Сердцебиение как привязь.

Синий флакон на прикроватной тумбочке покрылся заметным слоем пыли — безмолвное свидетельство капитуляции Уэнсдей. С момента «инцидента» прошло четыре дня, и кошачий мутаген укоренился в её организме со стойким биологическим постоянством. Впрочем, Уэнсдей уже начала относиться к этому скорее как к тактическому апгрейду, нежели как к проклятию. Однако Весенний фестиваль в Джерико испытывал на прочность границы её новообретенного терпения. — Нет, — отрезала Уэнсдей, и её голос прозвучал как ровная линия обсидиана. Она сидела на краю постели, плотно обвив хвост вокруг лодыжек в защитное кольцо. Её уши были прижаты к черепу, становясь почти невидимыми на фоне темных волос. — Я отказываюсь выставлять себя на показ, словно балаганный аттракцион для местных плебеев. Запах жареного теста и отчаяния сам по себе способен вызвать мигрень, не говоря уже о неизбежных глазеющих взглядах. — Уилла, ну же! — Энид стояла посреди комнаты в свитере, который выглядел так, будто на фабрике пряжи взорвалась радуга. — Весенний фестиваль — это традиция! Там есть кукурузный лабиринт, который ты обожаешь, и стрельба по мишеням, где ты сможешь унизить всех своей пугающе безупречной меткостью! — Нормисы из Джерико имеют весьма ограниченное представление о сверхъестественном, — возразила Уэнсдей, раздраженно вильнув хвостом, который задел край одеяла. — Они привыкли к редким оборотням или горгонам. Кошачий гибрид с моим... темпераментом... приведет к одному из двух исходов: либо к толпе с вилами, либо, что еще хуже, к людям, спрашивающим, можно ли меня погладить. Её когти с серией резких щелчков выдвинулись, вонзаясь в матрас. — С первым я справлюсь. Второе же приведет к многочисленным обвинениям в нападении при отягчающих обстоятельствах. Энид надула губы, и её нижняя губа задрожала так, что в нескольких измерениях это официально классифицировалось бы как военное преступление. Она подошла ближе и опустилась на колени прямо перед Уэнсдей. — Никто не будет тебя гладить. Я буду твоим телохранителем. Буду рычать на каждого, кто посмеет приблизиться ближе чем на три фута. Уэнсдей отвернулась, но её правое ухо предательски дернулось, повернувшись на голос Энид. — Ты используешь психологическое манипулирование, Энид. Это ниже твоего достоинства. — Это работает? — прошептала Энид, протягивая руку вверх. Её пальцы коснулись чувствительного бархатистого меха у основания левого уха Уэнсдей. Позвоночник Уэнсдей мгновенно стал жестким. Низкий, предательский рокот зародился глубоко в её груди — та самая «грудная вибрация», которую она до сих пор отказывалась называть мурлыканьем. Хвост, до этого раздраженно метавшийся, смягчил свой ритм, а его кончик начал тянуться к запястью Энид. — Я хочу пойти туда со своей девушкой, — тихо произнесла Энид, и её глаза заблестели от искренней гордости. Она действительно хотела показать Уэнсдей миру. В представлении Энид Уэнсдей не была фриком или ожившим тропом «неко»; она была шедевром, смертоносным хищником, который чисто случайно оказался невероятно мягким за ушками. — Пожалуйста? Хоть ненадолго? Если всё будет ужасно, я разрешу тебе минировать мою половину комнаты целую неделю. Уэнсдей испустила долгий, страдальческий вздох. Её уши медленно поднялись в вертикальное положение, подергиваясь, когда они уловили далекий звук школьного автобуса, прогревающегося на подъездной дорожке. — Хорошо, — сдалась Уэнсдей. — Но если кто-то пошутит в стиле «мяу», я официально уполномочена использовать арбалет. — Идет! — взвизгнула Энид, бросаясь вперед, чтобы запечатлеть неаккуратный поцелуй на губах Уэнсдей. Последовавшее за этим «мррп» со стороны Уэнсдей было случайным, но совершенно неоспоримым. --- Подготовка к выходу стала настоящим триумфом инженерной мысли. Уэнсдей стояла перед зеркалом, поправляя свою сшитую на заказ юбку. Разрез с шелковой подкладкой, который смастерила Энид, позволял её хвосту двигаться с убийственной, змеиной грацией. Она натянула черный пиджак, осторожно расправляя воротник поверх ушей, чтобы не повредить мех. — Я выгляжу... нелепо? — спросила Уэнсдей. Отражение показывало девушку, которая казалась готовой либо посетить похороны, либо повести прайд теневых кошек в бой. Энид шагнула к ней со спины, устроив подбородок на плече Уэнсдей. В зеркале контраст был поразительным: яркая, волчья энергия Энид против темных, кошачьих острых граней Уэнсдей. Рука Энид скользнула вниз, перехватила кончик черного хвоста Уэнсдей и нежно, ласково сжала его. Глаза Уэнсдей полуприкрылись, и мурлыканье вернулось — теперь громче, вибрируя сквозь ткань их формы. — Ты выглядишь как самая пугающая вещь в Джерико, — прошептала Энид, и её глаза светились обожанием. — И как самая красивая. Уэнсдей поправила манжеты, её когти один раз щелкнули по туалетному столику. — Тогда идем. Если нам суждено вытерпеть эти празднества, мне потребуется как минимум один шампур мяса, приготовленного на древесных углях. И, Энид? — Да, Уилла? — Если ты купишь мне карамельное яблоко, я буду вынуждена на тебя охотиться. Энид рассмеялась, перехватывая руку Уэнсдей и увлекая её к двери. Уэнсдей покорно следовала за ней, высоко и уверенно держа свой хвост. --- Переход от тихих, сырых лесов «Невермора» к сенсорному взрыву фестиваля стал для Уэнсдей эквивалентом погружения в блендер, наполненный неоновыми огнями и кричащими детьми. Как только они сошли с автобуса, уши Уэнсдей исполнили неистовый ритмичный танец, поворачиваясь на 180 градусов, чтобы отследить пронзительный свист аппарата для попкорна и тяжелые басы близлежащего аттракциона. Её зрачки были расширены до предела, отчего глаза походили на два обсидиановых шарика. — Держись ближе, — прошипела Уэнсдей, и её хвост хлестал так яростно, что ударял по её собственным икрам. — Запах дешевого жира и немытой толпы оскорбляет мои обонятельные нервы. Энид тут же сократила дистанцию между ними, крепко сжав ладонь Уэнсдей. — Эй, посмотри на меня, — тихо и заземляюще произнесла Энид. — Я знаю, это чересчур. Мои волчьи уши тоже улавливают кучу помех, но я знаю, что у тебя... ну, у тебя всё по-настоящему. Ты, наверное, сейчас слышишь сердцебиение каждой белки в радиусе пяти миль. Левое ухо Уэнсдей дернулось в сторону Энид. — Я слышу внутренний механизм наручных часов вон того мужчины в десяти ярдах отсюда. Это... будоражит. — Попробуй сосредоточиться только на одном звуке, — наставляла Энид, наклоняясь вперед, пока их лбы не соприкоснулись. — Сосредоточься на моем голосе. Или на моем сердце. Используй его как якорь. Я делаю именно так, когда луна близко и всё вокруг кажется слишком громким. Уэнсдей сделала прерывистый вдох, и её хвост медленно обвился вокруг ноги Энид, пока она настраивалась на мерный стук сердца своей девушки. — Твой сердечно-сосудистый ритм... удивительно успокаивает, — пробормотала она, убирая когти, которые до этого впивались в ладонь Энид. — Вот и моя девочка, — сияла Энид, целуя Уэнсдей в щеку. — А теперь пойдем найдем этот хаос. Искать долго не пришлось. Возле аттракциона «Окуни нормиса» остальная часть их компании уже устроила сцену. Йоко и Дивина опирались на перила, одетые в одинаковые стильные куртки из темной кожи. Йоко держала зонтик, защищаясь от заходящего солнца, в то время как Дивина пыталась выиграть для неё плюшевую летучую мышь. — О, глядите-ка, Королева Кошек соизволила прибыть, — ухмыльнулась Йоко. — Привет, Уэнсдей. Твой хвост, вообще-то, говорит за тебя сам. Такое ощущение, что он хочет кого-то задушить. — У него отличные инстинкты, — заметила Уэнсдей. Её хвост сделал резкий, оскорбительный выпад в сторону Йоко, после чего послушно спрятался за талию Энид, которая тут же принялась ласково почесывать Уэнсдей макушку. — Ого, Уэнсдей! — окликнул её Аякс, бродящий неподалеку вместе с Ксавье. — Ты что... мурлычешь? Я чувствую вибрацию даже отсюда. — Это локальный тектонический сдвиг! — рявкнула Уэнсдей, хотя её лицо вспыхнуло густым розовым румянцем, пока Энид продолжала ритмично скрести основания её ушей. Мурлыканье усилилось, напоминая звук дорогого мотоцикла, работающего на холостом ходу. — Она у нас чувствительная натура, — поддразнила Энид, утягивая Уэнсдей в боковые объятия. Нормисы, однако, были настроены менее дружелюбно. Когда компания направилась к игровым павильонам, маленькая девочка в соломенной шляпке замерла и ткнула пальцем: — Мамочка! Смотри! Девочка-кошка! Мать выглядела испуганной и поспешила оттащить ребенка в сторону. — Не глазей, Мэдисон. Это... это просто очень реалистичный костюм. Уэнсдей резко остановилась, её уши прижались назад, когда она обратила холодный, хищный взор на женщину. — Если бы я «играла» в кошку, мадам, ваша дочь уже лишилась бы конечности. Будьте благодарны, что я уже пообедала. — Уэнсдей! Будь вежливее! — хихикнула Энид, хотя по её виду было заметно, как сильно она гордится своей спутницей, увлекая её к стрельбищу для лучников. --- Стрельба из лука превратилась в форменное побоище. Уэнсдей поразила яблочко десять раз подряд, даже не утруждая себя долгим прицеливанием, а её хвост держался идеально прямо для баланса. Когда смотритель аттракциона вручил ей огромного неоново-розового плюшевого единорога, Уэнсдей уставилась на него так, словно это был проклятый артефакт. — Это бельмо на глазу, — констатировала она, немедленно впихнув игрушку в руки Юджину. — Защищай это, Юджин. Если на нем появится хоть одно пятнышко, я сделаю так, что твои пчелы объявят забастовку. — Я сберегу его, Уэнсдей! — пискнул Юджин, крепко прижимая к себе розовое чудовище. Когда солнце окончательно опустилось за горизонт, воздух посвежел, и компания собралась возле фудтраков. Энид усадила Уэнсдей на уединенную скамейку подальше от кричащих малышей. Она наблюдала, как уши Уэнсдей нервно подергиваются в сторону холма, где устанавливали массивные пиротехнические конструкции. Выражение лица Энид смягчилось. Её волчьи инстинкты уловили едва заметную дрожь в руках Уэнсдей. Она внезапно осознала, что у них нет берушей, а уровень децибел на шоу фейерверков в Джерико заставлял морщиться даже обычного человека. Для девушки с гиперчувствительными кошачьими ушами это обернулось бы чистой агонией. — Эй, — тихо позвала Энид, беря Уэнсдей за обе руки. — Уилла... скоро начнутся фейерверки. Они очень громкие. Прямо как... как пушечные залпы внутри черепа. Нам необязательно оставаться. Мы можем вернуться в общежитие, заказать темный шоколад и послушать твои пластинки с виолончелью? Я не хочу, чтобы тебе было больно. Хвост Уэнсдей замер. Она посмотрела на холм, где остальные их друзья смеялись и указывали пальцами на небо. Она видела Ксавье, делающего наброски силуэтов толпы, и Йоко, пьющую один напиток на двоих с Дивиной. Её гордость Аддамс вспыхнула — мысль о бегстве из-за какой-то там «биологической чувствительности» казалась отвратительной. — Я Аддамс, — твердо произнесла Уэнсдей, хотя Энид почувствовала легкую влагу пота на её ладонях. — Я не бегу от взрывов. Я нахожу их... эстетически приятными. Со мной всё будет в полном порядке, Энид. Не нужно со мной нянчиться. Любому другому её голос показался бы скучающим. Но Энид видела правду — то, как уши Уэнсдей уже начали опускаться в предвкушении, и то, как то расширялись, то сужались её зрачки. — Уэнсдей... — начала было Энид. — Я сказала, что со мной всё в порядке, — повторила Уэнсдей, поднимаясь со скамьи со своей обычной жесткой, царственной осанкой. — Наша компания ждет. Давай поднимемся на холм. Энид вздохнула, чувствуя, как в груди смешиваются тревога и глубокая, щемящая любовь. Она знала, что Уэнсдей блефует, но также понимала, что оспаривать её гордость перед другими — плохая идея. — Хорошо, — прошептала Энид, заходя со спины и обвивая руками талию Уэнсдей, позволяя подбородку устроиться на её плече. Она почувствовала, как хвост инстинктивно обвил её руку, крепко сжав её. — Но я буду прямо здесь. Как только станет невыносимо, ты сразу говоришь мне, ладно? Уэнсдей не ответила словами, но заметно прижалась к теплу Энид, пока её уши улавливали первый хлопок далекой сигнальной ракеты. --- Путь на вершину холма напоминал парад напускной бравады. Уэнсдей шла с высоко поднятым подбородком, но её хвост больше не двигался; он был плотно прижат к ноге, а уши лихорадочно вращались, пытаясь отследить нарастающий гул толпы. Они достигли вершины как раз в тот момент, когда мэр Джерико закончил свою занудную речь. На мгновение в воздухе повисла тяжелая тишина, а затем — БУМ. Маленькая зеленая ракета устремилась в небо и взорвалась. Для нормисов это было скромное вступление. Для Уэнсдей — сокрушительный физический удар. Она не просто моргнула; всё её тело вздрогнуло, плечи взлетели к самому подбородку. Уши намертво прижались к голове, сплющившись так сильно, словно собирались слиться с черепом. — Уилла? — прошептала Энид, и её рука тут же зависла над спиной Уэнсдей. — Это был всего лишь маленький. Зрачки Уэнсдей были расширены на весь глаз. — Я... функционирую, — процедила она сквозь стиснутые зубы, хотя её руки сжались в кулаки до побелевших костяшек. И тут началось настоящее шоу. Целая серия залпов устремилась в атмосферу, взрываясь в ритмичной, сотрясающей кости последовательности. КРЭК-БУМ. КРЭК-БУМ. Каждый взрыв посылал мощную ударную волну через обостренную нервную систему Уэнсдей. Звук не просто бил по ушам; она ощущала его в зубах, в костном мозге и в чувствительном основании своего хвоста. Мир превратился в хаотичный кошмар из пульсирующего света и оглушительного грома. Уэнсдей начал трясти — не легкой дрожью, а крупной, системной дрожью по всему телу. Её легкие словно превратились в камень. Она попыталась сделать вдох, но воздух казался слишком густым, слишком громким и слишком горячим. Туумп-туумп-свист-БАХ. Огромный золотой искристый снаряд взорвался прямо над головой, и этот звук отозвался от окружающих холмов, словно залп тысячи орудий. Уэнсдей сломалась. Гордость, удерживавшая её в вертикальном положении, мгновенно испарилась, уступив место первобытному, дикому ужасу, которого она никогда прежде не испытывала. Она издала приглушенный, отчаянный звук — нечто среднее между хрипом и рыданием — и съежилась. Она начала гипервентилировать, её грудь вздымалась рваными, частыми толчками. Она вцепилась пальцами в собственное горло, так как её разум был абсолютно убежден, что грохот физически душит её. — Уэнсдей! Посмотри на меня! Дыши вместе со мной! — закричала Энид, чьи собственные волчьи чувства вопили от паники её пары. Но Уэнсдей её не слышала. Она находилась в эпицентре полного сенсорного коллапса. Мир вокруг требовал слишком многого — слишком яркий, слишком громкий, слишком близкий. Врожденный рефлекс «бей или беги» перехватил управление, и она выбрала побег. Она рванулась вперед, её когти выдвинулись, готовые разорвать в клочья всё на своем пути, лишь бы добраться до тишины. — С дороги! — попыталась закричать она, но получился лишь хриплый хрип. Она вслепую бросилась в толпу, занеся когти и собираясь прорубать себе путь наружу. — Уэнсдей, нет! — Энид перехватила запястья Уэнсдей, прижимая их к телу. Уэнсдей отчаянно забилась в её руках, демонстрируя силу, которая удивила даже Энид. Её глаза были затуманены абсолютной, чистейшей паникой, и она озиралась по сторонам, точно загнанный в ловушку зверь. Каждый раз, когда взрывался очередной залп, она вздымалась так сильно, словно её били хлыстом. — Я держу тебя, я держу тебя, — рявкнула Энид, понимая, что толпа начинает оборачиваться, а Уэнсдей находится в секунде от того, чтобы серьезно покалечить кого-то — или саму себя. Одним плавным движением Энид подхватила Уэнсдей на руки, подняв её крепким захватом. Уэнсдей даже не пыталась сопротивляться; она мгновенно вцепилась в шею Энид, обхватив её руками с такой удушающей силой, что Энид пришлось закашляться, чтобы поймать ртом воздух. Уэнсдей зарылась лицом в плечо Энид, а её хвост намертво обвился вокруг талии блондинки, точно жгут. — Пропустите! Дорогу! Чрезвычайная ситуация! — кричала Энид, плечами пробивая стену из нормисов. Она не останавливала бег до тех пор, пока огни фестиваля не превратились в тусклое зарево, а взрывы — в приглушенные хлопки где-то на периферии. Она мчалась в самую глубь леса, пока прохладный, влажный воздух деревьев наконец не поглотил весь этот шум. Возле раскидистого древнего дуба Энид наконец сбавила шаг. Она опустилась прямо на землю у основания ствола, по-прежнему бережно удерживая Уэнсдей на коленях. Уэнсдей продолжала мелко вибрировать, её дыхание вырывалось рваными, пугающими хрипами. — Всё хорошо, Уилла. Ты в лесу. Только мы вдвоем. Только деревья и совы, — нежно шептала Энид, и её голос звучал как мягкая, убаюкивающая мелодия. Она спрятала голову Уэнсдей под свой подбородок, закрывая её уши собственным телом. Её руки принялись совершать медленные, ритмичные круговые движения по спине Уэнсдей, а затем поднялись к основанию этих бархатистых ушек. Она гладила их сначала мягко, затем увереннее — именно так, как, она знала, Уэнсдей обожала больше всего. — Я держу тебя, моя темная девочка. Я здесь. Больше никакого шума. Только я, — ласково ворковала Энид, осыпая лоб Уэнсдей крошечными, мягкими поцелуями. Минуты перетекали в часы. Постепенно паническая гипервентиляция начала сходить на нет. Хватка Уэнсдей на шее Энид ослабла ровно настолько, чтобы блондинка могла дышать в полную силу. Дрожь утихла, превратившись в редкие отголоски спазмов. Наконец, крошечный, надломленный звук сорвался с губ Уэнсдей — тихое «мррп», которое было скорее мольбой об утешении, нежели приветствием. — Вот так, — прошептала Энид, ни на секунду не прекращая свои успокаивающие движения пальцами. — Дыши ради меня, Уилла. Низкий, тектонический рокот зародился глубоко в груди Уэнсдей. Поначалу он был слабым, прерываясь каждые несколько секунд, но по мере того, как Энид продолжала нашептывать ей ласковые слова — говоря ей о том, какая она храбрая, как сильно она её любит, как она прекрасна, даже когда ей страшно, — мурлыканье крепло и выравнивалось. Уэнсдей зашевелилась, пряча лицо в изгибе шеи Энид, впитывая аромат её цитрусовых духов и древесного дыма. — Я... я ненавижу фейерверки, — прохрипела Уэнсдей, её голос был едва различим. — Знаю, маленькая моя. Знаю, — отозвалась Энид, прижимая её к себе еще крепче. — В следующем году мы останемся в комнате и построим крепость из одеял. Обещаю. Хвост Уэнсдей, до этого одеревеневший от ужаса, совершил короткий, усталый взмах и уютно устроился на коленях Энид. Они сидели так в лесной тишине — два изгоя, крепко держащиеся друг за друга, а далекие фейерверки были полностью забыты на фоне чего-то куда более громкого: мерного, пульсирующего ритма их бьющихся в унисон сердец. --- Лес окутала густая, утешительная тишина, нарушаемая лишь далекими, глухими отголосками праздничного финала. Воздух пах хвоей и сырой землей — долгожданное спасение от серного смрада городской площади Джерико. Уэнсдей оставалась прижатой к груди Энид еще несколько минут, пока её дыхание окончательно не синхронизировалось с неспешным шелестом ветра в кронах деревьев. Её уши, хотя и оставались чувствительными, расслабились и больше не прижимались к голове, изредка подергиваясь на крик далекой неясыти. — Уилла? — прошептала Энид, и её голос был едва громче вздоха. — Как думаешь, ты готова вернуться в «Невермор»? Мы можем пойти длинным путем через тени. Никаких толп. Никакого шума. Уэнсдей ответила коротким, жестким кивком в плечо Энид. Она медленно села, хотя её движения были несвойственно вялыми, словно её конечности налились свинцом после резкого падения уровня адреналина. Энид поднялась первой, протягивая руку, чтобы помочь Уэнсдей встать. Как только Уэнсдей уверенно зафиксировала равновесие, Энид инстинктивно начала убирать свою ладонь. Она знала личные границы Уэнсдей лучше, чем кто-либо другой; обычно после минут уязвимости Уэнсдей стремительно возвращалась в свою ледяную, неприкосновенную раковину, дабы восстановить уязвленное достоинство. Энид решила, что её девушке необходимо пространство, чтобы перевести дух — чтобы вернуться в замок той самой грозной, независимой Аддамс, которую знал весь мир. Но как только пальцы Энид начали ускользать, резкое, внезапное давление сковало её ладонь. Уэнсдей перехватила руку Энид с отчаянной, железной хваткой. Она не произнесла ни слова, и её лицо было обращено в сторону темной полосы деревьев, но уши были слегка наклонены назад, к Энид, а хвост совершил короткое, паническое подергивание. Когда Уэнсдей наконец подняла взгляд, её глаза по-прежнему оставались огромными, скрывая немую, умоляющую уязвимость, от которой у Энид защемило в груди. «Не отпускай», — говорил этот взгляд. — «Только не сейчас». — Я держу тебя, — тихо шепнула Энид, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони Уэнсдей. Она перехватила руку удобнее, крепко переплетая их пальцы. Уэнсдей шумно выдохнула, словно до этого сдерживала дыхание. Её хвост потянулся вперед, робко обвиваясь вокруг предплечья Энид, намертво связывая их вместе. Они начали путь обратно к школе в полной тишине. Лунный свет пробивался сквозь листву, отбрасывая серебряные блики на темную форму Уэнсдей. Каждые несколько минут Уэнсдей сжимала ладонь Энид, словно проверяя, на месте ли она, и Энид неизменно отвечала ей крепким нажатием каждый божий раз. Когда готические башни «Невермора» наконец выросли на горизонте, шаг Уэнсдей замедлился. Она посмотрела на их соединенные руки, и её уши издали мягкий, довольный взмах. — Энид, — негромко позвала Уэнсдей, и её голос вернул свой привычный низкий, бархатистый окрас. — Да, Уилла? — Эта... грудная вибрация, — начала Уэнсдей, и её хвост сжал руку Энид чуть сильнее. — Она до сих пор не прекратилась. Я обнаружила, что не способна её остановить. Энид улыбнулась — широкой, теплой улыбкой, которая словно осветила темную тропу. — Всё в порядке. Это просто означает, что ты в безопасности. Твое тело знает, что я рядом. Уэнсдей не стала спорить. Она лишь на мгновение прислонилась головой к плечу Энид, когда они пересекали порог школьных ворот, а её мурлыканье оставалось ровным, скрытым гулом в тишине ночи. --- Путь по безмолвным коридорам «Невермора» прошел как в тумане из теней и мерного шарканья их ботинок. К тому времени, как они достигли спасительного Офелия-Холла, адреналиновый кризис накрыл Уэнсдей с силой цунами. Она двигалась с тяжелой, раскоординированной летаргией, её уши поникли, а хвост слегка волочился по половицам. Энид сразу повлекла её к кровати, помогая присесть на край. — Уилла? Ты буквально засыпаешь на ходу. Хочешь ванну, чтобы смыть копоть и весь этот стресс? Уэнсдей просто кивнула, один раз качнув головой. Её глаза были полуприкрыты, а привычное острое пламя в них сменилось мягкой, туманной дымкой. Энид поспешила в ванную комнату, включив воду идеальной, дышащей паром температуры и добавив немного лавандовой соли, которую Уэнсдей, по её собственным заявлениям, «способна терпеть». Когда она вернулась, Уэнсдей слегка завалилась набок, уткнувшись подбородком в грудь и крепко уснув. — Эй, сонная мрачная кошечка, — прошептала Энид, мягко встряхнув её за плечо. Глаза Уэнсдей приоткрылись. Она не проронила ни слова, но когда поднялась на ноги, то протянула руку и ухватилась за рукав свитера Энид, утягивая её за собой в ванную. Энид не протестовала; она лишь улыбнулась, позволяя вести себя, точно лодка, привязанная к дрейфующему буксиру. В наполненной паром комнате Уэнсдей принялась раздеваться медленными, неуклюжими пальцами. Несмотря на то, что они были вместе уже несколько месяцев, у Энид перехватило дыхание. С добавлением гладкого черного хвоста и подергивающихся бархатных ушек Уэнсдей выглядела неземной — словно существо, сошедшее со страниц древней темной сказки. Она оставалась величественной даже в своей крайней степени истощения. Уэнсдей шагнула в воду с тихим вздохом, погружаясь до тех пор, пока мыльная пена не достигла её подбородка. Она посмотрела на Энид снизу вверх, и её темные глаза, отражающие мерцание свечей, были огромными и выжидающими. — Ты... ты хочешь, чтобы я залезла к тебе? — спросила Энид, и её сердце сделало радостный кульбит. Уэнсдей ответила едва заметным, единичным кивком. Энид не нужно было просить дважды. Она быстро скинула свою одежду и окинула взглядом ванну. Это была стандартная модель на львиных лапах — не то чтобы рассчитанная на двоих, — но Энид умела находить решения. Она забралась внутрь и села, подогнув колени, прижавшись спиной к прохладному фарфору борта, а затем развела ноги в стороны. После этого она аккуратно увлекла Уэнсдей сесть между ними. Посадка получилась тесной, но идеальной. Спина Уэнсдей была плотно прижата к груди Энид, а её голова покоилась ровно под подбородком блондинки. Контакт был мгновенным и тотальным. Практически в ту же секунду глубокое, резонирующее мурлыканье завибрировало по позвоночнику Уэнсдей, отдаваясь эхом в грудной клетке самой Энид. — Ты прям как маленький моторчик, — ласково поддразнила Энид, беря губку, чтобы нежно омыть плечи Уэнсдей. Уэнсдей то проваливалась в забытье, то возвращалась к реальности, а её хвост периодически нарушал гладь воды, чтобы оставить на лодыжке Энид влажное, скользящее сжатие. Она была настолько податливой, настолько безраздельно доверяющей себя рукам Энид, что у блондинки грудь щемило от острой, защитной волны тепла. В конце концов, когда пузыри пены начали таять, а вода стала едва теплой, Энид аккуратно поднялась, увлекая Уэнсдей за собой. Она завернула её в пушистое, огромное полотенце, промокая влагу с той нежностью, которую обычно берегут для хрупкого стекла. Она усадила Уэнсдей на закрытую крышку унитаза — где Уэнсдей тут же снова принялась клевать носом, — пока сама Энид быстро обтиралась насухо. Энид полезла в свой комод и извлекла одну из собственных футболок — массивную, мягкую черную вещь с ярким фиолетовым сердечком на груди. Она натянула её через голову Уэнсдей. Футболка свисала до середины бедра брюнетки, а фиолетовое сердце выглядело абсурдно жизнерадостным на фоне бледной кожи Уэнсдей. Без лишних слов Энид подхватила Уэнсдей на руки манером невесты. Голова Уэнсдей тут же упала на плечо Энид, а её мурлыканье не прекращалось ни на секунду. Энид перенесла её на кровать Уэнсдей, бережно укрыв тяжелым черным одеялом, после чего скользнула внутрь следом. Как только Энид устроилась рядом, Уэнсдей уткнулась носом в изгиб её шеи, прижимаясь прохладной кожей. Мурлыканье стояло ровным, ритмичным гулом, который, казалось, заполнял всю комнату. Энид протянула руку, её пальцы вновь отыскали чувствительные зоны за ушами Уэнсдей, почесывая их в медленном, гипнотическом темпе. Когда дыхание Уэнсдей наконец выровнялось, перейдя в глубокие, мерные вздохи сна, Энид еще несколько минут бодрствовала, созерцая её. «Я бы повторила это тысячу раз подряд», — подумала Энид, ощущая прилив столь интенсивной любви, что ей показалось, будто она сейчас взорвется. — «Толпы, шум, паника - я готова нести её сквозь всё это вечно». Она смотрела на крошечные черные ушки, подергивающиеся во сне, и на то, как ладонь Уэнсдей по-прежнему крепко сжимала ткань её пижамной кофты. Было совершенно неважно, оставалась ли Уэнсдей самой смертоносной девушкой в Неверморе или превращалась в ласковую, мурлыкающую кошечку; для Энид она была просто её парой. Её домом. Запечатлев последний поцелуй на макушке Уэнсдей, Энид закрыла глаза, засыпая под самый прекрасный звук, который ей когда-либо доводилось слышать: стук сердца её девочки, подкрепленный мерным, убаюкивающим гулом довольного мурлыканья.