Нелюбовь

Их губы встретились в жарком, почти зверином поцелуе. Сыла впилась в Теомана с такой жадностью, будто хотела выпить его до дна, её пальцы запутались в его волосах, а дыхание сбивалось от нетерпения. Она целовала его глубоко, властно, вкладывая в это движение всю свою страсть, всю надежду на то, что он ответит тем же. Но Теоман целовал её механически, чувствуя только солёный привкус её помады и собственное безразличие, которое росло с каждой секундой, расползаясь по венам липкой пустотой. Он закрыл глаза, но перед мысленным взором мелькали не её черты размытые, чужие, а совсем другое лицо: Дениз, которая даже не смотрела в его сторону, которая проходила мимо, не замечая, а он, дурак, ловил каждый её взгляд. Поцелуй затянулся, но для Теомана он давно потерял смысл, став лишь прелюдией к тому, что его уже не заводило, просто ритуал, который нужно было перетерпеть. Сыла отстранилась первой, её глаза блестели влажным блеском, и она довольно облизнулась, словно кот, дорвавшийся до сметаны. Ей казалось, что всё идёт по плану, что ещё чуть-чуть — и он растает, поддастся, и тогда она сможет сказать себе: «Он мой». Но Теоман молчал, опустив взгляд, и его безразличие уже висело в воздухе тяжёлым, душным облаком. Женские руки, скользкие от пота и предвкушения, спускались всё ниже и ниже, настойчиво, неумолимо добираясь к своей цели. Пальцы Сылы уже расстёгивали пуговицу на его джинсах, когда на её лице расцвела довольная, почти хищная улыбка, она мурлыкала от удовольствия, чувствуя себя кошкой, которая наконец-то прижала лапой глупую мышку. Ей нравилась эта игра, нравилось ощущение власти, которое давали её прикосновения. Только вот Теоман не был мышью, а Сыла, увы, никогда не была кошкой, она была всего лишь девочкой, которая слишком много себе нафантазировала. Ему вдруг стало тошно. Та самая тошнота, что подступает к горлу, когда понимаешь, что всё происходящее фальшивка. То, что ещё минуту назад казалось спасением от скуки, теперь вызывало лишь омерзение. Развлечение, которое хоть как-то скрашивало пустоту его вечеров, конкретно подзаебало. Теоман грубо перехватил запястья Сылы, отбросил её руки в сторону, рывком развернулся к ней спиной и натянул футболку, словно защищаясь от неё, от себя, от всей этой липкой фальши. — Не сегодня, — бросил он холодно, даже не взглянув на неё, и его голос прозвучал как приговор. Схватив с тумбочки телефон и ключи от машины, он уже направился к двери, сжимая их в кулаке так, что костяшки побелели. Сыла что-то возмущённо крикнула ему вслед, какое-то имя, упрёк, мольбу, но он уже шёл по коридору, не оборачиваясь, не замедляя шага. Только когда она догнала его и преградила путь, вцепившись пальцами в дверной косяк, Теоман соизволил поднять на неё глаза. В них не было ни тепла, ни сожаления, ни намёка на ту страсть, что горела в ней, только глухая, выжженная усталость. Сыла стояла перед ним, растрёпанная, с припухшими от поцелуев губами, и её грудная клетка ходила ходуном от обиды. — Что с тобой происходит? — голос её дрожал, срывался на фальцет, а глаза блестели от непролитых слёз, которые уже собирались в уголках, готовые пролиться потоком. — Почему ты такой холодный? Ты меня вообще любишь? Любишь. Любить. Любовь. ЛЮ-БО-ВЬ. Он мысленно разбирал слово по буквам, пытаясь нащупать в нём хоть какой-то живой смысл. Что это вообще такое? Это когда в глупых фильмах и дешёвых сериалах герой готов горы свернуть, пойти на любые жертвы, лишь бы его девушка просто улыбнулась? Это когда люди лгут себе и другим, притворяясь, будто их чувства могут длиться вечно, будто они не умрут от скуки через месяц-другой? Теоман криво усмехнулся уголком губ, но в ответ только тишина. Он просто стоял, опустив руки, и молчал, пока Сыла смотрела на него с надеждой, которая медленно, но верно превращалась в отчаяние. Он видел, как в её глазах гаснет огонёк, как она пытается найти хоть одну причину остаться в его мире, но не находит. — Тео, не молчи! — закричала она, и её кулак с размаху врезался ему в грудь. Удар был сильным, отчаянным что Теоман пошатнулся и чуть не впечатался спиной в стену, но даже это не вывело его из оцепенения. Он лишь перевёл дыхание и выпрямился, глядя на неё сверху вниз с ледяным спокойствием. — Нет, Сыла. Я тебя не люблю, — выдохнул он, и каждое слово падало как камень. — Зачем ты всё это усложняешь? Всё же было так просто. Девушка замерла, открыла рот, как выброшенная на берег рыбка, и тут же захлопнула его, не в силах выдавить ни звука. Первая слеза скатилась по её щеке, оставляя мокрый дорожный след, но парень остался равнодушен, ни тени вины, ни желания её утешить, ни даже раздражения. Только пустота, в которой не было места её боли. — Это всё из-за Дениз? — прошептала Сыла, и имя одноклассницы повисло в воздухе, как горькое напоминание, как ядовитый дым. Дениз. Та самая, что вечно игнорировала его, бегала за Арасом, словно искала его одобрения, ловила каждое его слово. Но ей это одобрение было не нужно — она вообще ничьего одобрения не искала. Она была сама по себе, своенравная, колючая, и в этом была её сила, которую Теоман вдруг остро осознал, глядя на рыдающую Сылу. Дениз не стала бы умолять, не стала бы бить его в грудь, не стала бы задавать глупых вопросов о любви. Она просто развернулась бы и ушла, не обернувшись. И именно это бесило его больше всего. — Я тебя не любил, — повторил он жёстко, но почти спокойно, чеканя каждое слово. — Ты сама усложнила то, что должно было оставаться простым. Тебе нужна любовь, а я не могу тебе её дать. У меня её нет. С тобой было весело, а сейчас мне скучно. Так что давай расстанемся. Он шагнул в коридор, обходя её застывшую фигуру, и уже взялся за ручку входной двери, когда услышал за спиной всхлип — короткий, сдавленный, как у ребёнка, которому разбили игрушку. Но Теоман не обернулся. Он вышел в прохладную темноту ночи, и дверь за ним захлопнулась с глухим металлическим щелчком, отрезая её голос, её слёзы, её пресную любовь. В кармане завибрировал телефон — она звонила, но он сбросил вызов, не глядя на экран. Сейчас ему нужно было просто ехать, куда глаза глядят, и слушать, как ветер выдувает из головы всё лишнее. И где-то на задворках сознания мелькнула мысль: а что, если бы на месте Сылы была Дениз? Но он тут же отогнал её, потому что ответа всё равно не знал. И не хотел знать. Машина мягко затормозила у кованых ворот частного дома, и двигатель заглох с тихим, усталым вздохом, оставляя после себя только глухое потрескивание остывающего металла. Теоман сидел за рулём, сжав пальцы в замок на кожаном руле, и смотрел на тёмные окна фасада, утопающего в тени раскидистых деревьев. Это была клетка, отделанная мрамором и дорогим деревом, где каждый уголок дышал чужими правилами, чужими ожиданиями, чужим контролем. Заходить туда совсем не хотелось. Атмосфера этого «семейного гнёздышка» давила и душила, как руки его отца — те самые, что когда-то сжимали его плечи, вдавливая в стену при каждом неверном слове, при каждом взгляде, который не соответствовал семейной идеологии. Теоман передёрнул плечами, будто сбрасывая невидимые тиски, и с силой распахнул дверцу, шагнув в прохладный вечерний воздух, пахнущий сырой травой и увядшими листьями. Он небрежно швырнул ключи от машины в сторону охранника, что торчал у ворот в тёмной будке, тот ловко поймал их привычным движением, не проронив ни слова, зная, что с молодым хозяином лучше не вступать в диалог. Теоман сунул руки глубоко в карманы джинсов, миновал распахнутую калитку и зашагал прочь от дома, разбрызгивая носками кроссовок мелкие камешки гравийной дорожки, прочь от светящихся окон, за которыми мать, наверняка, уже накрывала ужин, а отец, склонившись над ноутбуком, шептал в трубку о деловых контрактах. Ноги сами несли его вдоль забора, мимо соседских особняков с подстриженными газонами, мимо редких прохожих, мимо собственных мыслей, которые роились в голове назойливыми, липкими мухами, не давая покоя. Он не знал, сколько прошло времени — двадцать минут, час, целая вечность, пока ноги сами не привели его к пустынной баскетбольной площадке, зажатой между двумя бетонными многоэтажками, где давно погасли уличные фонари. Только один тусклый фонарь на столбе выхватывал из темноты неровный асфальт, разбитое баскетбольное кольцо, качающееся на ветру, и деревянные скамейки, одна из которых была занята. Теоман прищурился, вглядываясь в знакомый, сутулый силуэт, и уголки его губ дрогнули, расползаясь в довольной, почти злой ухмылке. Одноклассник. Барыш. Вот сейчас он и повеселится, вытряхнет из себя накопившуюся злость на того, кто слабее. Усталость как рукой сняло, уступив место холодному, колючему азарту хищника, заметившего беззащитную добычу. Теоман ступал по асфальту бесшумно, с той мягкой, крадущейся походкой, которую выработал за годы, скрываясь от отцовского гнева, и когда его ладони с глухим, мясным хлопком легли на чужие плечи, Барыш вздрогнул всем телом, издав тонкий, почти девчоночий вскрик от испуга. Теоман довольно усмехнулся, чувствуя, как в груди разливается нехитрое удовольствие от чужого страха, маленькая, дешёвая доза допамина, которую он так часто себе позволял. — Что это ты делаешь тут один так поздно? — Теоман плюхнулся на другой конец скамейки, откинувшись назад, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Он даже не смотрел в сторону соседа, лишь краем глаза отмечая, как тот съёжился, втянул голову в плечи, пытаясь стать как можно незаметнее, будто надеялся раствориться в ночи. — Где твои друзья? Снова не позвали в своё увлекательное приключение, да? Голос сочился ядовитой, приторной насмешкой, каждое слово било больнее пощёчины, оставляя на лице Барыша тени обиды. Взгляд Теомана скользнул вниз и упёрся в потасканный блокнот, который парень судорожно прижимал к груди, словно ребёнок любимую игрушку. Из-под обложки торчали пожелтевшие страницы, исписанные мелким, аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Теоман поморщился, ну какая же скука, вести дневник в его возрасте, когда нормальные люди либо трахаются, либо пьют, либо просто спят. — Отвали, что тебе надо? — буркнул Барыш, не поднимая глаз, но в его голосе дрожала обида и страх, перемешанные с отчаянной, жалкой попыткой казаться смелым. Это звучало так неубедительно, что Теоман чуть не рассмеялся. — Что за грубость, парень? — Теоман наклонился вперёд, и в его тоне появилась ледяная, вязкая угроза. — Я подошёл к тебе из самых добрых побуждений, хотел развеять твоё одиночество, а ты мне здесь грубишь. Нехорошо, Барыш. Очень нехорошо. Его рука взметнулась в стремительном, почти неуловимом движении и блокнот, вырванный из ослабевших пальцев, оказался у него в ладони. Барыш от испуга зажмурился и на мгновение ослабил хватку, всем телом приготовившись к удару, и этого мгновения хватило. Теоман усмехнулся, поднялся со скамейки и принялся лениво перелистывать страницы, вытянув блокнот на уровне глаз, с любопытством читая однообразные строчки: «8:00 — подъём, 8:30 — завтрак, 10:00 — пара по математике, отвлёкся, смотрел на неё». Теоман скривился, ну что за тоска, что за пресная жизнь. Но вдруг он замер, будто наткнулся на стену. Среди серых, скучных записей мелькнуло яркое, почти болезненное пятно — фотография, вырезанная в форме неровного, дрожащего сердечка. Дениз. Её улыбка, её смеющиеся глаза, её волосы, разметавшиеся по плечам, запечатлённые в дешёвом глянце. Рядом аккуратным, почти благоговейным почерком были выписаны её лучшие качества: «Смелая, честная, никогда не притворяется, улыбка как солнце, пахнет ванилью и свободой». У Теомана перехватило дыхание, а к горлу подкатил тугой, горячий комок, от которого захотелось закашляться или что-нибудь разбить. Барыш, наконец очнувшись от оцепенения, рванулся вперёд, пытаясь отобрать своё сокровище, но Теоман даже не глядя оттолкнул его лёгкое, почти брезгливое движение, и парень кубарем покатился по асфальту, больно ударившись локтем о бортик скамейки. Теоман пролистнул дальше, и с каждой новой страницей его глаза расширялись от отвращения и нарастающей, слепой ярости. Это было похоже на дневник одержимого маньяка-сталкера: любимый цвет Дениз — синий, расписание её занятий по часам, дни, когда она заходит в любимое кафе, её маршрут от дома до школы, даже то, какую музыку она слушает по утрам, наушники в которых она его не замечает. Мелькали пометки, от которых кровь стыла в жилах: «Сегодня она улыбнулась Арасу, надо выяснить, что это значит», «Она не заметила меня, но я смотрел на неё ровно 12 минут из окна напротив», «Она была в синем платье, я пересчитал каждый шаг до угла». Теоман почувствовал, как внутри закипает глухая, животная ревность, сплетённая с омерзением, которая обжигала изнутри сильнее любого удара, сильнее отцовских рук. — Ты что, больной? — процедил он сквозь зубы, и голос его сорвался на хрип, в котором слышалась дрожь. — Ты что следишь за ней, придурок? Она же человек, а не экспонат в твоём зоопарке! Он швырнул блокнот на скамейку, схватил Барыша за воротник его дурацкого пиджачка и рывком поднял на ноги, встряхнув, как тряпичную куклу. В глазах Теомана плясало пламя, кулаки сжались до белизны в костяшках, мышцы плеч напряглись. Он смотрел на это испуганное, бледное лицо, на тонкие, дрожащие губы, которые могли шептать имя Дениз, представлять её обнажённой, и внутри всё переворачивалось от липкой, тошнотворной злобы. Первый удар пришёлся в челюсть глухой, мясной звук, и голова Барыша откинулась назад, а из носа брызнула тёмная, алая кровь, закапав на светлую рубашку, превращая её в грязное пятно. Второй удар в скулу, так что хрустнуло что-то под пальцами, третий в живот, когда парень инстинктивно попытался прикрыться руками. Барыш неуклюже замахнулся в ответ, но Теоман легко ушёл в сторону, подбил ему ногу под коленом, и тот рухнул на спину, ловя ртом воздух, как выброшенная на песок рыба. Теоман навис над ним, встав коленом на его грудную клетку, прижимая плечи к холодному асфальту, не давая ни встать, ни даже пошевелиться. От него разило потом и злостью, дыхание сбивалось, но он всё ещё контролировал себя ровно настолько, чтобы не перейти последнюю черту, за которой могло случиться что-то непоправимое. — Не смей даже думать о ней, — выдохнул он, наклоняясь к самому уху Барыша, и в голосе его звенела ледяная сталь. — Не смей дышать в её сторону. С этого момента ты для неё пустое место, прозрачный воздух. Если ослушаешься, если я узнаю, что ты приблизился к ней хотя бы на шаг, если я увижу, как ты пялишься на неё, — он ткнул пальцем в сторону брошенного блокнота, — эта хренова книжечка окажется у неё в руках. И тогда она узнает, какой ты конченый сталкер. Клянусь, ты болен. Псих. Тебе надо лечиться. Теоман медленно, с чувством выполненного долга, поднялся, отряхнул ладони друг о друга, словно снимая грязь, и отошёл на пару шагов, глядя на распластанного парня с ледяным презрением, смешанным с гадливостью. Барыш всхлипнул, вытирая разбитое лицо рукавом, и попытался приподняться, но ноги его тряслись, и он снова осел на землю. Теоман подобрал блокнот, сунул его во внутренний карман своей кожаной куртки — на всякий случай, как козырь, как напоминание о том, что он теперь имеет над этим типом власть. Ему вдруг стало легче, почти спокойно, словно выпущенный пар позволил голове проясниться. Он развернулся и зашагал прочь от площадки, не оборачиваясь, и только когда его шаги утонули в ночной тишине пустынной улицы, он позволил себе выдохнуть: долго, со свистом, глядя в мутное небо с редкими звёздами. Но в груди всё ещё билось что-то тёмное, липкое, чему он не мог найти имени. И где-то на краю сознания пульсировала навязчивая мысль: почему Дениз вообще занимает столько места в его голове, если она даже не смотрит на него, если она проходит мимо, не замечая, если она улыбается Арасу, а не ему? Почему он ревнует к этому жалкому тихоне, который даже слова ей не скажет? Но ответа не было. Не было и желания искать. Утро встретило Теомана серым, промозглым светом, который сочился сквозь шторы его спальни. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как в груди всё ещё пульсирует вчерашняя злость, смешанная с липкой пустотой. Телефон беззвучно вибрировал — Сыла заваливала сообщениями, но он даже не взглянул, отправил его в ящик и поднялся. Собрался быстро, механически. Семья уже завтракала, но Теоман проскочил мимо, не поздоровавшись, оставляя за спиной глухой стук двери. Школьный двор гудел привычной суетой. Теоман припарковался, кинул ключи в карман и уже направился к входу, как вдруг замер. Дениз стояла у крыльца и что-то яростно выспрашивала у Барыша. Барыш мялся, теребил рубашку, бросал пугливые взгляды по сторонам, явно кого-то высматривая. Когда его глаза пересеклись с холодным взглядом Теомана, парень вздрогнул, быстро шепнул Дениз что-то и пулей скрылся в дверях. Девушка нахмурилась, поджала губы и перевела взгляд на Теомана. Тот улыбнулся ей, подмигнул с лёгкой небрежностью мол, я ни при чём, просто прохожу мимо. Улыбка была отточенной, фальшивой, но он надеялся, что она купится. Но Дениз не купилась. Её глаза сузились, она сжала челюсть и демонстративно отвернулась, как от пустого места. Она направилась к воротам, где у столба стоял Арас с двумя стаканчиками кофе, и вся её напряжённость мгновенно ушла. Теоман смотрел, как она берёт напиток, поправляет его воротник, улыбается той тёплой, настоящей улыбкой, которую он никогда не видел обращённой к себе. Арас обернулся на мгновение, встретился взглядом с Теоманом, и в его глазах мелькнула лёгкая усмешка. Они ушли вместе, не оглянувшись, переговариваясь о чём-то своём. Теоман стоял посреди пустеющего двора, сжимая кулаки, и чувствовал, как в груди закипает знакомая, липкая ярость. Почему она смотрит на этого идиота так тепло? Почему даже взгляда не удостоила его, хотя он стоял прямо перед ней и улыбался? Вопросы бились в висках, не находя ответа. Он развернулся и зашагал прочь, к старой части школы, на ходу вытаскивая сигарету. Глубоко затянулся, глядя, как дым тает в холодном небе. Ему нужно было выдохнуть, прийти в себя, прежде чем войти в школу и снова увидеть её с ним. Но внутри всё клокотало, и он знал, что спокойствие это всего лишь иллюзия. Она дождалась, пока он выскользнет из класса под предлогом «выйти», и через минуту поднялась следом. Теоман уже заходил в мужской туалет на втором этаже, когда Дениз толкнула дверь и шагнула внутрь, не обращая внимания на табличку. Пахло хлоркой и сыростью, кафель под ногами был холодным. Теоман стоял у раковины, пустив воду, и смотрел на своё отражение в зеркале. Услышав шаги, он повернул голову и удивлённо приподнял бровь. — Что, женский занят? — усмехнулся он, но улыбка вышла натянутой. — Заткнись, — бросила Дениз, и её голос звенел от злости. Она подошла ближе, почти вплотную, и вцепилась взглядом в его лицо. — Что ты сделал с Барышем? Я видела его сегодня, у него синяки под глазами, он хромает и боится поднять голову. Это ты, да? Ты его избил? Теоман выключил воду и медленно повернулся к ней, вытирая руки о брюки. Внутри всё сжалось, он не ожидал, что она будет так настойчиво преследовать его. Но он не собирался отступать. — А если я? — сказал он спокойно, почти лениво. — Он получил за дело. Поверь, я не стал бы тратить на него время просто так. — За какое дело? — Дениз шагнула ещё ближе, и теперь между ними оставалось меньше полуметра. Её глаза горели, кулаки сжимались. — Он тихий, он никому не мешает. Что он мог тебе сделать? — Он не мне, — отрезал Теоман, и в голосе проскользнула тень раздражения. — Есть вещи, которые ты не знаешь. — Тогда скажи мне! — воскликнула она. — Объясни, почему ты разбиваешь лица людей, которые даже не могут дать сдачи? Ты считаешь себя героем? Защитником слабых? Нет, ты просто трус, который бьёт тех, кто слабее! Теоман напрягся, его челюсти сжались. Она попала в точку и это задело больнее, чем она могла представить. — Не лезь не в своё дело, Дениз, — сказал он глухо. — Ты не знаешь, что у него в голове. Он не такой безобидный, как кажется. — Я знаю его дольше, чем ты, — парировала она, не отступая. — Он безобидный. А ты — просто злой, испорченный парень, которому нравится причинять боль. Думаешь, если ты богатый и красивый, тебе всё позволено? Она развернулась и шагнула к двери, собираясь уйти. В её голове уже созревало решение, рассказать обо всём учителям, родителям Теомана, кому угодно, только бы остановить это безумие. Но не успела её рука коснуться ручки, как Теоман рванулся вперёд и захлопнул дверь, громко щёлкнув замком. Дениз дёрнула ручку — бесполезно. Она резко обернулась, ударив его кулаком в грудь: — Ты что, с ума сошёл? Открой! — Нет, — выдохнул он, и в его голосе вдруг не осталось насмешки, только хриплая, отчаянная решимость. — Ты не уйдёшь, пока не выслушаешь меня. — Я ничего не хочу слушать! — она снова попыталась оттолкнуть его, но он перехватил её запястья и прижал их к стене, нависая над ней всем телом. Дениз смотрела на него с ненавистью, с вызовом, но внутри уже начинала закипать паника, его близость была ошеломляющей, слишком сильной, слишком горячей. Теоман смотрел на неё в упор, и его дыхание касалось её лица. — Я не избил его просто так, — прошептал он. — Я не могу сказать тебе причину, но он заслужил. Он сделал то, что тебе бы не понравилось. — Какое тебе дело до того, что нравится мне? — выдохнула она, и в её голосе вдруг проскользнула растерянность. — Огромное, — ответил он почти беззвучно. — Ты даже не представляешь, какое. И тогда он наконец поцеловал её. Сначала жёстко, почти грубо, впиваясь в её губы с той яростью, которая копилась в нём все эти дни. Его рот накрыл её губы требовательно, собственнически, и он чувствовал, как она вздрогнула от неожиданности. Она ударила его по плечу, попыталась оттолкнуть, но он только крепче прижал её к стене, одной рукой придерживая за затылок, пальцами запутавшись в её волосах, другой обнимая за талию, притягивая к себе так сильно, что между ними не осталось ни сантиметра воздуха. Дениз забилась в его руках, ударила ногой по его голени, но он не отстранился, только зарычал что-то невнятное и прикусил её нижнюю губу, чуть сильнее, чем нужно, оставляя на коже лёгкую боль. Она вскрикнула от боли и неожиданности, и в этот миг он подхватил её под бёдра и усадил на край холодной кафельной раковины. Дениз ахнула, ухватившись за его плечи, чтобы не упасть, и в этом движении её сопротивление на миг ослабло. Теоман воспользовался этим: он встал между её коленями, придвинувшись так близко, как только возможно, и снова накрыл её губы поцелуем, на этот раз глубже, требовательнее, но без прежней жестокости. Его ладонь скользнула по её спине, притягивая её к себе, другая запуталась в её волосах, и он целовал её так, будто она была его последним глотком воздуха. Он чувствовал вкус её губ сладковатый от бальзама, смешанный с горечью её злости, и этот вкус кружил голову больше любого алкоголя. Его пальцы сжали её затылок, и он углубил поцелуй, проникая языком, настойчиво, но не грубо, даря ей время привыкнуть. Её дыхание сбивалось, она пыталась отстраниться, но он не позволял, лишь сильнее прижимал её к себе, чувствуя, как её пальцы впиваются в его плечи, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы удержаться. Он целовал её снова и снова, медленно, со вкусом, проводя губами по её нижней губе, касаясь уголка рта, скулы, шеи и когда она выдохнула его имя, в этом выдохе уже не было злости. — Пусти, — прошептала она, но голос её дрожал, и руки, сжимавшие его плечи, вдруг разжались и скользнули по его груди, задерживаясь на воротнике рубашки. — Не хочу, — выдохнул он в её губы, и его голос был хриплым, срывающимся. — Я не могу. — Зачем ты это делаешь? — спросила она, и в её голосе звучала растерянность, смешанная с чем-то более тёплым, чему она отчаянно сопротивлялась. — Зачем ты… всё это? — Потому что я не могу дышать без тебя, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Потому что ты сводишь меня с ума. Каждый раз, когда ты проходишь мимо, каждый раз, когда ты смотришь на Араса, я хочу разбить ему лицо. Или поцеловать тебя. Сегодня я выбрал второе. Её глаза расширились. Она смотрела на него, и в её взгляде плескалось что-то новое испуг, удивление, но уже не ненависть. — Теоман… — начала она, но он не дал ей договорить. Он снова поцеловал её — мягче, почти нежно, проводя большим пальцем по её скуле, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Его губы касались её губ легко, словно он пробовал её на вкус, и она не отстранилась. Наоборот её пальцы сжали ворот , притягивая его ближе, и когда он снова углубил поцелуй, она ответила. Сначала робко, неуверенно, но с каждым мгновением всё смелее, её губы двигались в такт с его, и она приоткрыла рот, впуская его язык, и Теоман почувствовал, как у него перехватило дыхание. Его руки скользнули по её бёдрам, обхватывая их, прижимая её к краю раковины, и он чувствовал, как её тело подаётся навстречу, как её пальцы запутываются в его волосах, как она целует его в ответ уже не сопротивляясь, а участвуя. Поцелуй становился глубже, жарче, их дыхание смешивалось, и в тишине туалета слышался только шелест одежды и их прерывистые вздохи. Теоман отстранился на мгновение, чтобы перевести дух, и посмотрел на неё: её губы припухли, на щеках горел румянец, а в глазах стоял туман, который она пыталась стряхнуть, но не могла. — Дениз, — прошептал он, и его голос сорвался. — Я не знаю, что это. Но я не могу это остановить. Я не хочу это останавливать. Она молчала, глядя на него, и её дыхание всё ещё было сбивчивым. Она провела пальцем по его губе, словно проверяя, реально ли это. — Ты с ума сошёл, — сказала она тихо. — Ты вообще ненормальный. — Возможно, — выдохнул он, и в его голосе не было привычной насмешки, только облегчение. — Но ты тоже, раз всё ещё здесь. Она фыркнула, толкнула его в грудь, но без злости, и он отступил на шаг, давая ей спуститься с раковины. Дениз поправила юбку, провела ладонью по волосам, пытаясь унять дрожь в пальцах. Теоман щёлкнул замком, открывая дверь, и пропустил её вперёд. В коридоре было пусто, только где-то в конце, у поворота, стоял Барыш. Он замер, глядя на них широко раскрытыми глазами: на растрёпанную Дениз, на её припухшие губы, на сбившееся дыхание, на то, как Теоман стоял слишком близко к ней, собственнически касаясь её спины. Его взгляд перебегал с неё на Теомана, и на его лице отразилось болезненное осознание. Барыш ничего не сказал, только покачнулся, будто его ударили, а потом развернулся и быстрым шагом направился прочь, не оглядываясь. Теоман стоял рядом, чувствуя её присутствие как удар тока. Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде не было торжества только странная, пугающая его самого нежность. Он нашёл Барыша в пустом коридоре на третьем этаже — тот стоял у окна, уткнувшись лбом в холодное стекло, и его плечи мелко дрожали. Теоман подошёл медленно, не скрывая шагов, и остановился в двух метрах, засунув руки в карманы. В груди всё ещё гулял тот странный, пьянящий жар после поцелуя с Дениз, и сейчас, глядя на сломленную фигуру Барыша, он чувствовал не привычную злость, а холодное, удовлетворённое спокойствие. — Ну что, насмотрелся? — сказал он негромко, и голос его эхом разнёсся по пустому коридору. Барыш вздрогнул, но не обернулся. Его пальцы впились в подоконник, побелели от напряжения. Прошло несколько секунд, прежде чем он медленно повернулся — и Теоман увидел его лицо. Глаза были красными, на щеках блестели дорожки от слёз, губы дрожали. Но в этом взгляде, сквозь всю его жалкую беспомощность, прорезалась искра ярости. — Ты… — Барыш сглотнул, голос его сорвался. — Ты специально, да? Ты сделал это, чтобы я увидел? Чтобы ты мог мне ещё раз показать, что ты сильнее? — Не будь идиотом, — усмехнулся Теоман, но усмешка вышла короткой, почти безрадостной. — Мне плевать, видишь ты или нет. Она мне не принадлежит, чтобы я мог делать ей что-то «специально» для тебя. Это случилось само собой. Барыш выпрямился, и в его худых плечах проступило что-то похожее на отчаяние. — Само собой?! — выкрикнул он, и голос его зазвенел в коридоре, отражаясь от стен. — Она же… она не такая! Она не стала бы целоваться с тобой, если бы ты её не заставил! Ты её зажал в туалете, как животное! Я видел, как она выходила растрёпанная, сбитая с толку! Ты её принудил! Теоман сделал шаг вперёд, и его лицо окаменело. — Заткнись, — сказал он тихо, с опасной интонацией. — Ты не был там. Ты не слышал, что она мне сказала. Она ответила по своему желанию. — он прищурился, глядя на парня, и добавил почти с насмешкой: — Она сама меня целовала. Так что не выдумывай того, чего не было. — Врёшь! — выкрикнул Барыш, сжимая кулаки, но его голос уже дрожал — не от гнева, а от слабости. — Она не могла…ей же нравится Арас. Теоман хмыкнул, наклонив голову, и в его глазах мелькнула холодная жестокость. - Нравится? Ну, может быть. Но это не помешало ей ответить мне, правда? Знаешь, бывает так: думаешь, что любишь одного, а приходит кто-то другой и всё переворачивается. Ты бы знал, если б у тебя был хоть какой-то опыт, а не только дневники и фантазии. Барыш побледнел, и его глаза расширились от обиды. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Тогда он шагнул вперёд, и в его взгляде мелькнула почти безумная решимость. — Ты не имеешь права… — начал он, но Теоман перебил его, приблизившись почти вплотную. — Имею, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии было больше угрозы, чем в крике. — Слушай меня внимательно, Барыш. Ты видел, ты знаешь. И я хочу, чтобы ты запомнил одно: она теперь моя. Даже если она ещё не поняла этого, даже если она сейчас побежит к своему Арасу и попытается забыть это уже не важно. Она была в моих руках, она целовала меня в ответ, и она ещё вернётся. А ты… ты останешься один и будешь смотреть. Как всегда. — Ты чудовище, — выдохнул Барыш, и его глаза наполнились слезами, но он не отводил взгляда. — Ты просто хочешь её уничтожить, как уничтожаешь всех вокруг. Ты не любишь её ты хочешь владеть. Я знаю, я видел таких, как ты. Ты разобьёшь ей сердце, и будешь улыбаться. Теоман замер на секунду. Что-то внутри него кольнуло, слова Барыша попали в цель, даже если он не хотел этого признавать. Но он быстро подавил это чувство, сжав челюсть. — Может и разобью, — сказал он глухо. — Но это будет моё право. А ты не подходи к ней. Никогда. Если я ещё раз увижу, как ты стоишь рядом с ней, дышишь в её сторону, или хотя бы смотришь, я сделаю так, что ты будешь жалеть, что родился на свет. Не забывай, что у меня есть кое-что, что очень заинтересует Дениз. И она узнает, какой ты на самом деле. Барыш вздрогнул, и его лицо исказила гримаса страха. Он знал, что Теоман не шутит. — Ты не посмеешь… — прошептал он, но в голосе его не было уверенности. — Посмею, — отрезал Теоман. — Так что иди в класс, вытри сопли и делай вид, что ничего не видел. Потому что если ты хоть слово скажешь Дениз или кому-либо о том, что было в туалете я отдам ей твой дневник. И она узнает всё. Барыш сжался, будто его ударили. Несколько секунд он стоял неподвижно, переваривая услышанное, а потом медленно развернулся и побрёл по коридору, пошатываясь, как пьяный. Теоман смотрел ему вслед, и в груди почему-то не было привычного торжества. Только пустота и чувство, что он пересёк какую-то грань, за которой уже ничего не исправить. Он вытащил из кармана пачку сигарет, но так и не закурил, просто сжимал её в руке, глядя в окно, где вдалеке, на школьном дворе, мелькнула знакомая фигура Дениз. Она разговаривала с Арасом, и Теоман видел, как она отводит взгляд. Ему стало почти тошно, но он прогнал это чувство. Она будет его. Он сделает всё, чтобы она была его. Даже если это означает разбить ещё пару жизней на своём пути.