Доспех без засечек

      Пальцы Пирры скользнули по её старым доспехам, стирая пыль. Сейчас они казались ей совсем маленькими и лёгкими, хотя, когда родители подарили их ей, она с трудом могла в них стоять. Рядом с первым комплектом был и второй: по одному на год.       Ещё один был на ней. А следующий уже ждал на стойке рядом.       На пыли она написала своё имя, поставила подпись. На миг нарисовала сердечко — и тут же стёрла его, оглянувшись на дверь в тренировочный зал. Но звонок на занятие уже звенел.       Пирра скривила губы — и всё равно вышла в давящее на голову шумом помещение. На миг внимание многих обратилось к ней, хотя сама она молчала.       Но стоило ей попытаться поймать чей-то взгляд, как его отводили. Тот просто соскальзывал на первый, но не последний, шеврон: «Юниор 5–7, 1 место», прикреплённый на доспех.       Пирра держала лицо насколько могла, проходя между группками учеников. Её плечи расправились сами, заставляя доспех скрипеть, а поле зрения — слегка сузиться, ровно настолько, чтобы видеть только свой уголок.       Там её уже ждала мама. С почти неуместно строгим для матери прищуром и в форме их семейного додзё.       Пирра следила за ней не отрываясь — и внимание матери заставляло её ощущать каждое своё движение, каждое касание и ограничение металла, сжимающего тело. И двигаться чуть лучше и точнее.       — Пирра, — мама подошла к ней, поправляя доспех и ласково касаясь щеки. — Готова, как и всегда. Сегодня нас ждёт отработка старого, тебе стоит закрепить приёмы защиты. Но для начала… Посмотри, пожалуйста, направо.       И со смешком она указала вбок, на маты, — туда Пирра резко, почти испуганно, дёрнула головой.       Ещё один взгляд: голубой, рассеянно блестящий и не задерживающийся ни на чём. Однако в его глаза Пирра вглядывалась лишь на секунду, тут же уставившись на светлые волосы. У местных таких не было.       — Это Жон Арк, — её мать говорила почти строгим тоном. — Он потеряшка и побудет тут. Ладно?       Пирра кивнула в ответ на риторический вопрос. Жон кивнул синхронно с ней, заставив её улыбнуться. И улыбкой он тоже ответил — но не той «уважительной», что показывали другие.       «Он же не отсюда, не знает, кто я».       Фраза казалась чуждой: в Мистрале было мало «не отсюда».       — Это пойдёт тебе на пользу, — голос её матери прервал переглядывания. — Ты не очень хорошо держалась перед зрителями на арене, Пирра.       В последнем не звучало упрёка — они были излишни для их семьи.       — Я исправлюсь.       Пирра отвернулась от Жона, делая глубокий вдох.       «Неважно. Не сейчас. Сейчас тренировка».       — И пока он не уедет, он тебе поможет.       Мама усмехнулась, а Пирра добавила про себя, принимая у матери копьё:       «А если не сейчас, то его заберут.»

***

      Жон старался не прикасаться ни к чему из того, чего не знал: ни к яркой скатерти, ни к соусу с мерзким запахом, ни к палочкам, которые хозяева настойчиво предлагали. А он настойчиво не отказывался, хотя не представлял, как этим вообще можно есть рис.       Как и все остальные, он сидел за столом выпрямившись — хотя дома ел обычно лёжа… Или сгорбившись ночью у холодильника, пока сёстры спали и не шутили над тем, сколько он ест.       В семье Никос за столом не шутили. Даже когда он ронял на себя кисло-сладкую капусту, отец семейства лишь хмыкал и протягивал ему салфетку, соревнуясь в скорости с Пиррой. Это приглушало стыд за ошибки, но странно крутило живот всё остальное время.       Жон честно пытался доесть, однако оставил не меньше половины миски. И встал, чтобы попроситься посидеть на веранде — в тишине и подальше от стола. Он часто так убегал от семьи к раскидистому дубу.       Его смерили взглядами с мимолётным удивлением, но разрешили, лишь наказав не убегать, ведь: «Вторую потерю его родители бы не пережили». А когда он сбежал, кинув палочки прямо в миску, Пирра подняла на родителей умоляющий взгляд.       Она старалась есть так же медленно, как он, вопреки голоду после тренировки, но теперь…       — Возьми сэндвичи в холодильнике, те, что на завтрак, — её мать ласково ей подмигнула и откинулась на стуле уже совсем некультурно. — И проследи, чтобы потеряшка не терялся. Я могу на тебя надеяться?       Пирра не ответила — она уже была за дверью.

***

      Сквозь салфетку сэндвичи всё равно пачкали руки вытекающим соусом, отвлекая Пирру от осмотра. Их дом стоял почти на самой набережной, отделённый от неё парой скатывающихся дальше по склону улочек, — и отражающийся свет заката из-за этого был невыносим.       Он слепил, требуя щуриться, а волны шумели, заглушая шаги Жона, в которые она вслушивалась. Их веранда располагалась перед небольшим садиком, вечно поросшим, но уютным. Пирра никогда не спускалась к нему.       Но сегодня, сегодня она продиралась сквозь бурьян и пустырные травы. Ощущение, что за те секунды, пока она просила разрешения, она упустила шанс, вцепилось в её загривок крепкой хваткой, хотя она знала: без родителей Жону деться некуда.       В их районе не было принято шуметь, так что она не звала его. И даже не ругалась, когда шипы гадостной засохшей розы расцарапали ей ноги. Оставалось не так уж много мест, куда Жон мог убежать, — и старая акация на самом краю сада была одним из них.       Ещё несколько шагов — и она забралась на парапет, отделявший их сад от улицы. Под акацией она осмотрелась, раздражённо щурясь на океан.       И чуть не упала, услышав удивлённое:       — Пирра!       Откуда-то сзади.       Лишь годы опыта позволили ей не рухнуть вперёд — с трёхметровой высоты. Она силой завалилась назад, болезненно приземляясь на спину и прикусывая язык. От удара головой в ней что-то гулко зазвенело.       Но она слышала топот — как кто-то спрыгивает с крыши дома, куда она забыла посмотреть. Шаги прозвучали совсем рядом, как и виноватый голос Жона:       — Не ушиблась? — Он посмотрел на неё сверху вниз, всё ещё лежащую на земле. — Извини, я не…       Пирра щурилась, сдерживая слёзы, сама не зная от чего — то ли от яркого солнца, то ли от обиды на свою глупость. Мимолётно она понадеялась, что Жон этого не заметит.       — Это не так уж и обидно.       Он опустился рядом, как-то совсем внезапно меняясь. Волнение никуда не исчезло, теперь он волновался за неё, а не из-за неё.       — Полежишь немного, и пройдёт. Тут же совсем невысоко.       Он продолжал заглядывать ей в глаза, уверенно твердя одно и то же. Раз и ещё раз. Пока на третий раз Пирра не рассмеялась — и влага в уголках глаз стала слезами радости. Жон замер. А она поднялась быстрым, плавным движением:       — Извини, извини, просто я… — Она попыталась подыскать слова. — Так падаю пять раз в день. Это сегодня мама меня жалела, так что ты не видел…       Жон отмер. Как-то странно дёрнул лицом и медленно кивнул.       — Давай мы… об этом забудем, ладно? — И быстро добавил: — Мои сёстры всегда, когда падают, плачут, вот я… По привычке.       Пирра улыбнулась ему, как бы закрепляя сделку. Её взгляд упал на вылетевшие сэндвичи, всё так же завёрнутые в теперь уже пыльную салфетку. Однако она не успела даже смутиться из-за потери: Жон подхватил их, разворачивая бумагу и придирчиво осматривая содержимое.       — Немного убрать — и съедобно.       Что он немедленно и проделал, протягивая ей половину отломленного сэндвича: сухая ветчина и салат истекали соусом, заливая его пальцы. Но Пирра и сама уже была замазана.       Она схватила свою часть, слегка посмеиваясь, и, не став ждать, второй рукой ухватила Жона за запястье, чтобы потащить его к парапету, за которым блестело море. Жон не стал сопротивляться, лишь пробормотал:       — Знаешь, твоей маме стоит класть меньше соуса. Сильно меньше.