Дикий Кот

Глава 2 Среди могильных плит. Над кладбищем висело тяжёлое серое небо, моросил противный мелкий дождь, превращая земляные дорожки в мокрую жижу. Торвальд Олафсон стоял перед чёрной гранитной плитой. С фотографии на него смотрел улыбающийся светловолосый мальчишка, а под портретом было выбито всего несколько слов: Рагнар Олафсон 2001–2016 Пятнадцать лет... — Прости меня, сынок...— едва слышно произнёс Торвальд. Он уже давно не плакал. За десять лет боль не исчезла, она лишь стала привычной. Когда-то он служил в военной разведке, долгие месяцы проводил вдали от дома, участвуя в секретных операциях в странах, считавшихся противниками Соединённых Штатов. Он искренне верил, что защищает свою страну и обеспечивает будущее своей семье. Пока его собственный сын медленно погибал. О наркотической зависимости Рагнара Торвальд узнал слишком поздно. Сначала была «химия», потом попытки бросить, клиники, разговоры с врачами, бесконечные обещания, что всё наладится... Торвальд ушёл со службы, надеясь успеть спасти сына, но не успел. Передозировка в пятнадцать лет. Тот самый переходный возраст. После похорон жена сказала только одну фразу: — Ты спасал чужих людей, а собственного ребёнка не спас! Через несколько месяцев она подала на развод, а он не спорил, потому что и сам считал себя виноватым. После этого жизнь словно остановилась. Торвальд устроился обычным охранником в гипермаркет. Шум касс, грохот тележек, бесконечный поток покупателей — этот человеческий муравейник хотя бы ненадолго отвлекал его от мыслей, которые становились невыносимыми в тишине. Он уже собирался уходить, когда заметил среди могильных плит знакомую фигуру. Это был высокий худощавый юноша в чёрной одежде. Энтони Шеффилд... — Тони?.. Не желая выдавать своего присутствия, Торвальд машинально отошёл за старый клён. Юноша уверенно подошёл к одной из могил и, медленно сложив ладони лодочкой, поклонился. Потом долго стоял неподвижно, перебирая пальцами деревянные чётки, которые достал из кармана. Его губы едва заметно шевельнулись, юноша что-то тихо произнёс, но расстояние было слишком большим, и Торвальд не смог разобрать ни единого слова. Через несколько секунд Энтони снова поклонился и неторопливо направился к выходу с кладбища. Лишь когда его силуэт исчез за деревьями, Торвальд подошёл к могиле. На памятнике была фотография пожилого мужчины азиатской внешности в полицейской форме, и под ней значилась фамилия: Минамото. Ниже были высечены японские иероглифы. Торвальд невольно задержал взгляд, мужчина узнал их сразу. Когда-то, ещё до смерти Рагнара, он серьёзно интересовался буддизмом. Во время служебных командировок ему довелось побывать в Японии, Таиланде, Южной Корее. Он посещал монастыри, разговаривал с монахами, понемногу изучал традиции Востока. После смерти сына всё это осталось в прошлом, но кое-что память сохранила. Надпись гласила: «Наму Амида Буцу». Рядом с памятником стояла небольшая статуэтка Будды Амиды, возвышавшегося над раскрытым цветком лотоса. Перед ней находились чашечка с чистой водой, почти догоревшая свеча и свежие белые хризантемы. За этой могилой кто-то заботливо ухаживал. Торвальд задумался. — Значит...Буддийское захоронение... Амидаизм... Он вспомнил, как после смерти Рагнара перестал во что-либо верить. Когда на улице или на работе к нему подходили очередные проповедники, уверенные, что знают единственный путь к спасению, он просто показывал серебряный медальон с перевёрнутой пентаграммой и сигилом Бафомета. — Я сатанист. Этого обычно хватало, чтобы его оставили в покое. Позже, заметив однажды на кисти Энтони татуировку паука в паутине, Торвальд сделал себе другую: большого тарантула, ползущего по перевёрнутой пятиконечной звезде, рядом с крестом Левиафана. Для него эти символы давно перестали быть выражением каких-либо религиозных убеждений. Они стали своеобразной стеной между ним и людьми, пытавшимися навязать ему веру, которую он больше не мог принять. Мужчина ещё раз посмотрел на фотографию Минамото, затем бросил взгляд на дорожку, по которой недавно ушёл Энтони. — Если ты приходишь сюда, значит, этот человек был тебе очень дорог, — под нос пробубнил Торвальд. — Учитель? Наставник? Ответа, конечно, не было. Лишь ветер шелестел листвой старого клёна. Торвальд медленно поправил воротник куртки и ещё раз взглянул на японскую надпись. — Кто же ты такой, Энтони Шеффилд? — задумчиво прошептал он. Впервые за долгое время почувствовал не отголосок боли, а любопытство. Любопытство опытного разведчика, который только что обнаружил первую настоящую зацепку в деле, казавшемся прежде совершенно неразрешённой тайной.