выбивая воздух из лёгких. Игрушка всё ещё пульсировала внутри, продлевая агонию наслаждения, пока я вздрагивал и всхлипывал, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как по щекам катятся слёзы — не от боли, не от грусти, а от чистого, концентрированного катарсиса. Это длилось, наверное, целую вечность. А может, несколько секунд. Время перестало иметь значение. Когда я наконец смог дышать — рвано, поверхностно, всё ещё дрожа, — телефон пиликнул снова. Я с трудом повернул голову и сфокусировал взгляд на экране. ⭐️: Вот так будет все семь ночей. Я замер. Перечитал. Ещё раз. Семь ночей. Семь. ⭐️: Я не рядом, но с тобой. И тут из моей груди вырвался смех. Сначала тихий, недоверчивый. Потом громче. А потом я уже хохотал в голос, лёжа на спине, раскинув руки, чувствуя, как всё тело всё ещё вибрирует от пережитого, а по лицу расползается широченная, совершенно дурацкая, счастливая улыбка. Чистый шок. Мне не надо умирать от одиночества? Эта мысль пронеслась в голове, как яркая вспышка. Я ведь уже настроился на семь дней тоски, на пустой номер, на холодные простыни, на бесконечную прокрутку его фотографий в телефоне перед сном. Я думал, что эта неделя станет испытанием на прочность. А он взял и перевернул всё с ног на голову. — Господи… — прошептал я в потолок, всё ещё улыбаясь. До меня только сейчас начал доходить весь масштаб произошедшего. Он взял контроль на себя. Полностью. Тотально. Он решил всё за меня. Мне не нужно ничего решать. Мне не нужно планировать, как пережить эту неделю. Мне не нужно бороться с одиночеством. Мне нужно только предвкушать. Предвкушать. Это слово разлилось внутри тёплым, обволакивающим покоем. Предвкушать — не бояться, не тосковать, не считать дни до возвращения. Предвкушать следующий вечер. Следующую ночь. Следующий раунд нашей безумной, чувственной игры. Что он придумает завтра? Какой новый сюрприз окажется в моей сумке, которую я, оказывается, совсем не знаю? Какой новый уровень контроля он возьмёт на себя, освобождая меня от груза решений? Наконец-то, блядь. Я снова рассмеялся, на этот раз тихо, почти благоговейно. Потому что понял: вот оно. Вот то, чего мне всегда не хватало. Не просто страсть. Не просто любовь. А это чувство — когда ты можешь отпустить всё. Вожжи. Контроль. Бесконечный внутренний диалог. Когда есть кто-то, кому ты доверяешь настолько, что отдаёшь ему не только своё тело, но и само право решать. Господи, как же это классно. Я готов был пищать от радости. Серьёзно. Лежать сейчас в этой огромной гостиничной кровати, всё ещё дрожащий, всё ещё с игрушкой внутри (которая теперь затихла, став просто тёплым, интимным напоминанием о нём), и улыбаться, как идиот. Улыбаться, потому что я не один. Я не был один с самой первой минуты этого вечера. И не буду один всю эту неделю. Он не рядом. Но он со мной. Я набрал сообщение. Простое. Без игры. Без роли. Просто я — ему. Я: Ты… ты даже не представляешь, что ты сейчас для меня сделал. Я тебя люблю. Я так сильно тебя люблю. Ответ пришёл мгновенно. Будто он ждал. ⭐️: Я знаю, малыш. И я люблю тебя. А теперь — в душ и спать. По-настоящему. Ты заслужил. Я выдохнул. В душ и спать. По-настоящему. Я поднялся с кровати — ноги всё ещё подрагивали, но это была приятная слабость. Аккуратно вынул игрушку, помыл её в ванной, положил на тумбочку. Зашёл под горячие струи душа, чувствуя, как вода смывает с кожи пот, остатки возбуждения, усталость. Растёр себя полотенцем, надел чистую футболку — ту самую, его, которую я тайком стащил перед отъездом и которая всё ещё слабо пахла его парфюмом. Забрался под одеяло. Настоящее, плотное, гостиничное. Взял телефон. Последнее сообщение на сегодня. Я: Спокойной ночи, зайчик. Я буду ждать завтрашний вечер. ⭐️: Спокойной ночи, Феликс. Сладких снов. Завтра будет кое-что новенькое 😏 Я улыбнулся в темноте. Семь ночей. Семь. И каждая — с ним. Пусть не рядом, но со мной. Закрыл глаза. И впервые за долгое время уснул по-настоящему. Глубоко. Счастливо. Предвкушая. *** Следующий день тянулся как жвачка. Нет — хуже. Как жвачка, которую жуёшь уже третий час, и она стала вязкой, резиновой, противной, но выплюнуть некуда. Я сидел на съёмочной площадке уже шестой час подряд, и каждый из этих часов ощущался как маленькая вечность. Белый фон. Белый свет. Белая одежда. Я весь в белом — стилисты постарались, завернули меня в какие-то воздушные, ангельские ткани, которые струились при каждом движении. «Небесный образ», — сказал фотограф. «Чистота и невинность», — поддакнула менеджер. Я смотрел на себя в зеркало и видел кого-то, кем я точно не был сегодня. Потому что внутри я всё ещё горел. Воспоминания о прошлой ночи пульсировали где-то под кожей, как затихшая, но не исчезнувшая до конца вибрация. Я помнил каждое его слово. Каждое прикосновение — пусть даже фантомное, через расстояние. И контраст между тем, что было ночью, и тем, что происходило сейчас, сводил с ума. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Затвор камеры клацал, как метроном, отсчитывающий моё терпение. — Феликс, подбородок чуть выше. Глаза мягче. Ты же у нас само очарование сегодня! Само очарование. Я изобразил улыбку. Ту самую, отрепетированную годами практики. Мягкую, тёплую, немного застенчивую. Фирменный «Феликс-солнышко». И в этот момент краем глаза заметил, как один из ассистентов — молодой парень с дурацкой стрижкой — толкнул локтем другого и хмыкнул. — Смотри, какой пушистый, — донеслось до меня едва слышное. — Прямо котёнок беленький. — Мягкий и пушистый, — подхватил второй, и они обменялись снисходительными улыбочками, теми самыми, от которых у меня всегда сводило скулы. Я сделал вид, что не услышал. Снова улыбка в камеру. Снова «мягкий взгляд». Но внутри уже закипало. Они всегда так. Всегда. Стоит мне надеть что-то светлое, стоит сделать нежный макияж — и начинается. «Феликс — солнышко». «Феликс — котёночек». «Наш мягкий, пушистый ангелочек». Они не знали. Никто из них не знал, что этот «котёночек» прошлой ночью выгибался дугой в гостиничном номере, пока его парень управлял им через пульт на расстоянии в тысячу километров. Что этот «ангелочек» кричал в подушку и умолял разрешить ему кончить. Что весь этот белый, невинный образ — просто оболочка, за которой скрывается человек, способный на такую страсть, что им и не снилась. Я перевёл взгляд в зеркало. Из отражения на меня смотрел кто-то, кого я с трудом узнавал. Белая рубашка из струящегося шёлка. Серебристые тени на веках. А на губах — розоватый блеск. Но что-то пошло не так. Тушь на правом глазу чуть размазалась, дала микро-трещину, которую стилист не заметил. И из-за этого весь образ треснул. Я смотрел на себя и видел не ангела. Я видел кого-то, кто ждёт ночи. Кто считает часы до момента, когда можно будет запереться в номере и снова принадлежать только ему. И тушь эта размазанная — как визуальный симптом моего внутреннего состояния. Вроде бы всё идеально, но что-то подтекает. Что-то проступает сквозь фасад. Достали. Телефон завибрировал в кармане брюк — спасибо стилисту, оставила карманы. Я извинился, отошёл за софиты, достал телефон. ⭐️: Как день, малыш? Я замер. Пальцы зависли над экраном. А потом меня прорвало. Я набрал быстро, яростно, выплёскивая всё, что накопилось за эти часы. Я: Тянется как жвачка. Уже вязкая и противная. Я: Я весь в белом. Тушь размазалась. Я: Все считают меня мягким, белым, пушистым. Они издеваются. Достали. Отправил. Три сообщения подряд. И замер, ожидая ответа, всё ещё стоя за софитами, пока фотограф перезаряжал камеру. Три точки замигали. Он печатал. Медленно. Я представил, как он читает мои слова, как хмурится, как закусывает губу — ту самую, которая вчера была алой от моей помады. Что он скажет? Пожалеет? Рассмеётся? Скажет «потерпи»? ⭐️: Они не знают тебя, Феликс. Я выдохнул. ⭐️: Они видят только то, что им показывают. А я вижу всё. ⭐️: Я вижу того, кто вчера стонал моё имя в подушку. Кто пил клубничное молоко по моей команде. Кто отдал мне контроль. ⭐️: Ты не мягкий. Ты не пушистый. Ты — мой. И ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Потому что только сильный может позволить себе быть уязвимым с тем, кому доверяет. ⭐️: Пусть думают что хотят. Сегодня ночью ты снова будешь моим. И никто из них никогда не узнает, какой ты на самом деле. Это наш секрет. Я стоял, привалившись спиной к холодной стене павильона, и чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Только не размазать тушь ещё сильнее. Только не сейчас. Он всегда знал, что сказать. Всегда. Даже на расстоянии. Даже через экран телефона. — Феликс! — голос фотографа выдернул меня из транса. — Ты готов? Продолжаем! Я вытер глаза — осторожно, чтобы не размазать макияж окончательно. Глубоко вдохнул. И набрал короткий ответ, прежде чем вернуться под софиты. Я: Я люблю тебя. Считаю часы. Ответ пришёл почти мгновенно. ⭐️: Я тоже считаю. Держись, малыш. Ночь уже близко. И у меня для тебя кое-что новенькое. То, что тебе понравится. Обещаю 😏 Я улыбнулся — на этот раз по-настоящему. Спрятал телефон в карман. Вышел под свет софитов. И посмотрел в камеру уже совсем другим взглядом. Пусть думают что хотят. Пусть считают мягким и пушистым. Только один человек знает правду. И этой ночью я снова буду принадлежать ему.