Удача и общее благо

Я просыпаюсь и чувствую, что в комнате пусто. От распахнутого окна по полу шелестит ветер, и я ежусь, спуская ноги с кровати. Сейчас только начало шестого и весь Шлак заполнила утренняя тишина. Шахтерские смены начинаются с восьми - скоро проснутся рабочие, выйдут на работу под звуки утренней сирены. Улицы наполнят недовольные, сонные голоса, сухой кашель и глухой стук шахтерских ботинок. Но пока за окном едва расцвело, даже угольная пыль лежит мирно и спокойно, смешиваясь с утренней росой. Я торопливо одеваюсь. На мне широкая юбка и молочная рубашка, красивая, но уже совсем старая, износившаяся по воротнику и манжетам. Нервно одергиваю рукава и даю себе обещание обменяться с городскими на кружева или цветные бусины, чтобы скрыть следы старости. Это все планы на вечер. Вечером в дистрикте будет праздник - после Жатвы все старшеклассники будут гулять, забыв про тревогу и комендантский час. Счастливые и пьяные от шальной удачи и предвкушения года спокойствия. Только в двух домах закроют ставни и уберут со стола праздничный ужин. Но я стараюсь об этом не думать - потому что когда подсчитываю шансы, тошнота подкатывает к горлу. — Детка, ты скоро? - мама заглядывает в комнату, вытирая руки и передник. Она уже в форменном платье, убрала свои темно-рыжие с проседью волосы под косынку и нервно поджимает губы, боясь опоздать. В Шахтах с дисциплиной строго - за первое опоздание штрафуют, за второе - лишают выходных. За третье, говорят, увольняют, но у нас люди так бояться лишиться работы, что до этого не доходит. — Уже, мам! - волосы у меня в нее. Ярко-рыжие, как солнышко, чуть вьются и падают тяжелой копной на спину. Таких волос во всем Дистрикте-12 не сыскать - только у нее да у меня. И мама, и отец у меня не местные. Переехали сразу после свадьбы, заняли старый домик на краю Шлака и решили начать жизнь заново. Как-то я спросила маму, почему именно Дистрикт-12 стал их домом, на что она только пожала плечами, тепло мне улыбнувшись. «Тут хорошо, всегда мечтала о своем хозяйстве. Свободно», - сказала мама, на что я мысленно покрутила пальцем у виска. Дистрикт-12 и свобода - понятия противоположные. У нас можно свободно зачахнуть от голода, свободно работать в шахтах по десять часов и свободно умереть от туберкулеза. Вот такая свобода за колючей проволокой. Торопливо убираю рыжие волосы, чтобы не лезли в глаза, на ходу влетаю в разношенные ботинки и почти бегу в сторону шахт. Мама уже скрылась за поворотом. Наш рабочий день начинается гораздо раньше шахтеров. В шесть мы уже подходим к пропускному пункту и нас тщательно осматривают миротворцы. Меня - будто даже слишком тщательно, не сдерживая сальных шуточек и рук. Пытаюсь терпеть, но, когда мама проходит дальше, грубо отталкиваю руку миротворца. Даже не смей, Эван, - я узнала его по голосу и сальному взгляду. Он часто приходит в Котел - на местный черный рынок. Пристает к девушкам, лапает их, получает по лицу от местных, смеется, грозится виселицей, но никого не сдает. Хотя за нападение на миротворца действительно могут и повесить. Не самый худший из представителей своего племени, поэтому я не терплю, а поправляю рубашку и быстрее пробегаю на кухню под его звонкий смех. Мама готовит еду для шахтеров Северной бригады. Завтракают у нас только руководители - старшие смены, инженеры, проверяющие из Капитолия. А обед готовится уже на всех - правда, для шахтеров еда попроще да подешевле. Хотя, как по мне, должно быть наоборот - ведь именно шахтеры работают не покладая рук. Сейчас каникулы, поэтому я помогаю на кухне. Режу овощи, замешиваю рыхлое тесто для серых буханок хлеба, варю овощной бульон. Впитываю в себя запахи еды. В деньгах получаю я совсем немного, зато мне тоже положена порция супа в обед, как и всем работникам. Сейчас, когда нет школы, еда совсем не лишняя - пока мама не устроила меня помощницей, за лето я без школьных обедов так худела, что можно было пересчитать все косточки. А сейчас ничего, даже не торчат. — Милая, это тебе, - старушка Сивилла отзывает меня и, улыбаясь, отсыпает мне в ладошку пригоршню красивых деревянных разноцветных бусин. Кое-где краска облупилась, но не страшно - все равно это целое богатство! Бусинами можно расшить воротники рубашки или подол юбки, а можно сплести украшение в волосы. — У меня от юбки осталось, мне уже ни к чему, а ты девочка красивая, придумаешь, куда деть. Ну, иди, суп помешай, а то выкипит, — Сивилла шлепает меня пониже спины для ускорения. Она странная, но добрая. Собирает осколки хрусталя и бусины, плетет браслеты, сушит красивые листья. Говорят, гадает на суженного - но не за деньги, а за красивые безделушки. Я в гадания не верю, и к Сивилле отношусь тепло, как к бабуле. А вот мама верит и ее недолюбливает. Я, конечно, знаю — все из-за той Жатвы несколько лет назад. Я ссыпаю бусины в передник и возвращаюсь к работе, но улыбка уже не покидает моего лица. Ближе к десяти мама отправляет меня домой. Сегодня день Жатвы, поэтому меня отпускают, тщательно обшарив все карманы юбки, передника и даже заглянув в башмаки. Бусины, конечно, миротворцев не интересуют, только еда. Но мы не глупые - все что можно было съесть на кухне, уже покоится в желудке, оттуда не достать. Кстати, жаркое из очистков получается очень даже неплохим! Я срываюсь с места и бегу к дому. Уже на луговине скидываю ботинки, связываю за шнурки и закидываю на плечо. Прохладный ветер обдувает горячие щеки, и я остываю от кухонного жара. — Я думал, ты сегодня сразу на Жатву. Я улыбаюсь, чувствуя теплое дыхание на своей щеке. Дин. Мы знакомы с самого детства - он жил по соседству и ставил на уши весь Шлак вместе с моими с братьями. Шумный, веселый и смешливый, он целует меня в щеку, а я позволяю ему небольшую вольность. Мы не пара, нет. По крайней мере мы никогда не говорили об этом вслух. Но, возможно, Дину бы этого хотелось. Он старше меня на год, и в этом году его имя вписано пятнадцать раз - пять по возрасту и еще десять из-за тессеров. У Дина две сестры, младший братишка, мама и отчим. Отец пропал, когда он еще и в школу не ходил. Дин думает, его поймали за забором и расстреляли. Он говорит об этом горько, и я думаю, ему обидно, что они с матерью остались в дистрикте. А мне не обидно, я рада, что он живой, что вырос рядом и что мягко обнимает меня за плечи, пока я собираю пальцами ног прохладную росу. — Джи, а сколько раз… - Дин замялся, и мягко притянул меня ближе, уткнувшись подбородком в макушку. За последний год он вытянулся на добрых полфута и теперь я почти на голову ниже Дина. — Четыре, только по возрасту, - я пожимаю плечами. «Тридцать пять» — шепчу беззвучно, одними губами. В нашей семье переживать надо не на фразе «Дамы вперед», а сразу после нее. — Я тут подготовил кое-что, на удачу… - Дин достает из кармана резную заколку. Две длинные спицы, соединенные друг с дружкой изображением лисы. Заколка самодельная - я знаю, Дин давно вырезает фигурки зверей на потеху младшим и даже продает на базаре по субботам. Но для меня это впервые. — Ох, Дин, - я снимаю платок и волосы рассыпаются по плечам. Дин замирает, поднимает мой локон и рассматривает на свет. Я знаю - под солнцем мои локоны будто полыхают и не могу удержаться, чтобы не взмахнуть кудрями. — Ну лиса… - Дин со смехом качает головой, сам отделяет несколько локонов, скручивает и закрепляет на затылке широкой деревянной шпилькой. Отходит назад, чтобы полюбоваться, но я вновь льну к нему, чтобы поблагодарить. — Мне нужно бежать. Увидимся… после? - оставляю на его щеке быстрый поцелуй и убегаю, пряча страх в глазах. Со мной удача Дина, а что защитит его? В доме уже шум и суета. Все собираются, гладят брюки и рубашки, а отец, очевидно, уже на площади - настраивает экраны для трансляции. Меня ловит за руку Сив, когда я уже пытаюсь прошмыгнуть в комнату. — Джин, мы согрели тебе воды и собрались пораньше, чтобы не мешать. Иди, она еще горячая. И платье уже готово, я достал из маминого сундука. Твое прошлое, думаю, совсем мало. Благодарно клюю Сива в щеку и пробегаю за ширму, к лохани с водой. Он у нас не самый старший в семье, но самый ответственный. А еще, кажется, он немного чувствует свою вину - это первый год, когда он не будет стоять вместе с нами за оградой, ожидая своего имени. Осталось всего каких-то три года, и все мальчики будут в безопасности. Тщательно моюсь, смывая запах кухни с кожи и волос, надеваю мамино платье. Оно мягкое и легкое, тонкое, со сборкой под грудью и широкими рукавами. Кажется, платье было расшито камнями или бусинами - я отчетливо вижу бугорки на ткани под накладным воротником - но, видимо, мама их срезала. Это платье, кажется, пахнет тайной - мама никогда не говорит о прошлом. Я в нем похожа на лебедя - только рыжего. Тщательно расчесываю волосы и закалываю их новыми спицами. — Ух, Джин, ну ты…! — Красавица! — Если что, мы вечером дежурство устроим, — За кучей шлака, чтоб тебя не уволокли! — Или надо сразу у дома Дина караулить? Мальчики сразу прекратили свои дела, как только я вышла из-за ширмы. Всего у меня пять братьев - и только двое взрослые настолько, чтобы не участвовать в Жатве. Фреду и Джорджу, близнецам, похожим как две капли воды, пару месяцев назад исполнилось восемнадцать. Это их последняя Жатва и мне страшно думать, сколько раз их имя вписано в жребии. Мы никогда не жили хорошо - но меня тессеры обошли стороной. Как единственной девочке в семье, самой младшей, мне достались некоторые преференции. Например, увеличенный шанс выжить. Когда я думаю об этом, во мне просыпается сложное чувство - половинка злости, половинка благодарности. Почему мои родители забыли, в каком мире мы живем? Рожали детей, чтобы они голодали, брали тессеры и рисковали своими жизнями. Неужели эгоистическое желание иметь семью пересилило страх за нас? — О нет, только не у дома Дина. Поверьте, если захотим, мы спрячемся получше, - я отмахиваюсь от них полотенцем, все еще зажатым у меня в руке, мы смеемся. Пообедав лепешками и овощной похлебкой, все вместе выходим на площадь. Мальчики, чувствуя мою нервозность, окружают меня. Фред и Джордж идут справа и без конца говорят о какой-то ерунде. То пародируют смешной капитолийский акцент сопровождающей наш дистрикт Риты, то рассуждают о возможности диверсии, пока не получают нагоняй от Сива. Я знаю, что они ничего не сделают, как бы не хотели. Однажды они подвесили водяные шары над сценой и окатили всех - Риту, мэра и команду операторов - водой. Безобидная шутка перестала быть таковой, когда миротворцы по одному начали выдергивать из толпы детей на порку. Чтобы все прекратить и защитить близнецов, которым едва исполнилось десять, в диверсии сознался мой самый старший брат, Билл. С того дня Билли украшают глубокие, плохо зажившие шрамы от плети. Тридцать ударов. Сначала Билл терпел, а когда стало невыносимо - попытался увернуться и получил удар по лицу. Длинный, неаккуратный порез не зажил до сих пор и не заживет никогда. Я помню этот день - жаркий, плотный. Мама плакала и все рвалась к столбу, а папа держал ее за плечи. Плакали мальчики, особенно Фред и Джордж. Я не плакала - мне казалось, что так нельзя. Билл терпит и я должна терпеть и смотреть. Помню, как он лежал у нас на кухонном столе, на животе, и стонал от боли, а я отгоняла мух от его измученной спины. Мне было семь. Мы подходим к площади, называем чиновнику свои имена и разделяемся. Я до последнего чувствую руки Рона на своих плечах - он молчит, но крепко-крепко сжимает, до синяков. Мы ближе всех друг к другу в семье - самые младшие, самые защищаемые. У Рона немного тессеров - не больше десяти - так что он почти в безопасности. Конечно, никто из нас не в безопасности. Нахожу взглядом свою семью - мы все рыжие, нас легко вычислить в толпе. Мальчики чуть темнее, а мы с мамой ярче, как огонь. Вижу за границей периметра, отделяющего детей от взрослых жителей, Сива и родителей, что уже взялись за руки и вглядываются в экраны трансляции. Потом к ним присоединяется Билл со своей возлюбленной Флёр Изабель. Тонкая, звонкая, с серебристыми волосами, она настоящая красавица и всегда вкусно пахнет чем-то сладким. Флёр работает в кондитерской лавке у своего отца и она бунтарка - из всех парней дистрикта выбрала изуродованного сапера-шахтера из Шлака. Она невероятно смелая, эта Флёр Изабель, и я ее за это полюбила всей душой. Между родителями и братьями - пустое место. От этого промежутка привычно заныло сердце, но вот часы пробили два и мэр начинает свою речь. Рассказывает историю нашей страны, возникшей на месте старого мира. Перечисляет катастрофы, жестокие войны, восстания и как итог - Голодные игры. Напоминание и предостережение, дабы никогда впредь не наступали Темные Времена. Как по мне, отвратительный компромисс, но кто же меня спросит? Мое дело - стоять в душный день на площади и дрожать от страха - вдруг капитолийская стерва вытянет из мужского шара родное имя. Тридцать пять бумажек. Или сорок пять. Я не знаю сколько - Фред и Джордж никогда не говорили. Нахожу их взглядом - они больше не смеются, а с одинаково сосредоточенным выражением лица следят за сценой. А мэр все рассказывает про Голодные Игры, будто мы не знаем правил, наблюдая за ними с самого детства. Участвуют двадцать четыре трибута - по два от каждого дистрикта, мальчик и девочка. Все убивают всех, и выживает только один. Вот такая математика. Пришло время чествований победителей из нашего дистрикта. За семьдесят четыре года у нас было только три победителя. Ну, или три с половиной, если учитывать ту самую историю Пятидесятых Голодных игр, о которой не принято вспоминать, но которую все равно передают из уст в уста. До сегодняшнего дня дожил только один человек - уже немолодой, изможденный мужчина, с темными волосами и пронзительными синими глазами. Когда-то он был красив - я помню повтор его сорок девятых игр. Там он пышет здоровьем, силой, энергией и харизмой, влюбляет в себя всех спонсоров и будто играючи остается совсем один. А сейчас, говорят, Сириус Блэк крепко сидит на морфлинге. Судя по его бегающему взгляду, нервным тикам и безумному смеху, так оно и есть. Уже двадцать пять лет он бессменный ментор своего дистрикта - и в первый свой год даже вытащил с арены победителя. Да не одного. Блэк усаживается на стул, уставившись в одну точку прямо перед собой, и его место занимает Рита Скитер. В малиновом плаще, с пышным жабо и объемными кудрями она похожа на пуделя или пуфик для ног, а не на красивую женщину. — Птенчики мои! Вот мы и добрались до нашего прекрасного праздника, дня Жатвы! Жду не дождусь, кто же сегодня у нас заберет всю-всю славу. Начнем с прекрасных дам, пусть наши мальчики подождут еще чуть-чуть. Я чувствую, как по рядам проносится молчаливое волнение. Оборачиваюсь назад и встречаю взгляд Билла - его руки напряженно сжимаются в ограждение, и он смотрит только на меня. Шепчу успокаивающее «все будет хорошо, их всего-то четыре» — будто Билл может разобрать по губам и не смотрю на сцену. Ладошки потеют и я ощущаю, как по толпе проносится гул, вижу, как голубую радужку Билла заполняет отчаяние. В нашей семье уже был трибут, пришло время следующего. Я чувствую, как передо мной расступаются девочки, вижу, как близнецы впереди, почти у сцены, пробираются вперед, раздвигая всех, кто хочет им помешать. Вижу Рона, что с немым ужасом провожает меня взглядом. А в ушах все еще звучит невозможное - Джиневра Уизли.