Кошачий мутаген.

Деревянные половицы заброшенного поместья на окраине Джерико стонали под их весом, пока они искали зацепки. В тесной лаборатории, спрятанной за книжным шкафом, Энид потянулась к книге в кожаном переплете, но её локоть задел стеклянный флакон, наполненный мерцающей, переливающейся фиолетовой жидкостью. Он разбился о стол, и содержимое брызнуло прямо на лицо Уэнсдей. — О боже! Уэнсдей! Мне так, так жаль! — взвизгнула Энид, лихорадочно вытирая щеки Уэнсдей своим рукавом. Уэнсдей просто моргнула, слизывая случайную каплю с уголка рта с аналитическим выражением лица. — Успокойся, Энид. На вкус это как лаванда и старая медь. Если бы это был нейротоксин быстрого действия, у меня бы уже начались конвульсии. Скорее всего, это просто неудачная алхимическая косметика. Они завершили расследование и вернулись в «Невермор», повалившись в кровать без сил. Энид едва заметила, как Уэнсдей забралась в её постель посреди ночи; это стало для них уютным ритуалом. Но когда утреннее солнце коснулось комнаты, Энид почувствовала странный, локализованный жар, прижимающийся к её боку. Все еще полусонная, Энид протянула руку, чтобы ласково почесать Уэнсдей по голове. Вместо гладкого темного шелка волос её пальцы коснулись чего-то мягкого, заостренного и покрытого тонким, бархатистым мехом. Глаза Энид распахнулись. На макушке Уэнсдей торчали два черных треугольных ушка, которые дернулись от малейшего прикосновения. — Уэнсдей? — прошептала Энид, её голос поднялся на октаву. — Уэнсдей, проснись! Уэнсдей вздрогнула и проснулась, но она не села, как человек. Она шикнула — резкий, гортанный звук — и в одно плавное движение вскочила на четвереньки. Её руки, плотно упершиеся в одеяло, внезапно выпустили острые, изогнутые черные когти, которые с ритмичным «скрип-скрип» располосовали ткань любимого лоскутного одеяла Энид. — Что, во имя бездны... — начала Уэнсдей, её голос звучал ниже и слегка мурлыкающе. Она повернула голову, и длинный, гладкий черный хвост выскользнул из-под простыней, хлеща из стороны в сторону, словно живя своей собственной жизнью. Энид уставилась на неё, её паника мгновенно растаяла в луже чистого обожания. — О... мой... бог. Уэнсдей! У тебя уши! И хвост! И когти? Уэнсдей посмотрела на свои руки, убрала когти, а затем снова выпустила их, нахмурившись. Она потянулась вверх, ощупывая основание новых отростков на голове. Когда её пальцы коснулись чувствительной шерстки, уши прижались к черепу. — Жидкость из поместья, — сделала она вывод, сузив глаза. — Это была не косметика. Это была бракованная ликантропическая сыворотка или кошачий мутаген. — Мне плевать на науку, ты выглядишь абсолютно, пугающе очаровательно! — взвизгнула Энид, подаваясь вперед, чтобы попытаться почесать за новыми ушками. — Не используй это слово, чтобы описывать меня, — предупредила Уэнсдей, хотя её хвост непроизвольно, предательски вильнул. — Я ночной хищник, Энид. А не домашний питомец. Я чувствую... раздражающее желание гоняться за пылинками в солнечном свете. Это медицинская чрезвычайная ситуация. — Это медицинское чудо! — парировала Энид, хихикая, наблюдая, как черный хвост обвивается вокруг талии Уэнсдей. — Посмотри на него! Он такой пушистый, но в то же время гладкий? Можно потрогать? Пожалуйста, скажи, что я могу потрогать. — Тебе нельзя, — сказала Уэнсдей, хотя сама она села на корточки так, что это подозрительно напоминало кошку, сидящую с прямой спиной. — Мне нужно задокументировать симптомы. Повышенный слуховой диапазон, выдвижные кератиновые когти и... — она замолчала, её лицо стало на тон темнее. — Локализованная вибрация в груди, когда ты так на меня смотришь. — Ты что, мурлычешь? Уилла, ты мурлычешь мне? — Энид буквально вибрировала от восторга, её глаза расширились от изумления. — У меня грудной спазм, — упрямо поправила Уэнсдей, хотя «тром-тром-тром», доносившееся из её груди, было неоспоримо. Энид протянула руку и нежно взяла Уэнсдей за ладонь, потирая большим пальцем то место, куда убирались когти. — Ты всё еще самая страшная девчонка из всех, кого я знаю, просто... с дополнительными аксессуарами. Это самое милое проклятие, которое я когда-либо видела. Уэнсдей вздохнула, её уши слегка опустились, отчего Энид захотелось заплакать от милоты. — Мы должны вернуться в дом, чтобы найти противоядие. Я отказываюсь прожить свою жизнь как троп для сообщества фурри. — Можно нам остаться так еще на пять минут? — взмолилась Энид, притягивая Уэнсдей обратно на подушки. — Обещаю, я не буду покупать тебе ошейник с колокольчиком. Наверное. Уэнсдей сверкнула глазами, но не отстранилась, её новый хвост инстинктивно лег на руку Энид. — Ты испытываешь мое терпение, Энид. И мой новообретенный инстинкт укусить тебя за мочки ушей. --- Через пару минут Уэнсдей попыталась выпрыгнуть из постели со своей обычной утренней эффективностью, но её новая анатомия имела другие планы. Когда она оттолкнулась от матраса, хвост хлестнул для равновесия и случайно запутался в груде цветных одеял Энид. Она повалилась обратно на подушки с недостойным «уф», её уши прижались к голове в выражении кошачьего разочарования. — Вселенная сговорилась против моего достоинства, — шикнула Уэнсдей, её когти на мгновение зацепились за шелковую наволочку. — Вселенная хочет, чтобы ты осталась прямо здесь, — возразила Энид, обнимая Уэнсдей за талию и утягивая её обратно в центр кровати. — Пожалуйста, Уилла? Еще хоть немного? Ты теперь такая мягкая, и я почти уверена, что мир не рухнет, если мы подождем час, прежде чем искать противоядие. Уэнсдей посмотрела на дверь, затем на широко распахнутые, умоляющие голубые глаза Энид. Внутренняя борьба была недолгой. С обреченным вздохом, который подозрительно походил на фырканье, она позволила своему телу обмякнуть. — Хорошо. Но если я начну жаждать теплого молока или у меня появится тяга к клубкам пряжи, я буду считать тебя лично ответственной. Энид радостно взвизгнула, прижимая голову Уэнсдей к своей груди. Она начала перебирать темные волосы Уэнсдей, осторожно обходя основания новых бархатистых ушек. Когда её ногти слегка поскребли чувствительную кожу за левым ушком, низкий, тектонический рокот начал вибрировать в грудной клетке Уэнсдей. — Энид, прекрати это, — скомандовала Уэнсдей, хотя её глаза уже начали закрываться. — Эта непроизвольная грудная вибрация... крайне отвлекает. — Это называется мурлыканье, и это значит, что тебе нравится, — поддразнила Энид, передвигая пальцы к другому уху. Звук стал громче, превращаясь из едва уловимого гула в полнотелое, ритмичное урчание, которое эхом отдавалось в тихой комнате. Хвост Уэнсдей, который до этого раздраженно метался, замедлил темп, в конечном итоге перейдя в ритмичное, довольное постукивание по ноге Энид. — Я просто... реагирую на локальный нервный стимул, — пробормотала Уэнсдей, её голос был густым от сонного, тяжелого тепла. — Это биологический сбой. Чисто механический. — Конечно, Уилла. Механический сбой, который звучит точно как счастливый котенок, — прошептала Энид, наклоняясь, чтобы потереться носом об одно из дергающихся ушек. Самообладание Уэнсдей было официально скомпрометировано. Каждый раз, когда Энид находила особенно удачное место, нога Уэнсдей совершала крошечный, непроизвольный подергивание, а её мурлыканье переходило в тихое «мррп», прежде чем возобновиться в своем ровном ритме. Унижение от того, что она была настолько прозрачно довольна, было горькой пилюлей, но ощущение прикосновений Энид было — до бешенства — самой успокаивающей вещью, которую она когда-либо испытывала. Они оставались так долгое время, купаясь в мягком утреннем свете. Уэнсдей в конце концов перестала протестовать, её голова тяжело покоилась на плече Энид, пока она проваливалась в легкую кошачью дрему. Энид продолжала ритмично почесывать её, её сердце переполняло чувство покоя. Она наблюдала за тем, как уши Уэнсдей поворачиваются на звук далекой птицы или гул обогревателя, очарованная этой уязвимой, пушистой стороной своей темной возлюбленной. — Я могла бы остаться здесь навсегда, — пробормотала Энид, целуя Уэнсдей в макушку. — Я бы, вероятно, умерла от голода, — ответила Уэнсдей, не открывая глаз, — но если говорить о способах ухода из жизни... это едва ли менее оскорбительно, чем медленно действующий яд. --- Логистический кошмар с одеванием для дня в академии «Невермор» был чем-то, что Уэнсдей освоила много лет назад, но ей никогда не приходилось учитывать хватательный, пушистый отросток, торчащий из основания её позвоночника. Стоя перед зеркалом в полный рост, Уэнсдей смотрела на свое отражение с выражением холодного, расчетливого отвращения. — Структурная целостность моей юбки не рассчитана на хвост, — заявила Уэнсдей, прижимая уши в раздражении. Энид сидела на краю своей кровати, болтая ногами и пытаясь — очень безуспешно — сохранить серьезное лицо. — Ну, мы могли бы просто... прорезать в ней дырку? Или у меня есть милые булавки! — Я не буду уродовать свою форму булавками, Энид. Я не участница второсортной панк-группы. Уэнсдей попыталась подтянуть свою плиссированную черную юбку, но хвост, который сегодня утром, казалось, жил собственной жизнью, постоянно задирался вверх, застревая под поясом и создавая громоздкий, нелепый комок. Она попыталась заправить хвост вдоль ноги, но как только она пошевелилась, отросток в клаустрофобной панике дернулся, задрав юбку. Уэнсдей стояла, демонстрируя всем свой зад, с хвостом, возмущенно размахивающим на открытом воздухе, в то время как её кошачьи уши дернулись на звук подавленного фырканья Энид. — Это не смешно, — огрызнулась Уэнсдей, хотя её хвост предательски, игриво дернулся. — Это немного смешно, — хихикнула Энид, подходя, чтобы помочь. — Давай, я придержу его, пока ты застегнешь молнию, а потом мы просто... позволим ему выглядывать сверху? Процесс был мучительным. Каждый раз, когда теплые руки Энид касались основания хвоста, дыхание Уэнсдей перехватывало, и то непроизвольное мурлыканье грозило возобновиться с новой силой. В конце концов им удалось надеть юбку, хотя пояс сидел под рискованным углом, чтобы хвост мог свободно двигаться. Затем последовал пиджак. Это оказалось еще сложнее. Дополнительный объем ушей превратил натягивание облегающих свитеров через голову в болезненное упражнение, так как чувствительный бархатистый мех цеплялся за шерсть. Уэнсдей издала резкое шипение — настоящий кошачий звук — когда воротник зацепил её правое ухо. — Тише, Уилла! Давай я помогу, — проворковала Энид, осторожно растягивая горловину одежды, чтобы Уэнсдей могла просунуть голову, не прижимая уши. Когда форма была наконец надета, Уэнсдей выглядела как готический шедевр, доработанный причудливым таксидермистом. Её уши гордо торчали сквозь темные волосы, а хвост двигался с беспокойной, хищнической грацией позади. Она потянулась за ботинками, но когда наклонилась, чтобы зашнуровать их, хвост инстинктивно обернулся вокруг её собственной лодыжки, едва не заставив её споткнуться. — Я ходячая катастрофа, — пробормотала Уэнсдей, опираясь на стол. Её когти случайно выпустились, проколов черные чулки. — Я испортила чулки, юбка перекошена, и у меня появилось желание смахнуть твои флаконы с духами с туалетного столика, просто чтобы посмотреть, как они разбиваются. Энид подошла сзади, обняв Уэнсдей за талию и глядя на их отражение в зеркале. Она положила подбородок на плечо Уэнсдей, прямо рядом с дергающимся черным ухом. — Я думаю, ты выглядишь как икона. Школа сойдет с ума. Ты выглядишь как самая смертоносная, самая милая вещь на планете. Уэнсдей уставилась на их двойные отражения — яркая, сияющая улыбка Энид рядом с её собственной темной, ушастой гримасой. Она почувствовала, как хвост робко обвился вокруг икры Энид, жест привязанности, который она не могла подавить. — Если кто-то будет пялиться дольше трех секунд, — сказала Уэнсдей, её когти тихо щелкнули по половицам, — я узнаю, работает ли кошачья мята на людях, прежде чем выцарапать им глаза. — Вот это дух! — прощебетала Энид, хватая Уэнсдей за руку. — А теперь пошли, нам нужно вернуться в лабораторию и избавить мою девушку от лишнего пуха. --- Путь к внутреннему двору был упражнением в сдерживаемом насилии. Энид использовала свое главное оружие — дрожащую нижнюю губу и широко распахнутые, сверкающие глаза — чтобы убедить Уэнсдей, что тайна поместья Джерико может подождать до окончания занятий. Уэнсдей, проклятая новообретенной кошачьей восприимчивостью к настроению Энид, обнаружила, что не может отказать. Когда они вошли в переполненные коридоры, реакция была мгновенной. Группа первокурсников выронила книги, глядя в немом шоке, как Уэнсдей Аддамс проходит мимо с двумя черными ушами, подергивающимися на макушке, и хвостом, который хлестал в ритме тикающей бомбы замедленного действия. — Смотрите на свои собственные жалкие жизни, — шикнула Уэнсдей, её верхняя губа приподнялась, обнажив зубы, которые казались острее, чем вчера. — Если только вы не хотите увидеть, насколько эффективно эти когти могут содрать кожу с человеческого лица. Их первой остановкой была ботаника у профессора Спорелинга. Когда Уэнсдей заняла свое место, её хвост инстинктивно тянулся, чтобы прихлопнуть ближайшее плотоядное растение, которое щелкало челюстями на муху. Спорелинг моргнул через свои толстые очки. — Мисс Аддамс... я не знал, что вы решили проявить свою... более первобытную сторону в рамках учебной программы? — Это был алхимический несчастный случай, профессор, — отрезала Уэнсдей. — И если вы прокомментируете это снова, я гарантирую, что ваши мандрагоры никогда не перестанут кричать. В заднем ряду Ксавье Торп уже яростно рисовал. — Анатомия завораживает, Уэнсдей. То, как уши поворачиваются на звук потолочного вентилятора... — Нарисуешь еще одну линию, Ксавье, и я использую твой уголь, чтобы отметить твою могилу, — пригрозила Уэнсдей, хотя внезапное, громкое «тром-тром-тром» вырвалось из её груди, когда Энид потянулась под партой, чтобы сжать её руку. Аякс, сидевший рядом с ними, наклонился: — Ого, Уэнсдей, ты что... вибрируешь? Это что, суперсила? Типа звукового мурлыканья? Лицо Уэнсдей приобрело яростный оттенок красного. — Это локальный мышечный спазм! — рявкнула она, хотя мурлыканье только усилилось, когда большой палец Энид погладил её ладонь. Во время перерыва между занятиями они наткнулись на Бьянку Барклай. Сирена замерла на месте, её обычное хладнокровие треснуло на долю секунды. — Аддамс... это новое модное заявление? Потому что «Готическое неко» - это бренд, о котором я не думала, что ты опустишься до такого уровня. — Я ни до чего не опускалась, Барклай, — огрызнулась Уэнсдей. Однако её хвост жил своей жизнью; он потянулся к Бьянке и нанес ей резкий, оскорбительный щелчок по руке, прежде чем втянуться обратно. Уэнсдей выглядела не менее удивленной, чем Бьянка. — Прошу прощения. У этого отростка нет вкуса. — По-моему, она выглядит великолепно! — вставила Энид, заключая Уэнсдей в боковые объятия. Уши Уэнсдей прижались к голове, но она подалась навстречу прикосновению. — И она теперь такая чувствительная. Смотрите. Энид почесала ровно то самое место за левым ушком Уэнсдей. Глаза Уэнсдей расфокусировались, нога совершила крошечный, смущающий толчок, и громкое «мррп» вырвалось из её горла. Группа стоявших рядом студентов умилилась. — Я вырежу ваши органы, пока вы спите! — закричала Уэнсдей на зевак, её когти выдвинулись с угрожающим «шхх». За обедом Юджин был единственным, кто отнесся к этому с научной любознательностью. — Кошачьи мутации редки, Уэнсдей, но повышенный сенсорный ввод должен быть полезен для разведки ульев! — Он предложил ей кусочек сот. Уэнсдей быстро понюхала его, активно дергая носом, прежде чем схватить и съесть с такой яростью, что все за столом отдернули руки. День продолжился чередой мелких катастроф. На фехтовании баланс Уэнсдей был настолько превосходным благодаря хвосту, что она обезоружила трех противников менее чем за минуту, хотя ей пришлось дважды напоминать, чтобы она не использовала когти на защитном снаряжении. На истории изгоев профессору пришлось попросить её сделать так, чтобы хвост перестал бить по мелу, пока он писал на доске. К тому времени, как прозвенел последний звонок, Уэнсдей была на грани нервного срыва. Они нашли уединенное место во дворе, где Энид села на каменную скамью, потянув Уэнсдей вниз, чтобы та могла отдохнуть головой на её коленях. — Видишь? Всё было не так уж плохо, — прошептала Энид, её пальцы перебирали темные волосы вокруг дергающихся ушей. — Это было испытание высочайшего масштаба, — проворчала Уэнсдей, её глаза полузакрылись, когда мурлыканье вернулось, ровное и глубокое. — На меня глазели, смеялись надо мной, и у меня внезапно появилось необъяснимое желание залезть на стропила Большого зала и отказываться спускаться. — Но ты осталась ради меня, — тихо сказала Энид, наклоняясь, чтобы оставить сладкий поцелуй на кончике носа Уэнсдей. Хвост Уэнсдей уютно обернулся вокруг запястья Энид, удерживая её на месте. — Твое надутое личико - это форма психологической войны, которая должна быть запрещена Женевской конвенцией, — пробормотала Уэнсдей, её уши наконец расслабились. — Но... почесывания головы — это... приемлемая компенсация. Энид улыбнулась, чувствуя, как в её груди разливается бессмертная любовь. Даже будучи девушкой-кошкой, Уэнсдей была её идеальной, колючей половинкой. — Готова пойти и найти то противоядие сейчас, Уилла? Уэнсдей вздохнула, её хвост сжал руку Энид. — Через минуту. Солнце сейчас падает на мою шерсть под оптимальным углом для терморегуляции. Было бы расточительством двигаться прямо сейчас. --- Путь обратно в заброшенное поместье должен был стать миссией мрачной эффективности. Однако кошачий мутаген интегрировался в биологию Уэнсдей с пугающей скоростью. Пока они пробирались через лес на окраине Джерико, голова Уэнсдей постоянно дергалась в сторону зарослей при каждом шорохе. Её уши постоянно, судорожно вращались, а зрачки были так расширены, что её глаза превратились в два омута полночного цвета. — Сосредоточься, Уэнсдей, — пробормотала она себе под нос, её хвост дергался своей собственной жизнью. — Ты Аддамс. Ты не существо импульсов. — У тебя всё отлично получается, Уилла! — прощебетала Энид, подпрыгивая рядом с ней. — Хотя, если хочешь наброситься на ту белку, я никому не скажу. Она смотрела на тебя как-то самодовольно. Уэнсдей бросила убийственный взгляд через плечо, но хвост предал её, возбужденно хлестнув. Наконец они добрались до поместья и проскользнули через окно подвала, вернувшись в алхимическую лабораторию. Комната была завалена осколками стекла и пыльными ящиками. Пока Энид начала сканировать полки в поисках противовеса фиолетовому флакону, внимание Уэнсдей зацепилось за что-то в углу. Корзина со принадлежностями для вязания стояла в углу, вероятно, оставленная предыдущим владельцем. Огромный клубок толстой малиновой шерсти размером с мяч для йоги выкатился наружу, волоча за собой длинную, заманчивую нить по половицам. Уэнсдей замерла. Её уши встали торчком. Хвост замер, за исключением самого кончика, который сделал хищный рывок. — Уэнсдей? Ты нашла записи? — спросила Энид, обернувшись. Уэнсдей не ответила. Она вибрировала. Не от мурлыканья, а от чистого, мучительного напряжения охотника. Она сделала медленный, до боли тихий шаг вперед. — Уилла? Что ты... оу. — Энид заметила пряжу. Озорная усмешка расплылась по её лицу. — Уэнсдей, нет. — Я просто... проверяю структурную целостность текстиля, — прошептала Уэнсдей, её голос был напряжен. — Ты собираешься наброситься на него, да? — Я определенно нет. Я мастер самоконтроля. Я... Пряжа покатилась еще на дюйм, когда сквозняк ударил по комнате. Это было всё. Уэнсдей рванула вперед. С гортанным «мррп!» она полетела в воздухе, когти наружу, и приземлилась прямо на клубок шерсти. Она покатилась по пыльному полу в размытом пятне черной формы и размахивающих конечностей, её хвост крутился кругами. Она поймала пряжу лапами и начала яростно отбиваться задними ногами, её уши прижались к голове в состоянии первобытного блаженства. Энид согнулась пополам, хватаясь за живот и хрипя от смеха. — О боже мой! Ужасающая Уэнсдей Аддамс проигрывает бой клубку шерсти! Я записываю это! Это пойдет в блог! (Шучу, пожалуйста, не убивай меня!) Уэнсдей внезапно замерла, лежа на спине с малиновой пряжей, запутавшейся между её руками и ногами, её хвост от растерянности плотно обмотался вокруг её собственной шеи. Она посмотрела на Энид, её лицо покраснело от глубокого, смущенного розового оттенка. — Шерсть... содержала подозрительный запах, — сказала Уэнсдей, её голос дрожал от усилий звучать достойно. — Я... нейтрализовала потенциальную угрозу. — Ты делала ей «кроличьи пинки», Уилла. Ты делала «кроличьи пинки» угрозе. Энид подошла, опустилась на колени и осторожно распутала Уэнсдей из беспорядка. Она помогла ей встать, разглаживая растрепанные волосы Уэнсдей и поправляя уши. — Всё в порядке. Пряжа победила. Такое случается с лучшими из нас. Уэнсдей фыркнула, выпустив резкий поток воздуха через нос, и смахнула случайный кусочек красного ворса со своего пиджака. — Мы найдем противоядие. Немедленно. Прежде чем я обнаружу, что вынуждена точить когти о красное дерево перил. Энид хихикнула и поцеловала Уэнсдей в щеку. — Хорошо, хорошо. Но можно я оставлю пряжу? В качестве сувенира? Уэнсдей сузила глаза, её хвост бросил последний, тоскливый взгляд на красный клубок на полу. — Если ты когда-нибудь расскажешь об этом Бьянке, я позабочусь о том, чтобы твоя следующая трансформация включала в себя очень большую клетку и очень маленький лоток. — Договорились! — прощебетала Энид, хватая синий флакон с полки. — Нашла! «Сыворотка для снятия кошачьего эффекта». Или, как я люблю её называть: «Обломинго». --- Вернувшись в святилище Офелия-Холла, синий флакон стоял на столе Уэнсдей как мерцающий ультиматум. Уэнсдей потянулась к нему, её пальцы зависли над пробкой, но теплая, ухоженная рука перехватила её запястье. — Погоди! Уилла, пожалуйста, просто... подожди секунду, — взмолилась Энид, её глаза были широко распахнуты и мерцали тем самым специфическим видом щенячьей энергии, которую Уэнсдей находила невозможным парировать. — Тебе правда нужно принять его прямо сейчас? Уэнсдей замерла, её левое ухо дернулось в сторону Энид. — Я провела день, борясь с принадлежностями для вязания и мурлыкая, как неисправный радиатор, Энид. Моё достоинство в данный момент находится на аппарате жизнеобеспечения. — Но ты такая счастливая! — возразила Энид, приближаясь, пока их личные границы не пересеклись. Она протянула руку, осторожно погладив основание хвоста Уэнсдей, который немедленно совершил предательский, рефлекторный изгиб вокруг предплечья Энид. — И посмотри на свой хвост! Он любит меня. Ты стала намного спокойнее. Плюс, я не думаю, что смогу вернуться в мир, где ты не издаешь «мррп», когда я целую тебя в шею. Уэнсдей посмотрела на флакон, затем на девушку, которая смотрела на неё с таким искренним, необузданным обожанием. Кошачья сторона её мозга в данный момент посылала сигналы огромного комфорта и тепла. — Это отклонение от природы, — пробормотала Уэнсдей, хотя в её голосе исчезла острота. — Это милое отклонение, — парировала Энид, наклоняясь, чтобы потереться щекой о плечо Уэнсдей. — Просто останься такой еще немного? Ради меня? Если к завтрашнему утру ты правда будешь это ненавидеть, я не скажу ни слова, когда ты выпьешь эту синюю штуку. Уэнсдей выпустила длинный, медленный вздох, её уши опустились в знак капитуляции. — Очень хорошо. Я сохраню этот... кошачий фасад еще на одну ночь. Но противоядие останется на моей тумбочке, на расстоянии вытянутой руки. Если я проснусь с желанием выкашлять комок шерсти, эксперимент закончится немедленно. Энид издала радостный визг, подняв Уэнсдей над землей и закружив её. Хвост Уэнсдей хлестнул для равновесия, и она издала резкое, удивленное шипение, но как только Энид поставила её на кровать, мурлыканье вернулось с удвоенной силой. Они провели вечер в состоянии глубокого, пушистого домашнего уюта. Энид принесла Уэнсдей миску ежевики - которую Уэнсдей съела со своей новой, острой точностью и они сидели, прижавшись друг к другу на подоконнике. Уэнсдей обнаружила, что её обостренные чувства превращают прослушивание сердцебиения Энид в почти гипнотический опыт. Она прислонила голову к груди Энид, её уши поворачивались, чтобы уловить каждый удар сердца, которое билось исключительно для неё. — Ты делаешь это снова, — прошептала Энид, её голос вибрировал от нежности. — Делаю что? — спросила Уэнсдей, её глаза были полузакрыты. — Эту ритмичную грудную вибрацию. Ты мурлычешь так громко, что окно дребезжит. — Я просто... стабилизирую температуру своего ядра, — солгала Уэнсдей, хотя и не пошевелилась. Она почувствовала, как пальцы Энид снова нашли то самое волшебное место за ушами, и её хвост ритмично застучал «тумп-тумп-тумп» по стеклу. Когда луна взошла над территорией «Невермора», они свернулись калачиком под одеялом. Выдвижные когти Уэнсдей несколько мгновений разминали мягкую ткань свитера Энид, прежде чем она наконец устроилась, её тело было наброшено на Энид с чувством собственнического комфорта. Уязвимость её новой формы проявила ту сторону их отношений, которая была более мягкой, более теплой и полностью основанной на безопасности, которую они находили друг в друге. — Я люблю тебя, моя маленькая мрачная кошечка, — прошептала Энид в темноту. Хвост Уэнсдей в последний раз сонно сжался вокруг лодыжки Энид. — Я нахожу твое присутствие... терпимым, — пробормотала Уэнсдей, что, как знала Энид, было «Уэнсдей-переводом» фразы «Я тоже тебя люблю». --- На следующее утро синий флакон оставался нетронутым на тумбочке, покрытый тонким слоем пыли после ночи беспокойного виляния хвостом. Уэнсдей села, её уши немедленно повернулись в сторону звука далекого ворона снаружи. Она посмотрела на противоядие, затем на спящую блондинку рядом с ней, и, наконец, на свой собственный хвост, который в данный момент лежал на талии Энид как защитная бархатная веревка. Когда Энид наконец открыла глаза, её встретил пристальный, немигающий взгляд Уэнсдей. — Вердикт? — сбивчиво спросила Энид. Уэнсдей наклонила голову, её правое ухо дернулось. — Я определила, что тактические преимущества - в частности, повышенная пространственная осведомленность и способность обнаруживать твое приближение за три коридора — перевешивают социальное унижение. Я отложу обратную трансформацию... на неопределенный срок. Энид издала крик чистого восторга, от которого уши Уэнсдей сжались от морщащейся боли. — Да! Лучшие новости на свете! — Однако, — добавила Уэнсдей, поднимая ножницы. — Структурная неудача моей юбки вчера была неприемлемой. Мы должны провести экстренную модификацию. Утро прошло в редком моменте домашнего сотрудничества. Уэнсдей сидела на полу, пока Энид использовала свой опыт в «моде для общежития», чтобы тщательно измерить и вырезать укрепленный, обшитый шелком разрез на задней части черной плиссированной юбки Уэнсдей. Они даже смастерили маленькую, незаметную петлю, чтобы хвост не волочился, когда Уэнсдей была в особенно созерцательном настроении. К тому времени, как они закончили, форма Уэнсдей выглядела так, будто она была сшита на заказ для высокопоставленного офицера в кошачьем теневом правительстве. Когда они вышли из Офелия-Холла, Уэнсдей почувствовала, как рука Энид скользнула в её ладонь. День был таким же хаотичным, как и предыдущий, но Уэнсдей ощущала странное чувство равновесия. В библиотеке они сидели с остальными. — Так, это теперь постоянный образ? — спросил Аякс, протягивая руку, чтобы проверить, такие ли уши мягкие, как кажутся. Хвост Уэнсдей хлестнул, как кнут, ужалив его руку, прежде чем он успел установить контакт. — Коснись меха, и лишишься пальца, Горгон, — заметила Уэнсдей, не отрываясь от книги по средневековым пыткам. Ксавье наклонился, показывая ей новую страницу в своем альбоме. Он нарисовал её в геральдической позе, её кошачьи черты делали её похожей на темного, мифического сфинкса. — Подходит к твоему вайбу, Аддамс. Ты выглядишь... благородно. В пугающем смысле. Уэнсдей сделала один единственный, жесткий кивок одобрения. — По крайней мере, кто-то здесь понимает эстетику хищника. В течение дня «здоровые» моменты, ради которых жила Энид, продолжали происходить самым неожиданным образом. Во время особенно скучной лекции по социологии изгоев Уэнсдей почувствовала, что её голова клонится вниз. Её уши начали обвисать, а хвост обвился вокруг ножки стула Энид. Не говоря ни слова, Энид потянулась и начала чесать то самое волшебное место за её ухом. Получившееся мурлыканье было настолько глубоким и резонирующим, что студент, сидевший перед ними, обернулся, разыскивая спрятанный сабвуфер. Уэнсдей просто смотрела на парня до тех пор, пока он не отвернулся в страхе, её грудь всё еще вибрировала ритмичной, счастливой вибрацией, которую она больше не пыталась отрицать. За обедом Юджин взволнованно объяснил, что нашел тип «пчелиной мяты», которая может оказывать на неё такой же эффект, как кошачья. Уэнсдей вежливо проинформировала его, что если он принесет сушеное растение хоть куда-нибудь ближе к ней, она посадит его в улей без защитного костюма, но разрешила ему сделать свою фотографию для новостной рассылки «Ежемесячник жуков и зверей». Когда солнце начало садиться, отбрасывая длинные тени через каменные монастыри, Энид прислонилась головой к плечу Уэнсдей, пока они шли к обеденному залу. — Счастлива, Уилла? Уэнсдей наблюдала, как её хвост раскачивается из стороны в сторону, отражая оранжевое свечение неба. Она чувствовала тепло руки Энид, подергивание собственных ушей и странный, тихий покой от того, что она была именно той, кем была — даже если у этого человека теперь был хвост. — Я нахожу текущее положение дел... удовлетворительным, — пробормотала Уэнсдей, её хвост на короткое, мимолетное мгновение свернулся в форме сердечка позади них. — Пока ты здесь, чтобы справляться с чрезвычайными ситуациями, связанными с пряжей. Энид рассмеялась, ярким, мелодичным звуком, от которого уши Уэнсдей дернулись от привязанности. — Всегда, Уилла. Всегда.