Tell me how (Fight for us or let me go)

Скажи, что мне теперь думать о тебе

Скажи, что мне теперь думать о тебе

Когда им было по семнадцать, они украли у Мори дорогую бутылку и взломали замок на крышу самой высокой башни. В перерывах между дурашливыми тычками и остроумными оскорблениями они нашли уголок, чтобы выпить в память о погибших. Это была странная ночь, горько-сладкая и туманная в его воспоминаниях. И когда алкоголь разлился по венам и притупил чувства, Чуя уселся на колени Дазая, запустил пальцы в волосы цвета мокко и потянул, вызывая у Дазая смущенный стон и заставив его покраснеть. Прекрасно, я хочу его разрушить, подумал он перед тем, как наклонился и стер усмешку, которую этот бинтованный ублюдок использует как щит, поцелуем. Он не был романтичным; он был быстрым, мокрым и неряшливым. Он ощущался как крик в пустоты и слова «Я не знаю, что мы делаем», которые разрушили его защиту. Поцелуй был ошеломительным. Однако это было именно то, что им нужно.

Нет, Дазаю это никогда не нужно было.

Нужно было только Чуе — всегда только Чуе.

Дазай прикусил нижнюю губу Чуи, руки жадно блуждали по его телу, останавливаясь около ягодиц. Чуя выгнулся от прикосновений и с распухших губ сорвался вздох — стон или, возможно, удивление. Намного лучше, чем бросать вызов гравитации. Намного лучше, чем флиртовать со смертью. Жаль, что они слишком боялись выразить свои чувства. Возможно, если бы они попробовали, то все пошло бы по-другому. — Никто не должен узнать об этом, Чиби, — ошеломленно предупредил Дазай. Чуя берет его лицо в ладони и соединяет рты, пытаясь заткнуть глупое сердце, которое продолжало биться о ребра, требуя больше, больше, больше. Нет, никто не узнает.

О, позволь мне узнать

Что мне сделать: задохнуться или отпустить?

Когда им было двадцать два, Дазай организовал их встречу в подвалах Мафии. Чуя сразу понял, что это ловушка, но не стал сопротивляться. Он одаренный, он теперь другой. Должен быть другим. После всего, что с ним случилось — выпитый Петрюс; квартиры, полной воспоминаний; сердца, которое до сих пор кровоточит; и любовной истории, которая никогда не была о любви — кто угодно изменится. Однако, сокращая шаги, которые разделяли их — четыре года, бездна между ними и украденный поцелуй на краю света, — он понял, что обречен. Было слишком просто попасться на удочку Дазая, повторить выученный наизусть танец, как будто время не бежало, а остановилось, чтобы дождаться их. Чуя не мог винить в этом себя или Дазая. Поэтому, когда он зашел в свою квартиру — свет был выключен, а тишина оглушала — Чуя мог только вздохнуть и покачать головой. Он сбросил шляпу, плащ и обувь, не обращая внимания на разбросанные по прихожей вещи и висящий коричневый тренч. Когда он включил свет и вошел в гостиную, то легко нашёл Дазая; он был на балконе, бутылка стояла на краю, а рядом два стеклянных стакана. Чуя несколько секунд смотрел на него, наслаждаясь его присутствием и забрасывая его на задворки воспоминаний. Дазай немного, но изменился. У него были широкие плечи, узкая талия и до ужаса длинные ноги. Темные волосы были мягкими с вьющимися концами, а челюсть более очерчена. Не было и намека на подростковую припухлость. Однако на его лице была все та же глупая усмешка, игривый блеск в глазах цвета жженого сахара, и ямочка слева, от которой у Чуи в животе забурлило. Он был таким же, но другим. Теперь он на стороне «хороших парней». Влияние его старого мертвого друга. Чуя не издал ни звука, пока приближался; ему и не надо было, потому что Дазай почувствовал его присутствие так же, как и Чуя — словно призрачную ласку, пробежавшую по спине. Что произойдет на этот раз? Как все закончится? Чуя сокращает расстояние между ними и останавливается в дверном проеме, складывая руки на груди. — Выпьешь? — предлагает Дазай. — Вон. Дазай оглянулся через плечо и надул губы. Пухлые, аппетитные. Чуя задавался вопросом повлияют ли поцелуи с ним на него так же, как и раньше. Он отбросил мысль; это было опасно и жалко, поэтому он переводит взгляд на бутылку с алкоголем. В груди у него все сжалось; это была та же бутылка, что и той ночью на крыше, ублюдок Дазай. — Для чего ты здесь на этот раз? — Чиби позволил мне сбежать, — как будто это все объясняет. На самом деле да, но Дазай не заслужил узнать об этом. — Чиби, Чиби, ты позволил мне смыться. Ты мог бы пронзить меня ножом и покрыть ту отвратительную стену моей кровью, но ты так не поступил. Все тот же ублюдок, как и всегда. Эта мысль, хоть и тревожная, успокаивала его. Он знал этого Дазая, манипулятора, который получает то, что хочет, и который знал, как заставить вас умолять о большем, как свои пять пальцев. — Я все еще могу сделать это, — спокойно ответил он, хотя чувства бушевали внутри. Глаза Дазая темнеют, а на губах появляется улыбка, выбивающая воздух из легких Чуи. Он медленно подходит, наклоняет вбок голову и поднимает лицо Чуи пальцем, пока их взгляды не встречаются. Чуя чувствует себя пойманным, даже если это не так. Он был сильнее; стеклянная дверь и его невероятный партнер — ничто. Но он все равно не двигается. Улыбка Дазая становится шире; меньше стали, больше мягкости. Она не могла быть реальной. Внезапная нежность была наигранной; нет другого объяснения. Дазай не показывал свои эмоции настолько открыто. В хорошие дни он притворялся, а в неудачные — искажал до неузнаваемости. — Так сделай, — подначивал его Дазай. Нет. Но его тело кричало да. С вертящейся чередой проклятий на кончике языка Чуя хватает бинтованного ублюдка за галстук-боло и валится на него, нежно зажав его рот. Нет, не нежно, он не вкладывал такой посыл в свои действия, но Дазай обхватил его руками и перенял контроль. Дазай схватил его за шею, облизав губы языком. Чуя покрылся мурашками, он не хотел действовать нежно, его сердце не выдержит. Он опускается, сталкивая их рты и выдыхая, когда Дазай пригвождает его к стеклянной двери. Он не мог дышать, голова пульсировала, а кожа горела там, где Дазай касается его. Ошметки сердца рыдают в его груди, открываются старые шрамы и создаются новые. Он понял, что никогда не восстановится. — Я очень сильно скучал по тебе, — шепчет Дазай в его губы. Всего было много, но и недостаточно. Чуя откидывает голову и прикрывает глаза. Дазай оставляет поцелуй на кадыке, посасывая кожу и сосредотачиваясь на том месте за ухом, которое вырвало из Чуи писк. Он подавил всхлип, и Дазай отходит со страхом в глазах. Страх нереален. Он сымитировал его. Это ложь. — Уйди, — сломлено рычит он. — Чиби, — умоляет Дазай. — Уйди или, клянусь, я убью тебя. Никаких игр. Его сердце не выдержит еще один раунд. Он смаргивает слезы и возвращается в квартиру, не зная, что делать дальше. Дазай следует за ним на безопасном расстоянии.

— Никто не должен узнать об этом.

Он не понял, что дрожал, пока Дазай не положил ладони на плечи. Чуя резко дернулся. — Чиби, посмотри на меня, умоляю. — Заткнись.

— Я очень сильно скучал по тебе.

— Да ладно, Чиби, не поступай так с нами, — Дазай приобнимает его и невесомо целует в плечо. Каждый поцелуй сопровождался ударом кинжала по груди. — Ты хочешь этого, хочешь нас… Скажи мне, скажи, что тебе надо и я все дам тебе. Ты, без масок и игр. Он прикусывает щеку до металлического привкуса крови. Его тело сгорает под Дазаем, потому что этот ублюдок, несмотря на все эти годы отсутствия, знает каждую точку, чтобы заставить его расплавиться, как пломбир под июньским солнцем. — Чиби, я нуждаюсь в тебе, — скулит он на ухо, из-за чего Чуя вздрагивает. — Я твой, если ты хочешь этого. Как долго? — Лжец, — Чуя пихает его, чтобы выпутаться и отойти. — Ты не мой и никогда не был; не ври мне. Кого ты пытаешься обмануть? Дазай замирает. — Это ты лжец. — А?! И почему же, ублюдок?! — Ты врешь сам себе, — отвечает он, делая шаг в сторону, а потом его глаза смотрят вправо, а брови поднимаются. — Розы?

Можешь не говорить мне

Если когда-либо думал обо мне

Его желудок сжался. Паника поднялась по позвоночнику и обхватила пальцами шею, перекрывая воздух. Сука, блять. Он пытался оставаться спокойным, но это было сложно, пока Дазай в поле его зрения. Его ладони вспотели, а сердце забилось как бешеное. Он абсолютно забыл об этих дурацких розах. Он знал, что бесполезно переводить разговор если Дазай за что-то зацепился, но попытался. Он сложил руки и раздраженно нахмурился. Не сработает, Дазай увидит его ложь, но… — Можешь ли ты быть честным хоть раз в своей жизни? Я знаю, что это новый концепт для тебя, но ты не можешь обозвать меня лжецом, когда все, что вылетает из твоего рта — неправда. Дазай не купился на его слова, да и почему должен был? Несмотря на нервы, Чуя стоял на своем месте, пока этот ублюдок прошел мимо. Ему надо было оставить его; надо было, но сделает ли это ситуацию хоть немного лучше? Возможно, только возможно… — Серьезно, Чиби, розы? — И этот тон? — он был зол. — В чем, блять, твоя проблема? В вазе стояло пять красных роз в белой упаковочной бумаге. Рядом — записка. Часть Чуи — та, которая была на взводе; та, что запихнула Дазая подальше, давая себе обещание, что он заслуживает лучшего, и та, которая могла разрушить Йокогаму до основания ради этого бинтованного идиота, — надеялась, что записка разрушит Дазая и перевернет его мир с ног на голову. Возможно, только возможно… — Тачихара? — Дазай усмехнулся. Неверие в его голосе раздражало, но что это за намек на боль, которую он почувствовал? О, Чуя обрадовался и присвоил её себе. — Ты так низко пал? Какое разочарование, Чиби. Чуя сжал кулаки, швы на перчатках заскрипели. Не делай этого. Не делай этого… Он натянул усмешку и обвел языком передние зубы. — Да, Тачихара. Проблема? Больно? Дазай усмехается и сминает бумагу. Его глаза темнеют, как будто не он только что прижимался к его плечу, а то, как он смотрит… не похоже, что записка повлияла на него. Но Чуя хорошо знает его, или знал? Возможно, ему не стало больно. Возможно, его слова, то что за ними прячется, ничего не значат для Дазая. Больно, пиздец как больно. У Тачихары был красивый, аккуратный почерк. Когда он протягивал цветы — Чуя тогда только вернулся с задания и даже не успел взять телефон, сообщение на котором перевернуло бы его мир с ног на голову, — его щеки горели, а руки тряслись. И он смотрел на Чую так, будто был самым счастливым человеком в мире. Дазай никогда не смотрел на него так. Он и Тачихара… Они пока что не встречаются официально. Но Чуя кое-что позволяет ему: сладкие поцелуи на прощание, милые сообщения и даже свидания. Черт, что он вообще творит? — Он написал тебе записку. Чуя фыркнул. — Ты думаешь? — Это розы, — вылетает изо рта Дазая, а слово «розы» звучит неправильно, как будто они говорят не о цветах, а о чем-то грязном. — Да ты гений! — Он подарил тебе розы, Чиби. Его сердце пропускает удар. Чуя знает, что Дазай пытается сказать ему. Он прикусил губу до крови, потому что не хотел ввязываться в то, из-за чего они чуть не утонули четыре года назад, и потому что ему плохо, но не из-за Тачихары, а из-за того, что он хочет большего от человека, который никогда не сможет это дать. — Я хочу дать ему шанс. Дазай не отреагировал. — Лучше не давать. Борись за меня, борись за нас, или отпусти, высокомерный ублюдок. Разбитая усмешка, об которую можно было бы порезаться, расползается по лицу. Чуя приготовился к ударю, надеясь, что он не будет смертельным. — Скажи мне, Чуя, — шипит Дазай пропитанным ядом голосом. — Ты думал обо мне, когда целовал его? Чуя нечетко услышал слова и понял, что ударил Дазая. Он прикрыл щеку и посмотрел на него пустым, бесчеловечным взглядом, который разбил Чую. — Меня тошнит от тебя, — выплевывает он. — Тебе не нравятся розы. — Уйди, подонок. — Ты ненавидишь розы, Чиби, тебя тошнит от них, — усмехается он. — Знает ли он, что красные камелии — твои любимые цветы? Или что тебе нравится красное вино? Или что ты ненавидишь сладкое? Может ли он прочитать твою суть так же, как я? Может ли… Скажи, как он делает тебя счастливым? — Не разбивает сердце. Дазай бледнеет. — Не делает больно, — неуверенно говорит. Дазай отпрянул, ударяясь коленями о диван. — Так сложно в это поверить? — и он действительно имел это в виду. Он больше не зол, даже не уверен, что злился. Рана в его груди гноилась, и с каждым ударом, который он наносил этому ублюдку, она становилась опаснее. — Я заслуживаю кого-то, кто знает, что он хочет, а не кого-то кто знает, как трахнуть меня. — Чуя, я не это имел в виду… — Мои любимые цветы? Ты думаешь это важно? Я могу обучить его всему этому, но я не могу научить тебя любить меня, долбоеб. — Чуя, подожди. — Это конец, — заканчивает он с безумной улыбкой на лице. — Не знаю, зачем я говорю это. Да, я отпустил тебя, и что? Это ничего не значит. — Ты любишь меня. — И что это меняет? Я выбираю не любить тебя. Я выбираю закончить все прямо сейчас. Я выбираю попытаться построить что-то с Тачихарой. Тебе так сложно понять? Да, у нас была химия в постели и на поле битвы, но все остальное имеет большее значение. — Я знаю тебя. — Нет, ты вообще не знаешь меня. — Чиби, не ври себе… — Нет, Дазай. Ты сбежал, — напоминает ему Чуя разбитым голосом. Он опускает голову и смаргивает слезы. — Ты просто ушел. Я принял это, окей? Я принял, что тебе надо было скрыться от мафии, что ты не хочешь иметь с этой организацией дело, но… Ты не мог сказать «прощай»? Или связаться? Дазай, ты мог сдохнуть в канаве, а я бы об этом даже не узнал. — Если бы я умер, то ты бы почувствовал. — Мы не в какой-то чертовой книге! Это реально жизнь! Я бы не узнал! Мир не остановился бы без нас! Тебе правда нужно было именно так исчезнуть? — Мне жаль… — Тебе ничего не жаль! И в этом твоя блядская проблема! Я не волновал тебя, и до сих пор не волную. — Я ни на секунду не переставал думать о тебе… — Я не верю тебе. Или верю, но плевать. Я выбираю не думать об этом! — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — кричит Дазай, сжимая в руке чужую рубашку. Маска спала. — Мафия не забывает и не прощает, Чиби. Если бы Мори заподозрил… — Мне похуй. — Но я вернулся, и мы можем… — Прошло четыре года, Дазай. Ты изменился, я изменился, но мы? Мы — нет, и я не хочу погрязнуть в прошлом. Я отказываюсь бороться за то, что обречено на провал. — Ты сдаешься? — Я сдался четыре года назад, Осаму. Дазай вздрагивает. — Ты думаешь Тачихара будет бороться за тебя, когда узнает что я вернулся? — Это вызов? — он не удивлен, но усмешка все равно появляется на лице. — Видишь, как я и говорил. Старые добрые игры. Ты хочешь меня, только когда не можешь обладать мной. — Он не заслуживает тебя. — Как и ты, — парирует он. — Я не… — Ты не должен был покидать меня! Мы были командой, но ты оставил меня, долбоеб! Чего ты ожидал?! Что я встречу тебя с распростертыми объятиями? Да, я люблю тебя, но я отказываюсь. Слышишь? Я отказываюсь вновь проходить через это. — Не получится. У тебя и Тачихары… — Мне все равно. — Я, — он сгладывает, как будто что-то мешает сказать ему то, что он хочет. Его сердце, дурацкое сердце, переворачивается, надеясь на то, что Дазай никогда не сможет ему дать. — Я могу стать лучше. Мы… — Ты любишь меня? — Что? — Максимально простой вопрос. — Я… Чуя вздыхает, проводя пальцами по волосам и впиваясь ими в шею. Его раздражает физическая боль, но она и рядом нее стоит с той, что поселилась в его груди, и которая отравляет все его естество. — Я устал, свали, пожалуйста. — Чуя, — умоляет он, хотя может это и не мольба. — Нам никогда не нужны были слова, чтобы объяснить наши чувства. Ты видишь меня, а я — тебя. Мы — Двойной черный, мы… — Ничто, Дазай. Мы — ничто.

Наверное, хорошо, что я наконец могу выговориться

Не могу поверить, что до сих пор не сделал этого

Улыбка Тачихары была заразительна; у него подрагивали уголки глаз и обнажались зубы. У Чуи на сердце становится тепло, и он улыбается в ответ. Все было прекрасно, и он мог бы легко влюбиться. Тачихара почесал шею, пряча голову от смущения. Смешок вырвался из горла и отобразился румянцем на его лице. Потрясающий. Чуя чувствует неловкость, потому что продолжает прятать руки в карманах пальто, потому что Тачихара протягивает руки и поглядывает на его, чтобы переплести пальцы. Две недели. Прошло две недели с той ночи, но Чую все еще преследуют образы затравленных глаз Дазая и его жалких оправданий. Его слова ничего не значили, но… — Чуя? Ты видишь меня, а я — тебя. Чуя скрипит зубами из-за своих мыслей. Тачихара был рядом, он был добр, сексуален и любвеобилен; почему этого недостаточно? Он сглатывает ком в горле, пока он не стал невыносимым. Тачихара касается его руки, чтобы привлечь внимание. Первый его инстинкт, появившийся за годы жизни на улице и в мафии, был оттолкнуть его. К счастью, он этого не сделал. Ему не нравится физический контакт; он жаждал его. Но иногда его мозг не очень хорошо реагировал на прикосновения. Не все понимали это, когда он пытался объяснить; Дазай понимал. Но Дазай всегда был исключением из правил. Дернув головой, Чуя попытался забыть об этом ублюдке. Заметив грусть на лице Тачихары, отобразившуюся морщинками, грудь Чуи сжалась. — Тачихара, я… — Мичизо, зови меня Мичизо, — сказал он. А затем возразил. — Если тебе нравится. Я зову тебя Чуей и… никакого давления. Это просто мое имя. Я не прошу выйти за меня. Блять, почему я сказал это? Прости. Это было просто имя. — Назови меня снова Осаму, слизняк. — Зачем? — Потому что оно звучит по-другому из твоего рта, глупый Чиби. Оно звучит хорошо. Более… человечно. — Заткнись! Все становится странным. — Чиби делает все странным! Тачихара играется с пирсингом в губе, а потом шумно выдыхает через нос. Он проводит ладонью по руке Чуи и переплетает пальцы. Чуя позволил ему сделать это, слегка сжав ладонь. — Как насчет холодного кофе? Тут неподалеку пекарня. Владелец немного душноват, конечно, но я клянусь, их торты — лучшие в Йокогаме! Знает ли он, что ты ненавидишь сладкое? — Конечно, почему нет? Если Тачихара и заметил, что он звучал натянуто, то не обратил внимание. Свидание было неловким. Чуя раскрошил свой кусочек торта из шоколадного бисквита и крема, который был слишком сладким на его вкус, пока Тачихара восторженно рассказывал про Черных ящериц; про выходной, который он планировал взять через пару недель, и про коттедж в пригороде. Чуя взял кусочек торта и проглотил его, запив кофе, чтобы заглушить приторную сладость. Почему он не заказал тирамису? Он хорошо выглядел. Его взгляд скользнул по меню пекарни. Он уже почти заказал канеле, но перед глазами появилась самодовольная улыбка Дазая, поэтому он позволил Тачихаре выбрать за него. — Тебе не нравится? — спросил Тачихара. — А? — смущенно спросил Чуя. Тачихара с интересом смотрит на него; на его верхней губе остался крем. Чуя останавливается, замирая с ложкой в воздухе. Он мог быть приблизиться и смахнуть крем с губ Тачихары пальцами. — Мне нравится шоколад, но этот крем слишком сладкий. Он мог бы сделать много чего, но сделал целое ничего. — О, — Тачихара выглядел разочарованным. — Мне заказать что-то ещё? Тарталетки с арахисовым маслом тоже невероятно хороши. Чуя отмахнулся от этой идеи. Тачихара не выглядел убежденным, поэтому Чуя взял большой кусок торта и съел его, издавая звуки наслаждения. Напряжение в плечах Тачихары исчезло. Чуть позже они шли рука об руку, время от времени обмениваясь взглядами. Взгляд Тачихары много всего выражал, чего Чуя не мог понять, а взгляд Чуи… Он не знает, что Тачихара мог увидеть в нем. Все было не очень хорошо, потому что, когда они гуляли по парку, его лицо помрачнело, и они шли в неловкой тишине. — Чуя, — голос Тачихары звучит приглушенно, его взгляд направлен на парк, как будто он пытается найти ответы на все свои проблемы среди детей, играющих в мяч, пару подростков, которые сидят на лавочке, и общающихся стариков. А потом он поворачивается к Чуе и выдавливает неловкую улыбку. — Все было прекрасно, да? Его сердце ухнуло. — Тачихара… — Мы хорошо провели время, — сказал он, подтверждая свои слова. Он спрятал руки в карманы джинс и перекатился на носки. — У нас хорошая химия. Мы отлично ладим. У нас хорошая команда. Но… — Прости. Тачихара покачал головой, не придавая значения его словам. Он улыбался, но выглядел на грани слез, а его голос сломался. — Все нормально. Чуя отвел взгляд; тяжесть в груди была неподъемной. Ненормально. Ничего не было нормально. Тачихара потер щеку тыльной стороной ладони и подмигнул. — Ты мне очень нравишься, Чуя. — И? Взгляд Тачихары смягчился. — Но я не могу продолжать биться головой об стену. Чуя сжал челюсть; глаза защипало. Тачихара настаивал проводить его до дома, но он отказался, сославшись на усталость. Ему необходимо время подумать, и прогулка до дома — идеальный момент. В конце концов он оказался в квартире Акутагавы, которая было недалеко от штаб-квартиры мафии, но не включена в территорию организации. Он поднялся по лестнице и замешкался у двери. Гин открыла дверь. У неё были черные волосы, завязанные в высокий хвост, а обычная одежда сменилась на удобную пижаму. Она предложила ему чашку чая и время привести мысли в порядок. — Я и Тачихара… — нет, не так. Он сжал в руке чашку с рисунком черепахи и милыми словами. Он прикусил губу до боли. Гин не торопила его. Чуя поймал её пристальный взгляд. — Мы расстались. — О, мне жаль. Чуя скривил губы. — Ещё чая? Чуя отказался. Он поставил чашку на столик и размял пальцы. Он чувствует себя голым без перчаток, но он уже был храбрым этим вечером, а сейчас ему надо заплатить за это. Его ногти были обкусаны; тот, что на большом пальце, больше не вырастет. Его костяшки выглядели не лучше, не говоря о шрамах от Порчи, покрывавших кожу. Он спрятал ладони под коленями. — Что мне делать? — его голос дрогнул. Прочистил горло и попытался снова. — Я не знаю, что не так со мной. Так не может продолжаться. Это не здорово, но… — Ты снова виделся с Дазаем? Чуя усмехнулся. Удивительно, — или нет, учитывая, кто это был — Дазай сдержал слово и держал дистанцию. Если бы не отчеты его подчиненных или Акутагавы, то Чуя подумал бы, что Дазай снова исчез. Предпочел бы он это? Он не уверен. По крайней мере теперь он знает, что Дазай жив, совсем рядом, но и так далеко. — Ты хочешь? — Гин замолчала, протягивая руку ладонью вверх. Чуя понял это после того, как вложил свою ладонь в чужую. Гин слегка сжала её. — Могу я задать вопрос? — Кто бы остановил тебя? — парирует тон. — Чуя, ты хочешь вернуться к нему? Чуя вздрогнул. Последние годы Чуя цеплялся за болезненные воспоминания, чтобы не расклеиться. Иметь дело с разбитым сердцем было просто; проблема в хороших воспоминаниях, которые всплывали в худшие периоды — в памяти навсегда запечатался общий смех, от которого до сих пор подрагивали уголки губ, или опасные шалости, которые заставляли его смеяться и тосковать по прошлому, даже если не все в нем было хорошо. Он думал об украденных моментах: перерывах в игровом зале по соседству с его квартирой, или украденной машине и кошельке Хироцу. Они разыграли все, как будто сбежали, но на самом деле дурачились на протяжении нескольких часов. В голове всплывал день, когда они были на пляже, подкатили штанины до коленей и позволили холодной воде пробрать до костей. Он все еще видел сияющую улыбку Дазая с дурацкими раздражающими брекетами, на которые он жаловался целую неделю. В глазах Дазая цвета жженого сахара вспыхнула искра жизни, которая сперла дыхание Чуи. Или ночи, когда они укрывались одеялом, переплетаясь телами и не оставляя и миллиметра пространства между. С приглушенным освещением, защищенные ночью, они были обычными подростками. Иногда Чуя зарывался лицом в грудь Дазая, обнимая его руками и ногами, позволяя его ровному сердцебиению убаюкивать. Иногда Дазай мог лечь на него, вдавливая в матрас. Чуя тяжело вздыхал с полным ртом чужих волос и впивающимися костлявыми локтями в бока. Дазай утыкался носом в его шею. Он скучал по нему. Он скучал по Дазаю, который смеялся до слез и обнимал живот. Он скучал по Дазаю, который поднимал его, когда он не мог стоять, когда прошлое захватывало его с головой, а негативные эмоции были невыносимы. Он скучал по Дазаю, который подшучивал над его вкусом из-за мятно-шоколадного мороженого и вина, и утверждал, что камелии — цветы для кладбищ. Он скучал по Дазаю, который читал его как открытую книгу; который мог часами придумывать способы позлить его; по Дазаю, лицо которого было повсюду в штаб-квартире; и по Дазаю, который вместо того, чтобы переломать кости человеку, из-за которого Чуя потерял друзей, предложил ему сделать это. Он скучал по Дазаю. По Дазаю, в которого он влюбился четыре года назад, и который наконец вернулся к нему. Но все еще… — Никто не должен узнать об этом. — Чиби, не зазнавайся. Ты — моя собака, а я — твой хозяин. Если я позову, то ты прибежишь. Если я закрываю дверь, то ты ждешь, виляя хвостиком. — Это только для девочек, слизняк. Что с тобой не так? — Ты любишь меня? Максимально простой вопрос. — Я… Чуя устало вздыхает. — Разве это имеет значение? — неубедительно смеется он. Слезы застыли на ресницах, а глотка горела. Он сглотнул, но все равно не избавился от кома в груди. — Не важно, что я хочу, Гин. Я просил его. Я спросил любит ли он меня. И знаешь, что он сказал? Гин едва заметно покачала головой. — Ничего. И в этом-то и проблема. — Могу я сказать кое-что? — Гин усмехнулась, и эта улыбка согрела Чую, или скорее слова, которые она произнесла. — Тебе и так больно из-за него. Так почему бы не дать ему шанс? Последний. — Но… — Ты любишь его. Ты скучаешь по нему. Он вернулся, и не похоже, что он собирается пропадать. Чуя, наши жизни так коротки. Так почему бы не получить от жизни все, что мы можем? Его нижняя губа подрагивает. Он закусывает ее и отводит взгляд. Они живы, а вселенная дает ещё один шанс, возможно, последний, но было ли это в его власти? Неужели снова Чуя должен быть тем, кто обнажит свое сердце? Чуя вытирает лицо рукавом рубашки. Гин качает головой. — Ты и так горишь. — Какая отвратительная метафора, — он вяло усмехнулся. Чуя прерывисто выдыхает и облокачивается на спинку стула, который скрипит от его веса. Тишина давит. Он думал о всех возможных концах — плохих, болезненных, или ужасных, тихих, без смысла. Он доверял Дазаю, он бы доверил своему дурацкому партнеру жизнь, но сердце? — Один шанс, — мямлит он. — Если он снова сбежит, то… это будет конец. — По крайней мере ты будешь знать, что сделал все возможное.

Поддержи меня своим молчанием

Успокой меня своим спокойствием

Из всего имеющегося оружия

Молчание — самое жестокое

Когда Чуя вошел в свою квартиру, то свет уже был включен. На вешалке рядом с его черным пальто висел коричневый тренч. Контраст — два разных мира сосуществуют — добавлял оттенок домашнего уюта и вызывал улыбку. Радио играло на заднем фоне, заполняя грудь теплом, а запах горячей еды повышал аппетит. Прям как раньше, но без запаха гари и воя конкретной макрели, которая отказывалась научиться жарить яйца. Он остановился в дверном проеме — стук сердца, два, три, — не зная, что делать, что он хочет сделать. Чуя, ты хочешь вернуться к нему? — Ах, блять, мы снова здесь, — мямлит он с нежностью в голосе. Дазай сидел на диване. Локти покоились на коленях, а подбородок на сплетенных пальцах. Рубашка поднялась к подбородку, а бинты на руках задрались, открывая запястья. Взгляд Дазая был мыльным, он был настолько потерянным, что Чуя напомнил себе, что не стоит легко сдаваться. На маленьком столе стояли три коробки. Из-за запаха Чуя понял, что они были из корейского ресторанчика, в котором они проводили время вместе несколько лет назад. Он продолжал там появляться, не позволяя Дазаю забрать и это. Рядом была нежно розовая коробка из пекарни, расположенной неподалеку. Скидывая пальто, он задумался, не выбрал ли Дазай его любимые конфеты. Да и это могло быть обычным совпадением. Дазай сжал плечи, когда Чуя появился в его поле зрения; он поднял голову и опустил руки. Он моргнул и глаза вернулись к жизни; медленно, словно лампочка, которая освещает даже самые темные уголки. — А это? — Я думал Чуя оценит токпокки с прекрасным холодным пивом. — Ты ненавидишь острую еду. Дазай закатил глаза, открывая контейнер. Бульгоги в сладком соевом соусе пах аппетитно. Рот Чуи был полон слюней, а желудок заурчал, но несмотря на озорной блеск в глазах Дазая, он ничего не сказал. Чуя пришел к выводу, что ему не нравится такой Дазай; Дазай, который ходит вокруг да около него, который держится на расстоянии и молчит. Рык вырывается из горла Чуи, поражая их обоих. Румянец поднимается от шеи к ушам. — Ты бесишь меня, сладкоежка, — смущенно говорит он. Дазай парирует: — У Чиби отвратительный вкус. — Заткнись, — отвечает Чуя с проскальзывающим весельем в голосе. Он обходит столик. Не важно как много места между ними на диване, Чуя стучит по ноге Дазая, чтобы он сел ближе. — Ты мне нравишься, конечно, у меня плохой вкус, макрель. Ему не надо смотреть на Дазая, чтобы знать, какое у него выражение лица; он мог прочитать его. Когда он действительно удивлен, то его глаза не широко раскрыты, а челюсть не упала. Скорее на его лице была едва уловимая искра. Во время неудачной миссии им пришлось прятаться в поле, пока не прибыл отряд эвакуации. Тогда Дазай, обняв колени и отвернувшись, признался, что он не чувствовал себя таким, как все, что объясняло его натянутую мимику. Тогда Чуя не согласился, и до сих пор не согласен. Дазай чувствовал внутри себя силу, способную разрушить здания. Но по некоторым причинам — в основном, потому что его голова работала по-другому или потому что он вырос в отвратительных условиях — он не выражал эмоции так, как другие. Чуя запрокинул его голову. Дазай вздрогнул от неожиданного контакта, но не отстранился. На самом деле он никогда не отстранялся от Чуи; напротив, он тянулся к нему. — Не притворяйся со мной, — прошептал Чуя, не сводя взгляд со звездного неба. — Чиби не станет думать, что я странный? — спросил Дазай. Чуя фыркнул. — Чиби знает, что ты странный, идиот, — на всякий случай, возможно из-за нервов, или благодаря оказанному доверию, он тихо добавил, — давай быть странными вместе. Откинув воспоминания, Чуя открыл палочки и взял бульгоги, надеясь, что партнер отреагирует на это. Он ожидал, что Дазай захнычет или накинется на Чую, уткнувшись в его плечо и умоляя накормить его. На этого не случилось. — Дазай? — позвал Чуя, опуская палочки. Он поджал одну ногу и повернулся к Дазаю. Дазай, казалось, не обращал внимания и теребил конец бинта. Чуя обеспокоенно нахмурился, но Дазай не дал ему сказать и слова. — Знаешь что, Чиби? Я пуст, во мне ничего нет. Я просто кожа, мышцы, кости и плохо функционирующие органы. Что-то неправильное творится слишком долго, и я не знаю, как исправить это, если вообще возможно. Я знаю, мне стоит сказать, что я не люблю тебя или ненавижу, или что я пытался двигаться дальше, но это было бы ложью, и она не выйдет наружу. Я пытался, честно. Я орал это в спальне, а когда я набирал твой номер… Дазай сильнее впился в бинты, подцепил их пальцами. Чуя накрыл его руку своей, чтобы остановить. Он не оттолкнул его. — Я не знаю, что я чувствую. Я даже не знаю, могу ли я что-то чувствовать, но эта пустота внутри пожирает меня, но я знаю, что провел последние четыре года, думая о тебе. Я знаю, что чувствую себя дома рядом с тобой, играя в приставку, разделяя выпивку, поедая твои глупо нарезанные овощи, или просто находясь рядом с тобой. Дом, Чиби, какой абстрактный концепт. На этот раз Дазай поднял взгляд. У Чуи перехватило дыхание, когда чужие темные глаза остановились на его. В них плещется так много эмоций разом, перекрывая друг друга, как будто они не могут прийти к согласию. Дазай тяжело сглатывает. — Я не могу отпустить тебя… — его голос надрывается, а он пытается снова, но звук не срывается с губ. Разочарованно он отстраняется от Чуи, который не знает, что теперь делать со своими руками. — Я не хочу. Я не хочу. Я отказываюсь. Дазай откидывает челку и зарывается в волосы, на лице появляется безумная улыбка. — Если бы я мог, то соврал бы тебе. Я бы сказал тебе то, что ты хочешь услышать, чтобы удержать рядом. Я бы даже пообещал тебе, что в тебя просто влюбиться, возможно, это даже стало бы правдой. Нет, это правда. Я думаю, что в тебя легко влюбиться, я просто… не могу. Думаю, это и делает меня хорошим человеком, да? Потому что я могу соврать тебе, но слова застревают в горле, когда я пытаюсь придать им форму. Чуя погладил Дазая по лицу тыльной стороной ладони. Он вздрогнул из-за контакта кожи с кожей. Вновь встретившись взглядами, Дазай шмыгнул и попытался скрыть это, но Чуя удержал его лицо в своих ладонях. Дазай растаял от этого прикосновения. — Я не знаю могу ли я любить тебя, но хочу. Я хочу любить тебя так, как ты этого заслуживаешь, и моя кровь кипит, когда я представляю тебя с кем-то ещё. Я хочу быть хорошим для тебя — держать твою руку и постоянно целовать. Я хочу быть рядом. Я хочу говорить все, что я не знаю, как сказать. Я хочу просыпаться рядом. Я хочу много всего, и я даже не знаю откуда начать, и это ошеломляет, но я знаю, что это будет того стоить. Я хочу… О, Чиби, я хочу быть странными вместе. Чуя большим пальцем смахнул слезы с ресниц Дазая, окрашивающие его белки в красный. Его нижняя губа дрожит, и он хочет это скрыть, или, возможно, он хочет, чтобы прикосновение длилось чуть дольше, но боялся, что его оттолкнут. — Дазай, Осаму, все нормально… — Я хочу только тебя и если ты все еще хочешь меня, если ты хочешь все это… — он взял руку Чуи и положил на грудь, рядом с сердцем, которое отчаянно билось. — Оно твое, оно было твоим так долго, что я не могу вспомнить, когда было иначе. Чуя ахнул. Он попытался пошутить, но вышло неловко: — Слишком сладко даже для тебя, идиот. — Поэтому Чиби любит меня. — Поэтому Чиби любит тебя, да. А теперь заткнись, ты смущаешь нас обоих, — ворчит он, но с любовью и небольшой улыбкой на губах. Дазай скривил губы, как и подобает избалованному мальчишке. Чуя заглушил его протест мимолетным поцелуем, но, не успев отстраниться, Дазай схватил его за шею и притянул к своим губам. Поцелуй был медленным, приправленный всем тем, чем Дазай думал он никогда не испытывает, но испытал. Чуя хихикнул и разорвал поцелуй, напоминая, что ужин остынет. Каким бы воодушевленным он не был сейчас, завтра его ждет длинный день. Дазай пытался поймать его губы, но Чуя останавливал его, прикрывая рот ладонью. В ответ Дазай облизал его. Чуя пискнул и попытался ударить его, но Дазай увернулся. — Чиби грубый! Чиби жестокий! Чиби разбивает мое сердце! Чуя вытер слюну с руки и проворчал: — Боже, прилипчивый идиот. Дазай воспользовался моментом и крепко обнял Чую. Он прорычал, утыкаясь в голубую ткань чужой рубашки, метаясь между желанием ударить его и желанием лежать так еще долгое время, возможно, до конца их жизней. Его желудок прервал их. — Чиби голоден? — пропел Дазай, положив подбородок на его макушку. Чуя знает, что он хочет сказать и не отказал в этом удовольствии. — Глупый песик, он не ест, пока его хозяин не даст разрешение. Возможно, ничего не получится; возможно, в конце концов этого будет недостаточно и Чуя останется дураком, но Дазай сделал шаг, самый тяжелый, а Чуя выбрал быть эгоистом. Но нелегко сделать себя мягким, когда мир вокруг может обернуть все как оружие против тебя. Но сейчас всего достаточно. Более чем достаточно. — Чиби любит меня, — мямлит Дазай, обхватив руками талию Чуи. Ублюдок настаивал на ужине в таком положении — с Чуей на коленях и одними палочками на двоих. С красными щеками Чуя выругался под нос, но взял кимбап для Дазай, который открыл широко рот. — Хмм. А потом уткнулся носом в шею Чуи. — Не вытирайся об меня, подонок! — визжит Чуя. — Чуя не ценит мои знаки внимания! — нахально ответил Дазай. — Не говори хуйни, отвали от меня! Дазай усилил хватку и укусил Чую за плечо, оставив метку. Чуя толкнул его локтем, едва не перевернув столик, а их смех и крики эхом распространялись по квартире. К счастью, она была хорошо звукоизолирована.