Белый ферзь

      Министерство магии. Утро.       Война началась.       Это слово не произносили вслух, ни в Атриуме, ни в кабинетах, ни в коридорах, где раньше гудели сплетни и обсуждались новости, а теперь стояла звенящая, неестественная тишина. Но оно висело в воздухе, как запах гари после пожара. Оно читалось в заголовках «Ежедневного пророка», которые день за днём кричали о «врагах государства», о «предателях, нанёсших удар в спину», о «героических силах Министерства, защищающих порядок». Оно сквозило во взглядах, которые люди бросали друг на друга. Быстрых, испуганных, оценивающих: свой или чужой? Доносчик или жертва? Палач или приговорённый?       После падения Хогвартса Министерство изменилось. Физически: те же мраморные полы, те же высокие потолки, те же фонтаны в Атриуме, но атмосфера стала другой. Тяжелее. Темнее. Пожиратели Смерти больше не прятались, они носили это звание с гордостью, как знак принадлежности к высшей касте. Их отряды патрулировали коридоры, проверяли документы, задерживали подозрительных волшебников. Люди исчезали не так часто, как в первые дни после переворота, но достаточно, чтобы страх не угасал. Каждый знал: одно неверное слово, один неосторожный взгляд, один анонимный донос и ты можешь оказаться в допросной, из которой не возвращаются.       «Ежедневный пророк» теперь выходил с единственной целью: восхвалять режим и сеять страх перед его врагами. Сегодняшний заголовок гласил: «НОВЫЙ УДАР ПО ПРЕДАТЕЛЯМ: МИНИСТЕРСТВО УНИЧТОЖИЛО ЯЧЕЙКУ ОРДЕНА ФЕНИКСА В ХОГСМИДЕ». Ниже была фотография разрушенного дома, из которого выводили связанных волшебников. Ещё ниже, колонка с комментариями «независимых экспертов», объяснявших, почему жёсткие меры необходимы для безопасности общества.       Вайнона отложила газету и посмотрела в окно. Иллюзорное море, которое когда-то плескалось за стеклом, теперь было чёрным и неподвижным. Она не знала, кто изменил заклинание, Том или кто-то из его подчинённых, но это зрелище идеально отражало то, что происходило в магической Британии. Море умерло. Осталась только тьма.       Том перестал звать её в свой кабинет. Раньше она заходила туда без стука, в любое время дня и ночи, и он всегда ждал её, с отчётами, с вопросами, с планами, которые они обсуждали до рассвета. Теперь дверь была заперта. Не заклинанием, просто заперта, и когда она стучала, он отвечал: «Позже» или «Я занят» или просто молчал. Вайнона знала, что это значит. Он больше не доверял ей. Медальон был уничтожен, а она была единственной, кто знал о пещере. Логика, всегда бывшая его главным оружием, теперь работала против неё. И против него самого. Потому что он не мог заставить себя поверить в её предательство. Не мог и не хотел. И это противоречие разрывало его изнутри.

***

      Кабинет министра. Часом позже.       Гарет Гринграсс стоял перед столом Министра и ждал.       Он ждал уже десять минут, и каждая из них была длиннее предыдущей. Реддл сидел в кресле, откинувшись на спинку, и молча смотрел на него. Этот взгляд был страшнее любого допроса. Гринграсс чувствовал, как по спине бегут мурашки, но не смел заговорить первым. Он работал на Тома Реддла больше десяти лет. Он знал его лучше, чем почти кто-либо в Министерстве. И он знал, что этот взгляд не предвещает ничего хорошего.       Гринграсс познакомился с Томом, когда тот ещё был никем, подающим надежды выпускником Слизерина, который почему-то заинтересовался скромным сотрудником Отдела Тайн. Гринграсс тогда был молод, амбициозен и, как ему казалось, умён. Но Том Реддл оказался умнее. Он говорил о будущем, о великом будущем, в котором магический мир сбросит оковы устаревших законов и займёт подобающее ему место. Он говорил о силе, о порядке, о чистоте крови. И Гринграсс, чистокровный волшебник из древнего, но обедневшего рода, слушал его и верил. Реддл обещал ему власть. Уважение. Место в новом мире. И Гринграсс согласился.       С тех пор прошло одиннадцать лет. Гринграсс стал правой рукой Тома, его тенью, его доверенным лицом. Он знал о крестражах, о планах, об убийствах. Он видел, как Том менялся, постепенно, незаметно. Сначала это были просто амбиции. Потом одержимость. А затем уже безумие. Гринграсс видел всё это, но ничего не делал. Он погряз слишком глубоко. И был слишком запуган.       И вот теперь он стоял перед человеком, которому служил одиннадцать лет, и чувствовал, что это конец.       — Ты знаешь, зачем я тебя вызвал? — спросил Реддл.       — Нет, мой Лорд, — ответил Гринграсс, и его голос дрогнул.       — Кто-то предал меня, — произнёс Реддл, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — Кто-то знал о пещере. Кто-то рассказал Ордену, где спрятан медальон. Ты не знаешь, кто это мог быть?       — Нет, мой Лорд. Клянусь.       — Клянёшься. — Реддл усмехнулся, и усмешка эта была страшной. — Ты клянёшься, Гринграсс. А знаешь ли ты, что я не могу найти предателя? Я проверял всех. Всех, кроме одного человека. И знаешь, кто этот человек?       Гринграсс молчал. Он понимал, куда ведёт этот разговор. Он знал, что Том не может обвинить Вайнону, не потому что у него нет доказательств, а потому что он не хочет их видеть. И поэтому виноватым станет кто-то другой.       — Ты, — произнёс Реддл. — Ты был рядом со мной одиннадцать лет. Ты знал о каждом моём шаге, о каждом решении, о каждой слабости. Ты знал достаточно, чтобы предать меня. И ты предал.       — Мой Лорд, я никогда...       — Не лги мне! — Реддл вскочил, и его палочка оказалась направленной на Гринграсса быстрее, чем тот успел моргнуть. — Ты работаешь на Дамблдора! Ты всегда работал на него! Ты передавал ему информацию! Ты предатель!       — Нет! — закричал Гринграсс, и это был крик отчаяния, крик человека, который понимает, что его уже приговорили. — Я никогда не предавал вас! Я служил вам верой и правдой одиннадцать лет! Я пожертвовал всем, своей семьёй, своей репутацией, своей душой! Я...       — Твоя душа, — перебил Реддл, и его голос стал тихим и ледяным. — Ты прав. Ты пожертвовал своей душой. И сегодня ты отдашь её до конца.       Гринграсс понял, что это значит. Он видел этот блеск в глазах Тома. Он видел его раньше, каждый раз перед тем, как создавался новый крестраж. И он знал, что сейчас умрёт. В этом кабинете, от рук человека, которому он служил больше десяти лет. Ирония судьбы. Он хотел заплакать, закричать, броситься на колени и молить о пощаде. Но он знал, что это бесполезно. Вместо этого он выпрямился и посмотрел Тому прямо в глаза.       — Одиннадцать лет, — произнёс он, и его голос был тихим и ровным. — Одиннадцать лет я верил вам. Одиннадцать лет я делал всё, что вы приказывали. Одиннадцать лет я врал, предавал, убивал ради вас. И вот чем это закончилось.       — Это закончится тем, что твоя смерть послужит великой цели, — ответил Реддл. — Как и всё, что ты делал.       — Великой цели, — повторил Гринграсс, и его губы тронула слабая, горькая улыбка. — Знаете, что я понял за эти годы? Вы не великий лидер. Вы не спаситель магического мира. Вы просто человек, который боится. Боится одиночества, боится смерти, боится, что кто-то узнает, кто вы на самом деле. Вы создаёте крестражи не ради бессмертия. Вы создаёте их, потому что не можете вынести мысль о том, что однажды вас не станет. Вы не бог, Том Реддл. Вы просто очень, очень испуганный человек.       Реддл смотрел на него, и его лицо было безупречной, холодной маской. Непроницаемой. Но Гринграсс видел, как дрогнули его пальцы, сжимавшие палочку. И он понял, что попал в точку.       — Авада Кедавра.       Зелёная вспышка осветила кабинет, и Гарет Гринграсс, правая рука Тёмного Лорда, человек, который служил ему одиннадцать лет, рухнул на пол. Его глаза, ещё открытые, смотрели в потолок, и в них застыло странное, почти умиротворённое выражение.       Наконец-то он был свободен.       Том опустил палочку. Его дыхание было рваным и тяжёлым, но он не останавливался. Он достал диадему, изящное серебряное украшение с крупным сапфиром в центре, и положил её на грудь убитого. Заклинание сорвалось с его губ, и крохотный осколок души, извивающийся и пульсирующий, дрожащий, потянулся к диадеме. Сапфир вспыхнул чёрным светом, поглощая часть его существа, и когда всё закончилось, диадема больше не была просто артефактом. Она была крестражем. Шестым крестражем.       Том стоял над телом человека, которого только что убил, и чувствовал, как пустота внутри него становится всё глубже. Гринграсс был ни в чём не виноват. Он знал это. Твёрдо знал, что предатель не он. Но не мог позволить себе думать о настоящем предателе. Не мог позволить себе думать о ней. О Вайноне. О том, что она, единственная, кому он доверял, могла его предать. Эта мысль была слишком страшной. Она ломала всё, во что он верил. Она ломала его самого. Поэтому он убил Гринграсса.       Потому что убить соратника было легче, чем признать правду.

***

      Конспиративная квартира. Ночь.       Вайнона стояла у окна и смотрела на огни магловского Лондона. Она знала, что сегодня произошло в кабинете Тома. Знала о Гринграссе, о диадеме, о шестом крестраже. Она чувствовала это не через магию, а через тот самый холодный, расчётливый ум, который всегда подсказывал ей, что происходит за закрытыми дверями.       Гарет Гринграсс был мёртв. Много лет службы, верности, фанатичной преданности, и всё это закончилось зелёной вспышкой, потому что Тому нужно было на ком-то сорвать ярость. Но Гарет не был предателем. Предателем была она. И Том знал это. Знал с того самого момента, как Орден проник в пещеру и уничтожил крестраж, тот самый, о местонахождении которого знали только двое. Том и она.       Он избегал её несколько недель. Отменял встречи, запирался в кабинете, сухо отвечал. Он не мог заставить себя посмотреть ей в глаза, потому что тогда ему пришлось бы признать то, что он отчаянно гнал от себя: его Лилит, его единственная, его Вайнона, предала его. И он не знал, что с этим делать. Он не мог убить её, мысль об этом парализовала его. Но он не мог и простить.       Вайнона опустила руку на живот. Ребёнок. Его ребёнок. Наследник двух империй. Он не должен был стать жертвой безумия своего отца. Он должен был жить. И она должна была сделать всё, чтобы это случилось. А для этого ей нужно было вернуть Тома. Не словами. Слова перестали работать. Нужен был другой способ.

***

      Кабинет министра. Той же ночью.       Через час она стояла у двери его кабинета. На ней было лишь чёрное шёлковое платье, которое она не надевала с их последней ночи в Риме, облегающее, откровенное, с вырезом, открывавшим ровно столько, чтобы воображение дорисовало остальное. Волосы она распустила. На губах едва заметный блеск. От неё пахло теми самыми духами, которые он когда-то назвал «запахом Лилит».       Она не стала стучать. Просто вошла, как входила всегда, и закрыла за собой дверь. Том стоял у окна, спиной к ней. Он не обернулся на звук шагов, но она видела, как напряглись его плечи. Он знал, что это она. Всегда знал.       — Что ты здесь делаешь? — спросил он, и его голос был холодным, как лёд. Он всё ещё не оборачивался.       — Я соскучилась, — ответила она, подходя ближе. — Ты избегаешь меня неделями. Я хочу знать почему.       — Ты знаешь почему.       — Нет, не знаю. — Она остановилась в нескольких шагах от него. — Скажи мне.       Он наконец повернулся, и она увидела его лицо. Бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, которые не исчезали уже несколько месяцев. Но дело было не в усталости. Дело было во взгляде. В том, как он смотрел на неё, не с обожанием, как раньше, а с чем-то новым. С чем-то, чего она никогда не видела в его глазах. С ненавистью и болью, смешанными в равных долях.       — Ты предала меня, — произнёс он, и это был не вопрос. — Это была ты.       — Я не...       — Не смей мне лгать! — Он ударил кулаком по столу, и чернильница подпрыгнула, расплескав чёрные капли по пергаментам. — Только мы двое знали. Только мы. Я не говорил никому. Даже Гринграссу. Даже Яксли. Только тебе. И крестраж уничтожен. Как ты это объяснишь?       — Я не знаю, как это объяснить. — Она старалась, чтобы её голос звучал ровно. — Но это не я.       — Тогда кто?!       — Может быть, ты сам. Может быть, ты проговорился во сне. Может быть, легилименция Дамблдора. Может быть...       — Дамблдор мёртв! — Он схватил её за плечи и встряхнул с такой силой, что её голова дёрнулась назад. — Ты лжёшь мне. Ты лжёшь мне в глаза. После всего, что я для тебя сделал. После всего, что я тебе дал. Ты единственная, кому я верил. И ты...       Том осёкся. Его руки дрожали, и она видела, как в его глазах ярость сменяется чем-то другим. Чем-то, что он пытался подавить и не мог. Страхом. Одиночеством. Отчаянием.       — Ты всё, что у меня есть, — прошептал он. — И если ты предала меня... я не знаю, что я сделаю. Я не знаю, смогу ли я...       — Ты сможешь, — ответила она. — Ты всегда всё можешь. Но я не предавала тебя, Том. Я здесь. Я с тобой. Я всегда с тобой.       Вайнона положила ладонь на его щёку, и он не отстранился. Его глаза закрылись, и он замер, прижавшись к её руке, как человек, который слишком долго был один и наконец почувствовал тепло. Она знала, что он всё ещё не верит ей. Но он хотел верить. И это было всё, что ей нужно.       — Я здесь, — повторила она. — Я никуда не уйду.       Том открыл глаза. Посмотрел на неё. Затем его руки грубо сжали её талию. С той самой отчаянной, собственнической силой, с какой он всегда держал её. Он поцеловал её. Жёстко, грубо, с яростью, которая всё ещё клокотала внутри. Вайнона ответила с той же силой, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе.       Том разорвал её платье. Просто рванул шёлк обеими руками, и ткань разошлась с треском, обнажая голую грудь. Его губы прошлись по её шее, по ключицам, по соскам. Он буквально клеймил её. Оставлял на коже красные следы, засосы, укусы. Она стонала, но не отстранялась.       — Ты моя, — прорычал он, и в его голосе не было ни нежности, ни просьбы. Только приказ. — Ты моя, и ты будешь делать то, что я скажу. Сегодня ты не будешь играть. Сегодня ты просто будешь моей.       — Я твоя, — выдохнула она. — Всегда была твоей.       Том толкнул её на колени. Она опустилась перед ним, и он не глядя расстегнул брюки, и освободил свой член. Он был твёрдым, болезненно твёрдым, с каплей влаги на головке.       — Открой рот, — приказал он.       Заклинание легло по щелчку его пальцев. Вайнона почувствовала, как мышцы горла расслабляются против её воли. Странное, неестественное ощущение, будто что-то внутри неё вдруг стало чужим. Она почувствовала беспомощность. Вайнона больше не контролировала собственное тело, горло раскрылось само, как по команде, и рвотный рефлекс исчез, будто его никогда не было. Она попыталась сглотнуть и не смогла, мышцы не слушались. Чувство было такое, словно она стала инструментом, который настроили под него, и это было унизительно до дрожи. Но она не отстранилась. Она сама пришла сюда. Она знала, на что шла.       Том грубо пропихнул свой член, без подготовки, без нежности, и её горло приняло его до основания. Полностью. Без сопротивления. Она почувствовала, как его член скользнул в горло, как заполнил её изнутри так глубоко, что она, кажется, ощутила его где-то в груди. Слёзы брызнули из глаз, от этой чужеродной, непривычной наполненности, от того, как её тело подчинилось ему быстрее, чем разум успел осознать происходящее. Она не могла ни сжать горло, ни оттолкнуть его, только принимать.       Он держал её голову обеими руками, толкался глубоко, и она давилась, но не отстранялась. Слюна текла по подбородку, капала на её обнажённую грудь, на разорванное платье. Слёзы текли из глаз, но она не жаловалась. Она хотела этого. Она хотела, чтобы он выпустил свою ярость на неё. Чтобы он сломался. Чтобы он снова стал её.       — Вот так, — произнёс он, глядя на неё сверху вниз, и его голос был низким и опасным. — Гораздо лучше. Никаких игр. И я не слышу твоих лживых речей. Просто горло, которое я буду трахать, пока не захочу остановиться.       Вайнона застонала в ответ, она не могла говорить, не могла возразить, и вибрация прошла через него. Он зарычал и начал сильнее двигаться, глубже, жёстче, в том ритме, который не оставлял ей ни единого шанса на передышку.       Слюна покрыла его от головки до основания, и теперь он двигался не просто глубоко, а с той самой влажной, беспрепятственной лёгкостью, которая делала каждое движение плавным и всепроникающим. Каждый толчок сопровождался мокрым, сочным звуком, от которого у неё самой сводило низ живота. Это было грязно, мокро и до дрожи возбуждающе. Её слюна стекала по стволу, собиралась у основания, и когда он выходил, между его плотью и её губами тянулась блестящая ниточка, которая рвалась и снова появлялась. Идеальная укладка, которую она сооружала час, превратилась в растрёпанную гриву, схваченную его пальцами. Слёзы размывали тушь по щекам, капали на грудь, смешивались со слюной, и она знала, что выглядит сейчас как последняя шлюха.       Вайнона стояла на коленях, обнажённая, униженная, размазанная, и чувствовала, как от этого зрелища, от себя самой, от того, во что она превратилась ради него, возбуждение скручивает низ живота в тугой узел.       Почему? Вайнона не понимала. Это было неправильно, это было грязно, это было всё, что она презирала в других женщинах, быть использованной, быть вещью. Но её тело не слушалось разума. Оно отвечало ему, текло для него, и она знала, что он это видит. Знала, что её влага уже наверняка капает на его ботинки. Эта мысль должна была вызвать стыд. Но вместо стыда она почувствовала, как внутри всё сжимается от новой волны желания. Она хотела, чтобы он знал. Хотела, чтобы он увидел, насколько она его. Даже сейчас. Даже такая.       Том вышел из её рта и рывком поднял с колен. Она не успела опомниться, как он уже развернул её спиной к себе, толкнул животом на стол. Щека прижалась к холодному дереву, грудь расплющилась о пергаменты. Он задрал остатки платья, обнажая её ягодицы, влажные от пота.       Первый шлепок прозвучал громко, как выстрел. Кожа загорелась, и Вайнона вскрикнула. Второй пришёлся по другой ягодице, затем третий, четвёртый. Он шлёпал её размеренно, с оттяжкой, и каждый удар отдавался где-то глубоко внутри, там, где уже скручивался тугой узел предоргазменного напряжения. Она содрогалась, впиваясь пальцами в край стола, и её стоны становились громче с каждым шлепком.       — Ты уже на грани, — произнёс он, останавливая руку на её пылающей ягодице. Его пальцы скользнули ниже, между ног, и она застонала, когда он коснулся её там. Мокрая. Не просто мокрая, текущая. — Ты так сильно меня хочешь? Да? Даже после всего? Даже когда я наказываю тебя, как провинившуюся девчонку, ты течёшь так, что капает на стол?       — Да, — выдохнула она. — Да, я хочу тебя. Всегда хочу. Не могу остановиться.       — Ты жалкая, — прошептал он, наклоняясь к её уху, и от его дыхания по её шее побежали мурашки. — Ты предала меня, ты лгала мне, ты уничтожила мой крестраж, и всё равно ты так отчаянно течёшь для меня. Ты кончишь от одного моего голоса, если я захочу. Хочешь проверить?       — Пожалуйста, — всхлипнула она. — Пожалуйста, не останавливайся.       Он усмехнулся и провёл пальцами по её промежности, медленно, едва касаясь, собирая влагу. Затем скользнул выше, туда, где было кое-что запретное, тугое, нетронутое.       — Я хочу поиграться по-другому, — прошептал он. — Ты готова?       Вайнона не успела ответить. Том прошептал заклинание, и она почувствовала, как прохладная, скользкая субстанция покрывает её там, снимая трение, делая всё возможным. А затем он вошёл. Не в вагину, а выше. Туда, где было тесно и горячо, и Вайнона закричала, от всепоглощающего ощущения наполненности. Он двигался медленно, давая ей привыкнуть, и его пальцы в это время скользнули вперёд, находя клитор, лаская его в такт толчкам.       — Твоя попка создана для меня, — прошептал он ей на ухо. — Такая тугая. Такая горячая. Ты чувствуешь, как я заполняю тебя?       — Да, — простонала она. — Да, я чувствую тебя всего.       Он ускорился. Теперь его толчки были глубокими и ритмичными, и с каждым движением её клитор тёрся о край стола. Этого было достаточно, она уже была на грани, уже дрожала, уже не могла сдерживаться. Оргазм накатил внезапно, как лавина: она закричала, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг него, и он, почувствовав это, зарычал и кончил следом, изливаясь глубоко в неё, рыча ей в затылок что-то неразборчивое.       Они замерли. Он всё ещё был внутри неё, всё ещё держал её за бёдра, и его дыхание было тяжёлым и рваным. Затем он медленно вышел, и она почувствовала, как его семя вытекает из неё, смешиваясь с волшебной смазкой, стекая по внутренней стороне бедра. Она не могла двигаться. Не могла говорить. Только лежала на столе, среди разбросанных пергаментов, и чувствовала, как мир возвращается к ней.              — Ты предала меня, — произнёс он, глядя на неё сверху вниз. — Я должен убить тебя. Я должен был убить тебя в ту же секунду, как понял. Но я не могу. Я не могу, и я ненавижу тебя за это. Ненавижу.       Она ничего не ответила, не могла. Только смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было ни страха, ни мольбы. Только понимание. Она знала, что он не убьёт её. Не сегодня. Не завтра. Никогда.       — Ты носишь моего ребёнка, — прохрипел он ей на ухо. — Ты мать моего наследника. И ты предала меня. Как ты могла? Как ты могла, Вайнона?       — Я не предавала, — прошептала она, и это была ложь, но она звучала как правда. — Я никогда тебя не предам. Никогда.       Потом они лежали на полу, среди разбросанных пергаментов и осколков чернильницы. Его дыхание было тяжёлым и рваным. Её тоже. В кабинете пахло ими. Разгорячённой кожей, влагой, спермой. Запах только что случившегося секса. Вайнона положила голову ему на грудь и слушала, как бьётся его сердце.       — Я не могу без тебя, — произнёс он тихо. — Я ненавижу тебя за это. Но я не могу. Ты моё проклятие.       — Я знаю, — ответила она. — И ты моё.       Она провела пальцами по его груди, туда, где под кожей всё ещё билось сердце, или то, что от него осталось. Она знала, что он всё ещё подозревает её. Что однажды он, возможно, найдёт доказательства и тогда уже ничто его не остановит. Но не сегодня. Сегодня он снова был её. И этого было достаточно. Пока.