Температура тела

Оксфорд, конец ноября 1871 года. Колледж Крайст-Чёрч.

      Джеймс Мориарти никогда не считал себя человеком, способным на благодарность. Благодарность — это долговая расписка, которую предъявляют к оплате в самый неподходящий момент. Гораздо безопаснее, чтобы все вокруг были тебе должны, а не наоборот.       Однако когда декан Бодли собственноручно вручил ему уведомление о восстановлении гранта с формулировкой «за выдающийся вклад в расследование обстоятельств, имеющих значение для академической чести колледжа», Джеймс испытал нечто, подозрительно напоминавшее удовлетворение. — Совет попечителей счёл ваши прошлые разногласия с администрацией… недоразумением, — проворковал декан, поправляя очки на переносице. — Мы надеемся, мистер Мориарти, что теперь вы сосредоточитесь на академических успехах.       Джеймс изогнул бровь, принимая плотный конверт с сургучной печатью. Ему хотелось сказать что-нибудь едкое — например, что «недоразумением» они назвали его публичное разоблачение коррупционной схемы закупок, которая тянулась от столовой до библиотечного фонда. Но он промолчал. Не потому, что испытывал почтение к сединам Бодли, а потому, что в дверях деканата его уже ждал Шерлок Холмс, прислонившийся к косяку с видом человека, который присутствует здесь лишь по чистой случайности и большому одолжению. — Поздравляю, — сказал Шерлок, когда они вышли в гулкий каменный коридор. — Твоё финансовое благополучие спасло меня от необходимости слушать твои жалобы на несправедливость мира ещё четыре семестра. — Ты здесь ни при чём, — машинально отозвался Джеймс, хотя оба знали, что это не совсем правда. Без поддержки Холмса, без их совместного «раскрытия» (как это назвала университетская газета) дела о махинациях с грантами, Мориарти так и остался бы вечным диссидентом, которого душат бюрократы. — Я всего лишь предоставил факты. — Шерлок сунул руки в карманы пальто. — Ты же знаешь, я не выношу нелогичности. Когда некомпетентность пытается маскироваться под должностные полномочия, у меня возникает аллергия. — И ты решил проявить гражданскую сознательность? — Я решил, что если ты потеряешь грант, то начнёшь подрабатывать репетиторством, и твои клиенты будут вечно торчать в нашей гостиной. А мне, как ты знаешь, для экспериментов нужна тишина.       Джеймс усмехнулся. В этом было всё Холмс: его «гражданская позиция» всегда оборачивалась эгоистичным удобством. И всё же внутри разливалось тепло — Джеймс предпочитал называть его «здоровым кровообращением после прогулки». Он поймал себя на том, что слишком долго смотрит на шею Шерлока — туда, где под тонкой кожей билась голубая жилка, — и поспешно отвёл взгляд. В груди заныло что-то липкое, неопределённое, похожее на предчувствие. Джеймс мысленно одёрнул себя: они соперники, оппоненты, два хищника, вынужденные делить одну территорию. Не более того.       В тот вечер они отметили возвращение гранта — каждый на свой лад. Шерлок заперся в своей комнате и до полуночи корпел над записями по химии, время от времени выбегая в общую лабораторию, чтобы проверить какую-то реакцию. Джеймс купил бутылку портвейна и сидел у окна, глядя на заснеженный двор, и впервые за долгое время позволил себе не планировать будущее.

***

      Этот ноябрь вообще выдался странным. После того как их дуэт — «Холмс и Мориарти», как окрестили их в студенческой газете — получил официальную благодарность от университета за содействие в расследовании (формулировка была туманной, но все знали, о чём речь), к ним начали относиться… иначе.       Для Шерлока это было особенно заметно. Ещё три месяца назад он был всего лишь уборщиком в колледже — парнем без гроша в кармане, которого старший брат вытащил из тюрьмы и пристроил сюда, чтобы держать подальше от неприятностей. Шерлок мыл полы, носил уголь, чистил подсвечники и при этом умудрялся ходить на лекции, прячась на задних рядах, пока профессора не замечали его. Его переход в студенты стал возможен только после того, как он вместе с Джеймсом распутал историю с поддельным завещанием и коррупцией среди попечителей — университет не мог больше игнорировать человека, который дважды за месяц выставил дураками весь академический совет.       Теперь Шерлок числился вольнослушателем, и хотя его манжеты всё ещё были заношены, а в гардеробе не было и половины того, что полагалось джентльмену, он держался с таким видом, будто всегда здесь был хозяином.       Преподаватели, которые прежде смотрели на Джеймса с подозрением, а на Шерлока — со смесью раздражения и снисходительного любопытства, теперь словно бы побаивались их обоих. Лекции превращались в дуэли. Самые смелые профессора пробовали задавать каверзные вопросы, проверяя, насколько глубоко простирается их эрудиция. Самые трусливые — предпочитали не встречаться с ними взглядом. — Вы уверены, мистер Холмс, что двадцатая глава «Левиафана» не содержит противоречий с вашим утверждением о природе общественного договора? — спросил как-то раз седовласый профессор политической философии, явно надеясь загнать Шерлока в угол.       Шерлок, не поднимая головы от конспекта, который он рисовал на полях (Джеймс краем глаза разглядел химические формулы), ответил: — Противоречия нет, если рассматривать двадцатую главу не как трактат о суверенитете, а как намёк Гоббса на его собственные финансовые затруднения. Пункт о «праве подданных на неподчинение в случае угрозы жизни» он включил ровно после того, как его посадили в долговую тюрьму. Что, впрочем, не отменяет того факта, что в вашей трактовке, сэр, вы путаете «causa finalis» с «causa efficiens», что для философа XVII века непростительно.       Профессор покраснел и больше не задавал вопросов до конца семенара.       Джеймс, сидевший в двух рядах позади, прикрыл глаза, скрывая улыбку. Он ненавидел признаваться даже себе, но Шерлок в такие моменты был… прекрасен. Не внешностью — хотя спорить, Холмса нельзя было назвать неприятным, — а той абсолютной, почти хищной уверенностью, с которой он расправлялся с чужими аргументами. В этом парне, ещё недавно мывшем полы в этой самой аудитории, чувствовалась порода, которую не могли скрыть ни потёртые манжеты, ни слишком короткие брюки.       Позже, на выходе, Джеймс поравнялся с ним. — Ты мог бы сказать проще: «Профессор, вы ошибаетесь». — Зачем? — Шерлок взглянул на него с искренним недоумением. — Если я скажу «вы ошибаетесь», ему нечего будет анализировать. А так я дал ему пищу для размышлений на неделю вперёд. Возможно, он даже перечитает Гоббса и исправит лекцию к следующему курсу. — Ты полагаешь, ему не обидно? — Обида — иррациональна. Если мои слова помогут ему стать лучше, обида — непозволительная роскошь.       Джеймс хмыкнул. В этом они были абсолютно разными: Шерлок искренне не замечал социальных последствий своих действий, Джеймс — видел их слишком хорошо и просчитывал на двадцать ходов вперёд. И всё же их странный союз работал. Джеймс прикрывал тыл — усмирял оскорблённых коллег, находил компромиссы, когда Холмс заходил слишком далеко. Шерлок взамен давал то, чего Мориарти никогда бы не достиг в одиночку: признание. Признание, которое пахло не политическими интригами, а чистой, почти детской радостью от разгаданной загадки.

***

      В последнюю неделю перед праздничной сессией Оксфорд опустел наполовину. Те, кто мог себе позволить, уехали к семьям; остальные готовились к долгому уикенду, который в народе называли «пьяной неделей» — традиционные гуляния перед Рождеством, когда экзамены сданы, лекции отменены, а дисциплина падает до нуля.       Джеймс остался. Не потому, что ему некуда было ехать — семья Мориарти держалась на почтительном расстоянии, и он предпочитал это расстояние сохранять. Просто в колледже было удобно работать: библиотека пустовала, лаборатории стояли открытыми, а тишина позволяла сосредоточиться.       Шерлок, к его удивлению, тоже никуда не собирался. — Твой брат в Лондоне, — заметил Джеймс как-то за завтраком. — Мать, насколько я знаю, ждёт тебя к сочельнику. — Майкрофт занят, — Шерлок ковырял вилкой яичницу, не проявляя к ней никакого гастрономического интереса. — Он будет решать проблемы империи, которые я считаю скучными. А мать… — он помолчал, — мать слишком остро реагирует на мои замечания о её новом увлечении спиритизмом. Мы договорились, что я приеду ровно на два дня, чтобы не доводить дело до скандала. — А до этого? — А до этого у меня есть ты, — Шерлок произнёс это так, словно констатировал погоду за окном. — Ты достаточно умен, чтобы не задавать лишних вопросов, и достаточно ленив, чтобы не пытаться меня развлекать. Идеальный компаньон.       Джеймс почувствовал, как что-то ёкает внутри. Он на секунду задержал дыхание, ощутив кисловатый привкус во рту — так бывало, когда правда оказывалась слишком близко. «Идеальный компаньон» — звучало как приговор, как цепь, которую он сам себе выбрал. Он подавил это чувство, как всегда — иронией. — Твоя похвальная прямота, Холмс, способна растопить сердце даже ледяной статуи. — Если бы я хотел растапливать статуи, я бы занялся кулинарией.

***

      Первые дни «пьяной недели» прошли в том напряжённо-весёлом ритме, который они установили ещё в начале знакомства: споры до хрипоты, совместные походы в лабораторию, где Шерлок экспериментировал с каким-то особо едким реактивом, а Джеймс раскладывал шахматные партии Морфи на доске, попивая портвейн.       Они даже умудрились ввязаться в детективную историю — пропажа редкого издания из закрытого фонда библиотеки, которая была раскрыта ими за три часа, к восторгу дежурного библиотекаря и ужасу похитителя, оказавшегося третьекурсником-историком. — Абсолютно неоригинально, — ворчал Шерлок, пока они шли обратно по тёмной аллее. — Спрятать книгу в мусорном баке за столовой. Такое ощущение, что преступный мир деградирует. — Или ты просто завысил планку, — заметил Джеймс. — Не каждый способен организовать ограбление века в перерыве между семинарами. — Ты защищаешь вора? — Я защищаю право на любительский подход. Не всем дано быть гениями.       Шерлок фыркнул, но, кажется, принял это как комплимент.       В тот вечер они засиделись допоздна в гостиной, и Джеймс впервые обратил внимание, что Шерлок несколько раз кашлянул — сухо, натужно, прикрывая рот ладонью. Но когда Джеймс спросил, не простудился ли он, Холмс лишь отмахнулся: «Пыль в лаборатории, ничего серьёзного». И Джеймс поверил — или сделал вид, что поверил, потому что ему было удобно не замечать тревожных сигналов.       На четвёртый день праздников небо затянуло тяжёлыми тучами, и колледж накрыло ледяным дождём. Большинство оставшихся студентов засели по своим комнатам, и коридоры опустели настолько, что даже эхо шагов казалось неприличным. Джеймс проснулся в семь утра, как всегда, и, приведя себя в порядок, отправился в общую гостиную, где они с Шерлоком обычно завтракали. Он ожидал застать Холмса уже сидящим с чашкой крепкого чая и газетой — или, что случалось чаще, с каким-нибудь томиком по токсикологии, который он пролистывал с той же скоростью, с какой другие читают бульварные романы.       Но гостиная была пуста.       Джеймс пожал плечами. Шерлок иногда засиживался допоздна за экспериментами и просыпал утро. Он налил себе кофе, взял с подноса подсохший тост и углубился в свои записи.       Прошёл час. Два.       К десяти утра Джеймс начал испытывать лёгкое беспокойство. Шерлок не был любителем валяться в постели. Его режим, хаотичный для постороннего глаза, подчинялся своей странной логике: если он не появлялся к завтраку, значит, либо эксперимент затянулся, либо он нашёл что-то более интересное, чем еда.       Джеймс поднялся на второй этаж, к комнате Шерлока. Дверь была приоткрыта — признак того, что Холмс либо уже вышел, либо не считает нужным запираться (последнее означало, что он в ясном уме и не планирует взрывать ничего, что могло бы привлечь внимание). — Холмс? — Джеймс постучал костяшками и толкнул дверь.       Комната выглядела обычно: разбросанные по столу бумаги, поношенный сюртук, висящий на спинке стула, смятое одеяло на кровати. Но самого Шерлока не было.       Джеймс шагнул внутрь и невольно втянул носом воздух. В комнате пахло затхлостью, несвежим бельём — и ещё чем-то сладковато-приторным, что он не сразу распознал. Потом понял: испарина. Так пахнет тело, когда оно борется с жаром. Он нахмурился. Обошёл гостиную, заглянул в маленькую кухоньку, потом — на минуту — даже в лабораторию, где пахло кислотой и стояла тишина.       Шерлок словно испарился. — Странно, — пробормотал Джеймс себе под нос. Он уже начал прокручивать варианты: мог уйти в город, мог засесть в библиотеке, несмотря на праздники, мог… Он оборвал себя. Не стоило превращать отсутствие соседа в заговор.       Но в груди засело липкое, холодное беспокойство, которого он не мог отогнать. Он представил Шерлока — бледного, осунувшегося, дрожащего где-то под дождём, — и эта картина въелась в сознание, как заноза.       Он вернулся в гостиную и сел за стол, пытаясь сосредоточиться на статье по теории игр. Но цифры расплывались, а мысли то и дело возвращались к пустой комнате этажом выше.       Около полудня дверь гостиной скрипнула.       Джеймс поднял голову. Шерлок вошёл — и Джеймсу потребовалась вся его выучка, чтобы не выдать удивления. Потому что первое, что ударило в нос, был тот же сладковатый, больничный запах — только теперь он смешивался с сыростью мокрого пальто и холодом улицы.       Холмс выглядел… обычно. То есть, если смотреть мельком, ничто не выдавало неладного. Та же длинная фигура, запахнутая в серый халат поверх рубашки, те же острые скулы, растрёпанные после сна тёмные кудри. Но Джеймс смотрел не мельком. Он смотрел так, как привык смотреть на вещи, которые нужно разобрать на составляющие. И сейчас он собирал Шерлока по кусочкам, как улику, и каждая деталь кричала о том, что он пропустил что-то важное.       Первое: Шерлок вошёл и не сказал ни слова. Ни «доброе утро», ни «где мой чай», ни даже обычного язвительного замечания о том, что Джеймс занял его любимое кресло. Он прошёл к столу бесшумно, как тень, и Джеймс заметил, что его плечи опущены, а голова слегка наклонена — поза, которую Шерлок Холмс позволял себе только в минуты глубочайшей усталости.       Второе: он не пошёл к чайнику. Вместо этого он сел напротив Джеймса, опустился в кресло с осторожностью человека, который боится, что голова начнёт кружиться. Его руки легли на подлокотники, и Джеймс увидел, как побелели костяшки — он сжимал их, чтобы скрыть дрожь.       Третье: его пальцы, лежавшие на подлокотнике, слегка дрожали. Едва заметно, но для Джеймса, который привык фиксировать каждое микродвижение оппонента в шахматах, это было как сигнальная ракета. И ещё: на левом виске пульсировала тонкая голубая жилка — верный признак головной боли, а кожа под глазами отливала зеленоватым, как у трупа.       Четвёртое: он тяжело дышал, даже сидя неподвижно. Джеймс насчитал двадцать три вдоха за минуту — слишком часто для спокойного состояния. И на лбу, несмотря на прохладу в комнате, выступила испарина, мелкими каплями стекающая к вискам. — Ты где пропадал? — спросил Джеймс, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.       Шерлок моргнул, словно вопрос застал его врасплох. Джеймс заметил, что моргает он чаще обычного, и веки словно тяжелеют. — Гулял, — ответил Шерлок. Голос звучал глухо, с непривычной хрипотцой. Будто он дышал не воздухом, а стеклом. — В дождь? — Я люблю дождь.       Это было правдой — Шерлок действительно предпочитал пасмурную погоду, утверждая, что солнце мешает сосредоточиться. Но сейчас эта правда прозвучала как заученная фраза, лишённая обычной живости.       Джеймс откинулся на спинку стула, делая вид, что возвращается к своим записям. На самом деле он наблюдал. С каждой секундой он замечал всё новые детали: как Шерлок сглатывает, будто в горле стоит ком; как его пальцы теребят край рукава; как он несколько раз проводит языком по сухим, потрескавшимся губам.       Шерлок не взял газету, не открыл книгу, не потянулся к лабораторному журналу. Он сидел неподвижно, уставившись в одну точку на столешнице. Его дыхание было слишком поверхностным и частым — Джеймс насчитал двадцать три вдоха за минуту, когда спокойное дыхание не должно превышать шестнадцати.       «Не выспался, — сказал себе Джеймс. — Или переработал в лаборатории».       Он почти убедил себя в этом, когда Шерлок потянулся к чайнику. Его рука дрогнула, когда он наливал кипяток в чашку, и несколько капель пролилось на скатерть. Холмс не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Джеймс видел, как его пальцы сжались на ручке с такой силой, что побелели суставы, — он боролся с дрожью, но проигрывал. — Ты завтракал? — спросил Джеймс. — Не хочется. — Ты всегда хочешь есть. Вернее, ты всегда ешь, потому что без еды мозг не работает. — Сегодня исключение.       Джеймс хотел съязвить что-то про «исключения, подтверждающие правила», но осекся. Шерлок поднёс чашку к губам, сделал глоток — и скривился. Чай был слишком горячий? Или слишком крепкий? Обычно Холмс не обращал внимания на такие детали. Но сейчас он смотрел на кружку так, будто это была чаша с ядом, и всё равно пил, заставляя себя, — и Джеймс заметил, как его кадык дёргается при каждом глотке, как он сглатывает с видимым усилием. — Слушай, — Джеймс отложил ручку и придвинулся ближе, стараясь придать лицу выражение праздного любопытства, — вчера вечером ты говорил что-то про новые данные по алкалоидам. Нашёл что-нибудь интересное?       Вопрос был ловушкой. Шерлок вчера ничего не говорил про алкалоиды — они весь вечер спорили о природе вероятности в квантовой механике. Но если Холмс в своей обычной форме, он мгновенно уловит подвох, поправит, развернёт дискуссию.       Шерлок помолчал, словно перебирая в памяти вчерашний вечер. Джеймс видел, как его зрачок медленно сузился, пытаясь сфокусироваться, — слишком тяжело, слишком вязко, будто мысли пробивались сквозь туман. — Да, — сказал он наконец. — Некоторые результаты… любопытны. Он не уточнил, какие. Не поправил. Не включился в игру.       Джеймс почувствовал, как под ложечкой засосало холодком. Это было неправильно. Всё это было неправильно, как сломанный часовой механизм, где одна шестерёнка соскочила и теперь весь механизм выдаёт бессмысленный хруст вместо точного хода.       «С ним что-то не так», — подумал Джеймс. И тут же одёрнул себя: не ищи болезнь там, где может быть просто плохое настроение. Шерлок имел право быть усталым, раздражительным, необщительным. У него было право на человеческие слабости.       Но ведь Шерлок не был обычным человеком. По крайней мере, не в том смысле, в котором этот термин применим к большинству его знакомых. Джеймс вспомнил, как несколько недель назад Холмс получил удар ножом в плечо во время одной из их «прогулок» (как они деликатно называли самостоятельные расследования). Он обработал рану йодом, наложил швы себе сам, отказываясь от помощи, и на следующее утро читал лекции по химии так, будто ничего не случилось. Джеймс тогда испытал смесь восхищения и раздражения: этот человек словно был сделан из стали и табачного дыма.       И теперь эта сталь давала трещину? Не может быть. — Холмс, — Джеймс решил зайти с другой стороны. — Ты сегодня какой-то… тихий. — Я всегда тихий, когда мне нечего сказать. — Неправда. Ты всегда находишь что сказать, даже если это «ваш галстук не сочетается с цветом глаз».       Шерлок поднял на него взгляд. И Джеймс на мгновение увидел то, что обычно скрывалось за насмешливым прищуром: пустоту. Не ту пустоту, которая бывает от скуки или пресыщения, а ту, которая возникает, когда человек слишком долго борется с болью или слабостью, чтобы поддерживать привычную маску. В глубине его глаз промелькнула тень — почти испуг. Всего на секунду, и Джеймс готов был поклясться, что ему показалось. Шерлок Холмс не пугается. Шерлок Холмс сам пугает всех вокруг.       Но длилось это лишь секунду. Шерлок снова опустил глаза, и его лицо приняло обычное выражение брезгливого превосходства. — Если тебе так нужна беседа, Мориарти, найди себе кого-нибудь попроще. Я не намерен развлекать тебя только потому, что у тебя нет других собеседников.       Обычно такая грубость задела бы Джеймса, заставила бы ответить колкостью. Сейчас же он почувствовал только подтверждение своей тревоге: Шерлок защищался. Он говорил резкости не потому, что хотел обидеть, а потому, что не хотел, чтобы его разглядывали. — Как скажешь, — Джеймс пожал плечами и снова взялся за свои записи. Но уголком глаза он продолжал наблюдать.       Шерлок больше не притрагивался к чаю. Он сидел, неестественно выпрямив спину, как будто сутулость могла его выдать. Его пальцы, лежавшие на коленях, временами сжимались в кулаки — Джеймс видел, как побелели костяшки. Дыхание оставалось частым, и на лбу выступила едва заметная испарина, хотя в гостиной было прохладно.       «Это может быть что угодно, — убеждал себя Джеймс. — Недосып, лёгкая простуда, пищевое отравление. Он сам разберётся. Шерлок всегда разбирается».       Но внутренний голос, тот самый, который помогал ему выигрывать в покер и просчитывать ходы противника за шахматной доской, настойчиво шептал: «Ты видел, как он вошёл. Он шёл медленнее обычного. Он держался за перила, когда поднимался по лестнице. Ты это заметил, но не придал значения. Придай теперь».       «И потом, — добавил голос, — посмотри на него. Он же сейчас просто умрёт. Прямо здесь, в этом кресле. И что ты будешь делать? Запишешь в дневнике: «день, когда я позволил самому интересному человеку в Оксфорде сгинуть от глупой болезни, потому что не хотел нарушать его личное пространство»?»       Джеймс заставил себя сосредоточиться на статье. Цифры, формулы, теоремы — привычный мир, где всё подчиняется строгим законам. В этом мире не было места для лихорадочного блеска в глазах, для бледных губ и дрожащих рук.       Прошло ещё полчаса. Шерлок не произнёс ни слова. Он сидел в кресле, постепенно съезжая вниз, и его веки всё чаще опускались, словно он боролся со сном. В какой-то момент его голова резко дёрнулась — он чуть не клюнул носом, но вовремя опомнился. — Иди приляг, — сказал Джеймс, не поднимая головы. Голос прозвучал резче, чем он хотел, и в нём проскользнула нотка, которой он сам испугался: мольба. — Я в порядке. — Ты сейчас упадёшь лицом в стол. — Это моё лицо и мой стол. — И моё терпение, которое ты испытываешь своим упрямством.       Шерлок хотел что-то ответить, но вместо этого судорожно сглотнул. Джеймс заметил, как напряглись мышцы его шеи — верный признак тошноты. Он видел, как кадык Шерлока дёрнулся, и на лбу выступила испарина крупными каплями, стекающими по вискам в волосы. — Холмс. — Я сказал, я в порядке.       Шерлок резко поднялся, толкнув кресло, и направился к двери. Его походка была неровной, но он старался держаться прямо, как солдат на параде. Однако Джеймс видел, что он почти не чувствует ног — они двигались по инерции, а взгляд был устремлён в одну точку, словно Шерлок боялся, что если отведёт глаза от цели, то упадёт.       У порога он задержался, опираясь рукой о косяк, и Джеймс увидел, как побелели его пальцы, вцепившиеся в дерево. — Хватит следить за мной, — бросил Шерлок через плечо. — У меня всё под контролем.       Дверь за ним закрылась с тихим, почти виноватым щелчком.       Джеймс остался сидеть, глядя на пустой стул напротив. На скатерти всё ещё темнело пятно от пролитого чая. Чашка, которую Шерлок так и не допил, остывала на столе, и тонкая плёнка затянула поверхность напитка.       Он медленно поднялся, подошёл к стулу и коснулся пальцами подлокотника. Ткань была влажной — пот. Джеймс поднёс руку к лицу и втянул воздух. Тот самый сладковатый, больничный запах, который он уловил в комнате Шерлока. Теперь он знал его точно: это был запах лихорадки.       «У него температура, — сказал себе Джеймс. — Высокая. Очень высокая. И он это скрывает. Вопрос: почему?»       Он знал почему. Потому что Шерлок Холмс был самым гордым, самым невыносимым, самым упрямым созданием на свете, и скорее позволил бы себе сгореть заживо, чем признать, что его идеальное тело, его выверенный механизм, дал сбой. Потому что признать болезнь — значит признать себя уязвимым, а перед кем? Перед Мориарти, своим вечным соперником, который, как он был уверен, использует любую слабость как оружие.       Он прокрутил в памяти последние дни. Шерлок действительно был активен, почти гиперактивен: споры, эксперименты, бессонные ночи. И если вчера вечером он выглядел усталым, то Джеймс списал это на обычное переутомление. Но сейчас…       Сейчас он понял, что пропустил важные знаки. Тот кашель, который Шерлок пару раз позволил себе вчера вечером, объяснив его пылью в лаборатории. Отказ от ужина («не хочу есть эту безвкусную кашу»). То, как он дышал ртом, когда они шли по коридору. И то, как он несколько раз провёл рукой по лицу, словно отгоняя наваждение, — жест, который Джеймс теперь расшифровал как борьбу с дурнотой.       Джеймс почувствовал, как внутри поднимается раздражение — на Шерлока, который не способен вовремя признать свою уязвимость, на себя, который не обратил внимания раньше. Но раздражение быстро сменилось другим чувством, более сложным. Беспомощностью. Он привык контролировать всё: свои эмоции, свои поступки, ход шахматной партии. Но сейчас он не мог контролировать болезнь, которая пожирала Шерлока изнутри, и это сводило его с ума.       Он представил Шерлока сейчас — наверное, он лежит на кровати, уставившись в потолок, и отказывается признавать, что его тело предаёт его. Гордый, упрямый, гениальный Шерлок Холмс, который выдержал удар ножом и не пикнул, сейчас, возможно, дрожит под одеялом от озноба, но скорее умрёт, чем попросит о помощи. — Идиот, — прошептал Джеймс. Слишком нежно, слишком отчаянно — так, что если бы кто-то услышал, то подумал бы, что он говорит о самом дорогом человеке.       Он встал, убрал со стола и вышел в коридор. У двери Шерлока он замер. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука. Джеймс поднял руку, чтобы постучать, но так и не коснулся дерева.       «Он не хочет, чтобы я видел его слабым. Если я сейчас войду, он закроется ещё сильнее. Лучше подождать».       Но что-то внутри, инстинкт, который Джеймс всегда считал атрофированным, требовал: «Нарушь. Войди. Сейчас. Пока не поздно». Он прислонился лбом к холодной поверхности двери и услышал — за ней было тихо, слишком тихо. Ни кашля, ни движения, ни дыхания. Только звенящая пустота.       Он опустил руку и вернулся в свою комнату, но не мог сосредоточиться ни на чём. Он сидел у окна, глядя на серое небо, и ждал. Ждал, когда Шерлок выйдет снова, или когда в тишине раздастся звук падения, или когда его собственное беспокойство станет невыносимым.       Беспокойство. Он назвал это беспокойством. Джеймс умел лгать всем, кроме себя. Это был страх. Настоящий, животный страх потерять единственного человека, который стоил того, чтобы с ним спорить. Он вспомнил, как Шерлок улыбнулся вчера, когда они раскрыли дело с книгой, — той редкой, искренней улыбкой, которая появлялась на его лице только в моменты триумфа. И Джеймс понял, что готов отдать что угодно, лишь бы увидеть эту улыбку ещё раз.       Прошло несколько часов. Дождь прекратился, и на землю опустились ранние декабрьские сумерки.       Джеймс уже начал подумывать о том, чтобы нарушить обещание и всё-таки проведать соседа, когда услышал шаги в коридоре. Медленные, осторожные, с неровным ритмом. Шаги человека, который борется с каждым движением, чьё тело превратилось в тяжёлую ношу.       Он открыл дверь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шерлок спускается по лестнице. На нём было пальто, накинутое поверх домашней одежды, и он явно направлялся к выходу на улицу. — Ты куда? — окликнул Джеймс.       Шерлок обернулся. В полумраке коридора его лицо казалось восковым, а глаза неестественно блестели. Тот самый лихорадочный блеск, который Джеймс видел у людей, чья температура перевалила за опасную отметку — стеклянный, нездоровый, с красными прожилками на белках. — Проветриться, — ответил он. — Душно. — На улице минус два. — Я не заледеню.       Он отвернулся и продолжил спускаться, держась за перила. Джеймс видел, как его рука дрожит, сжимая деревянные балясины. Видел, как он переступает ступеньку за ступенькой, словно идёт по минному полю. Как его плечи опущены, а голова низко наклонена — поза, которую Шерлок Холмс никогда не позволял себе в здравом уме.       На этот раз он не стал слушать доводы рассудка. Рассудок подвёл его. На этот раз он слушал инстинкт — тот самый, который шептал ему, что если он сейчас отпустит Шерлока, то больше никогда его не увидит.

***

      На улице было холодно и сыро. Воздух пах мокрым камнем, прелыми листьями и железом — тем особым запахом, который бывает перед снегопадом. Джеймс натянул пальто на ходу, наступая на лужи, покрытые тонкой коркой льда. Он догнал Шерлока уже за воротами колледжа, на дорожке, ведущей к Ботаническому саду. — Холмс, стой.       Шерлок не остановился. Он шёл, сутулясь, сунув руки в карманы, и его дыхание вырывалось белыми клубами в морозном воздухе. Но эти клубы были слишком частыми — дыхание оставалось поверхностным и учащённым. И он шатался. Едва заметно, но Джеймс видел, как его корпус каждый раз отклоняется влево, а потом он с усилием выпрямляется, будто борется с невидимой силой, тянущей его вниз. — Шерлок! — Джеймс схватил его за рукав.       Холмс резко обернулся, и в его глазах Джеймс увидел нечто, от чего отступил на шаг: там была не просто злость, а настоящая, животная ярость, смешанная с отчаянием. Он не видел перед собой человека. Он видел угрозу, врага, который лезет в его последнее убежище — в его собственную плоть, которая теперь предавала его. — Отстань! — голос Шерлока сорвался на хрип, в нём не было привычной насмешливости, только глухая, иррациональная агрессия. — Ты что, не понимаешь? Я не хочу, чтобы ты видел! Не хочу быть твоим… твоим экспериментом! — Экспериментом? — Джеймс растерялся от такого поворота. Но в следующую секунду он понял. Шерлок был слишком слаб, чтобы мыслить рационально. Он проецировал свой собственный метод на Джеймса: он сам всегда анализировал людей как объекты, и сейчас он был уверен, что и Мориарти поступит так же. И это было трагично — потому что Джеймс никогда не смотрел на него как на препарат. — Ты всегда смотришь. Анализируешь. Раскладываешь по полочкам. И сейчас ты смотришь на меня, как на препарат под микроскопом. «Интересно, что происходит с организмом Холмса в состоянии кризиса? Каковы будут поведенческие реакции?» — передразнил он, и его голос дрогнул. — Я не твоя подопытная крыса, Мориарти! — Я не… — Ты именно это делаешь! — Шерлок рванул рукав из его пальцев. Он хотел отступить, но его нога подкосилась, и он почти упал, удержавшись на последнем усилии, вцепившись в ограду сада. — Ты всегда это делаешь. И сейчас я не хочу быть объектом твоего наблюдения. Уйди.       В его голосе слышались слёзы. Джеймс был уверен в этом. Шерлок Холмс, который никогда не плакал, сейчас был на грани истерики от собственного бессилия. И это было самым страшным зрелищем, которое Джеймс когда-либо видел.       Он развернулся и почти побежал вперёд, но его походка была такой неустойчивой, что Джеймс замер, готовясь к тому, что он упадёт в любую секунду. — Шерлок, ради бога, ты болен! — крикнул Джеймс ему вслед. Он слышал, как его собственный голос сорвался, как в нём появилась паника — та самая, которую он никогда не позволял себе в шахматах или покере. — Я не болен! — донеслось в ответ. Это было не утверждение. Это был крик. Крик ребёнка, который боится темноты и отрицает её существование, потому что признать её — значит утонуть в ней.       И это было настолько неправдоподобно, настолько детски-упрямо, что Джеймс вдруг перестал злиться. Он понял: Шерлок не просто отрицает болезнь. Он боится её. Боится признать, что его идеальный, выверенный механизм может дать сбой. Боится стать уязвимым перед тем, кто — он уверен — использует любую слабость как рычаг.       «Глупый, — подумал Джеймс, чувствуя, как внутри разливается горячая, острая нежность, которую он никогда не испытывал ни к кому. — Глупый, гордый, невыносимый мальчишка. Я никогда бы не использовал твою слабость. Я бы… я бы защитил тебя от всего мира, если бы ты позволил».       Джеймс вздохнул и пошёл следом, сохраняя дистанцию. Он больше не окликал, не пытался остановить. Он просто шёл за ним, как тень, готовый в любой момент подхватить, когда этот гордый, невыносимый, гениальный дурак наконец рухнет. Он шёл за ним, потому что больше не мог сидеть в комнате и ждать. Он шёл за ним, потому что осознал одну простую вещь: он не позволит Шерлоку Холмсу умереть. Даже если тот очень этого захочет.       Они пересекли мост через Чарвелл. Шерлок двигался всё медленнее, его шаги стали волочащимися, и Джеймс заметил, как он время от времени проводит рукой по лицу — жест, который не был жестом усталости, это был жест борьбы с дурнотой. Теперь Джеймс видел это точно: как его пальцы сжимают переносицу, как он зажмуривается на секунду, пытаясь удержать равновесие, и как его дыхание становится прерывистым, почти всхлипывающим.       У входа в сад Шерлок остановился. Он прислонился к каменной ограде, низко опустив голову. Его плечи вздрагивали — то ли от холода, то ли от озноба.       Джеймс подошёл ближе. Он теперь чувствовал жар, исходящий от Шерлока, даже на расстоянии вытянутой руки — тот самый жар, который сушил кожу и заставлял воздух вокруг дрожать, как над раскалённым камнем. — Шерлок, — тихо сказал он. — Пожалуйста. Пожалуйста, перестань убегать. Пожалуйста, позволь мне помочь.       Холмс поднял голову. Его лицо в тусклом свете уличного фонаря было пепельно-серым, губы почти сливались с кожей. Глаза — обычно ясные, пронзительные — сейчас смотрели мутно, не фокусируясь. В них не было узнавания. Только пустота и бесконечная, смертельная усталость. — Я… — начал он и запнулся. Его губы шевельнулись, но звука не последовало — только сухой, хриплый выдох.       Джеймс увидел, как зрачки Шерлока расширились, как он судорожно схватился за ограду, но пальцы соскользнули по влажному металлу. Сколько раз он спасал себя, сколько раз удерживался на краю пропасти — и вот теперь его тело решило, что хватит. Время словно замедлилось: Холмс начал заваливаться вперёд, его колени подогнулись, и он рухнул бы лицом в мокрый асфальт, если бы Джеймс не успел подхватить его в последнее мгновение.       Тело Шерлока обрушилось на него всей тяжестью — и эта тяжесть была пугающе лёгкой. Сквозь плотную ткань пальто Джеймс почувствовал этот жар, как от печки, — он обжигал даже через слой одежды. И в то же время Шерлок дрожал, мелко, судорожно, как осиновый лист, и его зубы стучали, хотя кожа горела огнём. — Шерлок! — Джеймс опустился на колени, удерживая его голову. Он прижал его к себе, чувствуя, как сердце Холмса бьётся где-то в груди — слишком часто, слишком слабо, как загнанная птица. И запах — тот самый сладковатый, больничный запах — теперь бил в ноздри с утроенной силой, смешиваясь с мокрой шерстью и холодом улицы. — Шерлок, очнись!       Веки Холмса дрогнули, но не открылись. Дыхание стало ещё более частым и поверхностным, из горла вырвался тихий, свистящий звук. Его лицо, ещё минуту назад живое, пусть и болезненное, теперь напоминало маску — безжизненную, восковую, с запавшими щеками и посиневшими губами.       Джеймс прижал ладонь к его лбу. Кожа была сухой и обжигающе горячей — настолько, что даже на морозе не остывала. Горячее, чем у любого человека, которого он когда-либо трогал. Это был уже не жар — это был огонь, который пожирал Шерлока изнутри, и Джеймс чувствовал, как этот огонь перекидывается на него, обжигает ладонь, проникает в грудь. — Чёрт, — выдохнул Джеймс. Он прижал Шерлока к себе крепче, чувствуя, как тот безвольно обмяк в его руках. Как его голова запрокинулась, обнажая длинную бледную шею, по которой катились капли пота, смешанные с дождём. Он огляделся. Вокруг — пустынная дорога, тёмные силуэты деревьев, далёкие огни колледжа. Никого. Праздничная неделя опустошила Оксфорд, и сейчас никто не придёт на помощь.       Он остался один с бессознательным Шерлоком Холмсом на руках. — И что мне с тобой делать? — спросил Джеймс у неподвижного лица.       Ответа не было. Только тяжёлое, прерывистое дыхание и жар, который, казалось, становился сильнее с каждой секундой. И тишина вокруг — такая глубокая, что Джеймс слышал биение собственного сердца, которое стучало где-то в горле.       Джеймс на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями. Ситуация вышла из-под контроля, и это была та реальность, которую он так долго пытался игнорировать. Шерлок не был неуязвим. Шерлок был смертен. И сейчас его смертность стала осязаемой, тяжёлой, обжигающе-горячей. Он держал в руках не просто тело. Он держал в руках хрупкость гения, эту тонкую нить, которая связывала Шерлока с жизнью. И эта хрупкость пугала его до тошноты, до боли в груди, до слёз, которые он отказывался признавать. — Ладно, — сказал Джеймс, перехватывая бесчувственное тело удобнее. — Ладно, гений. Пошли домой. Только, ради бога, не умирай по дороге. Мне будет скучно без тебя спорить.       Он сказал это, и в его голосе прозвучало что-то, чего он никогда не позволял себе раньше: мольба. Мольба к бессознательному Шерлоку, к его упрямому организму, к самой судьбе. «Я не верю в богов, — подумал Джеймс, поднимаясь с колен и с трудом удерживая Шерлока, — но если вы есть, сделай так, чтобы он выжил. Пожалуйста. Я не знаю, что буду делать, если он умрёт».       Он поднялся, с трудом удерживая Шерлока, и медленно, шаг за шагом, потащил его обратно к колледжу. Дорога казалась бесконечной. Каждый шаг давался с трудом — не столько из-за веса, сколько из-за страха, что он может уронить Шерлока, что жар сожжёт его изнутри раньше, чем они доберутся до тепла. Джеймс чувствовал, как его собственная рубашка прилипает к спине от пота, как холодный ветер пронизывает до костей, но он не останавливался ни на секунду.       Он нёс его через двор, мимо тёмных окон, мимо спящего колледжа, и в голове билась только одна мысль: «Я не дам тебе умереть. Ты не умрёшь. Ты слишком упрям, чтобы умереть». Он повторял это как мантру, как заклинание, и каждый раз, когда Шерлок тихо постанывал в бреду, Джеймс сжимал его крепче, стараясь передать ему своё тепло, свою волю, свою невысказанную любовь.       Впереди была длинная ночь. И Джеймс ещё не знал, что та реальность, которую он так тщательно выстраивал — мир, где он контролирует всё, а Шерлок служит вечным раздражителем и оппонентом, — рухнет уже через несколько часов, оставив их обоих в совершенно новой, пугающей и неожиданной близости.       «Только не умирай, — мысленно повторял он, чувствуя, как под его пальцами пульсирует лихорадочный жар, и в груди разрастается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. — Только не умирай, Шерлок. Я ещё не сказал тебе, что…»       Он не дал себе закончить мысль. Он просто шёл вперёд, держа в руках самого дорогого человека в своей жизни, который даже не знал, что он — самый дорогой.

***

      Обратная дорога к колледжу заняла у Джеймса целую вечность. Шерлок обмяк в его руках, и каждый шаг давался с трудом — тело было неестественно горячим даже сквозь пальто, голова безвольно моталась в такт движениям, и Джеймс то и дело ловил себя на мысли, что несёт не человека, а какую-то невероятно хрупкую, обжигающую конструкцию, которая того и гляди рассыплется.       Гравий хрустел под подошвами, влажный и скользкий, и Джеймс то и дело оскальзывался, чувствуя, как от напряжения ноют мышцы спины. Холодный ветер пробирался под пальто, но от Шерлока шёл такой жар, что казалось, будто он несёт раскалённую печь. — Только не вздумай помирать сейчас, — прошипел Джеймс, перехватывая поудобнее. — Я не для того тащил тебя через весь Оксфорд, чтобы ты скопытился у порога.       Шерлок не ответил. Его дыхание — частое, свистящее — вырывалось сквозь приоткрытые губы, и Джеймс чувствовал, как вибрирует грудная клетка, прижатая к его боку. Он чувствовал запах — сладковатый, больничный, пробивающийся сквозь сырость улицы, и этот запах теперь въелся в его память навсегда.       Ворота колледжа встретили их тишиной. Сторож, старина Мэтьюс, дремал в своей будке, и Джеймс проскользнул мимо, не желая объяснений. К счастью, в праздничную неделю порядки были свободнее, да и комната Шерлока находилась в дальнем крыле, где редко кто появлялся. Тени метались по стенам от единственного фонаря, и каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом коридоре.       Лестница стала настоящим испытанием. Джеймс замер на первой же ступеньке, поняв, что тащить на себе почти безвольное тело наверх — задача, граничащая с безумием. — Холмс, — он потряс Шерлока за плечо. — Холмс, очнись. Мне нужна твоя помощь. Ногами переступай, ради всего святого.       Никакой реакции. Голова Шерлока свесилась на грудь, и Джеймс, чертыхнувшись, прислонил его к перилам, придерживая одной рукой, а другой нащупывая в кармане ключ. — Идиот, — бормотал он, с трудом вставляя ключ в замочную скважину. — Самовлюблённый, напыщенный, безмозглый идиот. Заболеть в сорокаградусный жар и выперся на мороз. Чем ты думал?       Ответом был только прерывистый свистящий выдох. Джеймс чувствовал, как пальцы Шерлока судорожно вцепились в его рукав, словно в забытьи он искал опору, и это прикосновение было одновременно обжигающим и ледяным — потому что пальцы горели, но сами были влажными и холодными от пота.       Дверь наконец поддалась. Джеймс втолкнул Шерлока внутрь, почти волоком дотащил до кровати и опустил на покрывало. Тот рухнул как куль с овсом, даже не вскрикнув, только глухо выдохнул и замер, раскинув руки. Одеяло сбилось в комок, подушка упала на пол, и Джеймс услышал, как что-то глухо стукнуло — то ли колено Шерлока ударилось о деревянную спинку кровати, то ли его собственная рука задела тумбочку.       Джеймс выпрямился, переводя дух. В комнате было темно и холодно — камин не топили со вчерашнего дня, а свечи догорели ещё накануне. Он замер на мгновение, глядя на распростёртую фигуру, и вдруг осознал, что не знает, что делать дальше. Сердце колотилось где-то в горле, и в ушах стоял звон — от напряжения, от страха, от той тягучей, липкой тревоги, которая заполняла грудную клетку.       Он, Джеймс Мориарти, блестящий математик, шахматист, стратег, человек, который всего несколько недель назад стоял на парижских баррикадах рядом с этим наглым уборщиком, а потом оказался в Константинополе втянутым в такое, что и врагу не пожелаешь, — сейчас стоял посреди комнаты и чувствовал себя беспомощным. Впервые в жизни он не видел просчитанных ходов. Только это тело, горящее огнём, и тишина, которая звенела в ушах.       Это просто болезнь, — сказал он себе. — Ты справлялся и не с таким».       Но справляться с другим было проще. Там, в Париже, нужно было уворачиваться от пуль. В Константинополе — распутывать заговор, который тянулся от Оксфорда до самого Китая. А здесь — Шерлок, который всегда казался неуязвимым, лежал без сознания на кровати, и его дыхание звучало так, будто каждую секунду может оборваться. — Сначала свет, — сказал Джеймс вслух, чтобы заглушить тревогу. — И тепло.       Он зажёг лампу на столе, потом свечи на каминной полке, затем подбросил угля в холодную топку. Пламя лизнуло сухие поленья, и комната постепенно начала наполняться дрожащим, неровным светом. Запах дыма смешался с сыростью — и ещё с тем сладковатым лихорадочным духом, который пропитал воздух.       В этом свете Шерлок выглядел ещё хуже. Бледный, с синевой под глазами, губы потрескались и потемнели, волосы слиплись от пота. Пальто сбилось в комок под ним, рубашка промокла насквозь. На бледной шее билась жилка — слишком часто, слишком отчаянно, и Джеймс на мгновение задержал взгляд на этом пульсе, проверяя, бьётся ли сердце ещё. — Так, — Джеймс подошёл к кровати. — Нужно снять пальто. И рубашку. И всё, что насквозь мокрое.       Он наклонился и начал расстёгивать пуговицы. Пальцы слушались плохо — он ненавидел чужую беспомощность, а беспомощность Шерлока Холмса казалась ему чем-то противоестественным, почти кощунственным. Этот человек пережил погони, перестрелки, взрывы, случайный выстрел, который едва не отправил его на тот свет, — и вот теперь валялся с обычной простудой, и его тело сдавалось. Джеймс чувствовал, как дрожат его собственные руки, и злился на себя за эту слабость.       Шерлок застонал, когда Джеймс стянул с него мокрый сюртук. Под ним оказалась тонкая рубашка, липнущая к телу, и когда ладонь случайно коснулась живота, Джеймс на мгновение замер. Он помнил этот шрам — свежий, ещё розовый, который тянулся от левого бока к центру. Тогда, в Константинополе, когда принцесса Шуан, сама того не желая, выстрелила в Шерлока, Джеймс думал, что всё кончено. Кровь, тишина, а потом этот идиот открыл глаза и сказал что-то вроде «это всего лишь царапина». Теперь, сквозь мокрую ткань, Джеймс чувствовал неровный рубец под пальцами, и это прикосновение отдавалось в груди тупой болью. — Всего лишь царапина, — повторил Джеймс вслух, стягивая рубашку через голову. — Ты бы ещё сказал, что это комариный укус.       Шерлок не ответил. Он даже не пошевелился — только дышал, часто и тяжело, и это дыхание звучало так, будто каждый вдох даётся ему с трудом. В отсветах камина его тело казалось восковым, неестественно бледным, и только горячая, почти обжигающая кожа напоминала о том, что он ещё жив.       Джеймс накрыл его одеялом, подоткнул края, затем принёс из умывальника кувшин с водой и чистое полотенце. Смочил уголок и приложил ко лбу — Шерлок дёрнулся, словно от удара, и прошептал что-то невнятное. — Тихо, — сказал Джеймс, не узнавая свой голос — тот звучал непривычно мягко. — Тихо. Ты в безопасности.       Он протёр лицо, шею, грудь, стараясь сбить жар. Вода была ледяной, но Шерлок продолжал гореть. Джеймс видел, как капли воды скатываются по ключицам, смешиваясь с потом, и как они мгновенно испаряются на горячей коже, оставляя влажные дорожки. — Надо найти что-то от жара, — бормотал он, оглядывая комнату. В углу стоял старый медицинский сундучок, который Шерлок держал для экспериментов, и Джеймс, чертыхнувшись, принялся рыться в нём. Там были склянки с йодом, порошки, бинты, но ничего похожего на жаропонижающее. — У тебя есть аспирин? Хина? Хотя бы что-то?       Шерлок не отвечал, только стонал, и Джеймс, отчаявшись, нашёл в своём кармане пузырёк с настойкой опия — он всегда носил её с собой для экстренных случаев. — Ладно, — сказал он, отмеряя несколько капель в ложку. — Это не средство от температуры, но, может, хоть боль утихнет.       Он приподнял голову Шерлока, поднёс ложку к губам, и Холмс рефлекторно проглотил, даже не открывая глаз. Его язык был сухим и шершавым, как наждак, и Джеймс почувствовал, как его пальцы на секунду задержались на нижней губе — горячей, потрескавшейся, почти безжизненной.       Прошёл, наверное, час, а может, больше. Джеймс потерял счёт времени. Он сидел на краю кровати, менял компрессы, поправлял сползающее одеяло и всё думал: «Надо было вызвать врача. Надо было не слушать его бред и позвать кого-то. Я не справлюсь».       Но другой голос, более твёрдый, возражал: «Ты слышал, что он сказал о больницах и врачах. Ты видел его лицо, когда он произнёс это. Он скорее умрёт, чем позволит кому-то чужому прикасаться себе. И ты это знаешь».       Джеймс сжал челюсти. Он знал это лучше, чем хотел бы. Он помнил, как Шерлок отказывался от помощи, когда его ранили. Помнил, как тот, истекая кровью, всё равно пытался контролировать ситуацию. Помнил, как потом — уже после всего, после Константинополя, после того как его отец бросился со скалы, — Шерлок сидел на камнях и смотрел в воду, и ни разу не заплакал.       Джеймса тогда рядом не было. Ему рассказала Беатрис. Она говорила тихо, глядя куда-то в сторону, и в её голосе было что-то странное — не то горечь, не то уважение. «Он стоял и смотрел, как Сайлас падает. А потом просто… пошёл прочь. Сказал, что нужно возвращаться в Англию».       Джеймс тогда подумал, что это очень похоже на Шерлока — не плакать, не кричать, не просить помощи. Просто идти дальше. Но сейчас, глядя на это бледное, осунувшееся лицо, он понял, что Шерлок просто не умел просить. Никто никогда не учил его этому. И теперь, когда его тело предало его, он не знал, как иначе справляться, кроме как пытаться убежать. — Зачем ты так? — спросил Джеймс у бессознательного Шерлока. — Зачем ты вообще влез в мою жизнь? Был бы ты обычным уборщиком… я бы просто прошёл мимо.       Шерлок, разумеется, не ответил. Только дыхание стало чуть спокойнее, и Джеймс на мгновение подумал, что жар начинает спадать. Он коснулся его лба тыльной стороной ладони — кожа была всё ещё горячей, но уже не обжигающей, и Джеймс выдохнул с облегчением, сам не заметив, что задерживал дыхание.       Но это была лишь передышка.

***

      Где-то за полночь Шерлок забился в бреду. Это случилось внезапно: он резко выгнулся, сбросил одеяло и начал что-то говорить быстро-быстро, перескакивая с одного на другое. Голос его сорвался на хриплый шёпот, и слова вылетали лихорадочно, словно он пытался догнать убегающую мысль. — …не туда… я сказал, не туда… она не должна была… отец, это не… — Шерлок, — Джеймс схватил его за плечи, пытаясь удержать. — Шерлок, проснись. — Она жива! — голос сорвался на крик, и Холмс рванулся с такой силой, что Джеймс едва удержал его. — Ты сказал, она умерла! Ты сказал, я виноват! Я не… я не видел…       Джеймс понял. Беатрис. Шерлок говорил о своей сестре — о той, которую считал мёртвой двенадцать лет, а потом оказалось, что её похитил собственный отец и вырастил вдали от семьи, внушая ненависть к матери и братьям. В голосе Шерлока звучала такая боль, что у Джеймса перехватило дыхание — этот человек, всегда такой невозмутимый, сейчас был просто ребёнком, который не понимал, как мир мог быть настолько жестоким. — Она не виновата, — продолжал бормотать Шерлок, и в его голосе звучало что-то детское, беспомощное. — Она не знала. Он ей всё время врал. Он ей сказал, что мы… — Шерлок, — Джеймс крепче сжал его плечи. — Шерлок, посмотри на меня.       Но Шерлок не слышал. Он метался в жару, и Джеймс понимал, что сейчас он не в Оксфорде, не в этой комнате, а там — на скале в Константинополе, где его отец только что бросился в воду, а сестра стояла рядом и смотрела на всё это. Его пальцы судорожно вцепились в рубашку Джеймса, и он тянул её на себя, словно пытаясь найти опору в этом кошмаре. — Ты не убьёшь его, — прошептал Шерлок, и его голос дрогнул. — Он ответит перед судом… он должен…       Джеймс помнил этот момент. Не своими глазами — он узнал от Беатрис, но представлял так ясно, будто видел сам. Шерлок стоит на краю обрыва, смотрит на отца, который только что пытался его убить, и говорит: «Он ответит перед законом». А потом Сайлас вырывается и прыгает в воду, и его тело так и не находят. И Шерлок стоит, смотрит вниз, и не плачет. Просто стоит и молчит, потому что не знает, что ещё можно сделать.       Шерлок никогда не говорил об этом. Ни разу. Джеймс знал, что этот момент преследует его, но Холмс упрямо делал вид, что всё в порядке. И только сейчас, в бреду, правда вырвалась наружу. — Я должен был… — Шерлок дёрнулся, пытаясь сесть, и Джеймс едва удержал его. — Я должен был его остановить. Я не успел. Я не успел… — Ты не виноват, — сказал Джеймс, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Шерлок, ты не виноват. Он сам выбрал это. Он не дал тебе выбора, когда прыгал.       Шерлок затих, его дыхание снова стало прерывистым, и Джеймс почувствовал, как пальцы Холмса вцепились в его рукав, словно в спасательный круг. Он притянул Джеймса к себе, почти прижимаясь лбом к его груди, и Джеймс замер, чувствуя, как лихорадочный жар проникает сквозь ткань его собственной рубашки. — Она сказала… — прошептал Шерлок, уже проваливаясь обратно в забытьё. — Она сказала, что я похож на него. Что я стану таким же. А я не хочу… я не… — Ты не станешь, — сказал Джеймс, хотя понимал, что Шерлок уже не слышит. — Ты вообще на него не похож. Слышишь?       Шерлок не ответил. Он снова затих, и только его пальцы продолжали сжимать рукав Джеймса, как будто боялись, что тот уйдёт.       Джеймс сидел неподвижно, чувствуя этот лихорадочный жар, передающийся через ткань, и слушал, как Шерлок дышит — часто, тяжело, но уже не так отчаянно, как раньше. В какой-то момент он перехватил руку Шерлока, сжал её в своей ладони, и — что было совершенно нехарактерно для него — просто держал, не отпуская.       «Ты прошёл через всё это, — думал он, глядя на бледное лицо, осунувшееся, с синевой под глазами. — Ты узнал, что твой отец — монстр. Что твоя сестра жива и ненавидит тебя. Что твоя мать была в психиатрической лечебнице по его воле. И ты ни разу не попросил о помощи. Ни разу не сказал, что тебе больно».       В груди разрасталось что-то тяжёлое и болезненное. Джеймс не умел называть такие вещи. Он привык всё просчитывать, анализировать, находить выгоду. Но здесь не было выгоды. Был только Шерлок, который вцепился в его рукав, как в последнюю опору, и этот жест был страшнее любых слов. Был ещё этот запах — смесь пота, дыма и той сладковатой горечи, которую Джеймс теперь связывал только с одним человеком, — и этот запах въедался в одежду, в кожу, в память. — Идиот, — прошептал Джеймс, и в его голосе не было злости. Только что-то другое, чему он не знал названия. — Ну почему ты такой идиот?       Он не отпускал его руку. Он сидел, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс — быстрый, неровный, но живой, — и это прикосновение было единственным, что удерживало его от паники.

***

      Примерно через час, когда огонь в камине почти погас, Шерлок снова забеспокоился. На этот раз он говорил о матери. Его голос стал тоньше, почти детским, и Джеймс услышал слова, которые заставили его замереть. — Мама… не надо, мама, пожалуйста… я не буду больше… я не буду говорить про папу…       Джеймс знал эту историю — Шерлок рассказывал ему в Лондоне, почти нехотя, глядя в сторону. О том, как его мать, Виолетта, оказалась в психиатрической лечебнице по воле Сайласа, и как Шерлок, будучи ещё ребёнком, пытался её навещать, но отец запрещал. А потом она умерла, и никто не сказал ему правды. — Мама, я здесь, — прошептал Шерлок, и его пальцы судорожно сжали руку Джеймса, словно он видел перед собой не его, а призрак из прошлого. — Я не уйду. Я останусь. Только не уходи снова…       Джеймс почувствовал, как у него защипало в глазах. Он моргнул, прогоняя эту слабость, и сжал ладонь Шерлока в ответ. — Я здесь, — сказал он тихо, хотя понимал, что Шерлок обращается не к нему. — Я никуда не уйду. Спи.       Шерлок затих, его дыхание выровнялось, и только горячие пальцы продолжали сжимать ладонь Джеймса, как якорь, удерживающий его в реальности.

***

      К утру Шерлоку, кажется, стало чуть легче. Жар спал — не совсем, но хотя бы перестал быть обжигающим. Дыхание оставалось частым, но свист в груди почти исчез. Джеймс, который так и не сомкнул глаз, сидел в кресле, подперев голову рукой, и смотрел на бледное, осунувшееся лицо.       В сером рассветном свете Шерлок выглядел моложе. Исчезла его обычная настороженность, исчезла насмешливая складка губ, и Джеймс вдруг увидел просто девятнадцатилетнего парня, который слишком много знал, слишком много видел и слишком мало позволял себе чувствовать. Он спал, и впервые за всё время его лицо было спокойным — не застывшим в напряжённой маске, а именно спокойным, почти беззащитным. Джеймс заметил, что до сих пор держит его за руку, и медленно, осторожно отпустил, чувствуя, как холодок пробегает по пальцам, лишённым этого жара.       Шерлок шевельнулся, и Джеймс замер, боясь спугнуть пробуждение. Веки дрогнули, приоткрылись, и мутный взгляд на мгновение встретился с его взглядом. — … Мориарти? — голос был хриплым и слабым. — Я здесь. — … сколько времени? — Утро. Ты был без сознания почти шесть часов . Я считал. Шерлок попытался сесть, но Джеймс мягко нажал ему на плечо, удерживая на месте. — Лежи. Ты весь горишь. — Я в порядке, — автоматически ответил Шерлок, и это было настолько нелепо в его нынешнем состоянии, что Джеймс не выдержал. — В порядке? — переспросил он. — Ты только что несколько часов метался в бреду, кричал про отца и сестру, у тебя температура под сорок, и ты едва не сдох у меня на руках по дороге сюда. Это, по-твоему, «в порядке»? Шерлок отвернулся. Джеймс видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в одеяло. Он смотрел в стену, и его профиль был острым, почти болезненным, как у сломанной птицы. — Я… помню не всё, — сказал он глухо. — Я знаю. — Что я говорил?       Джеймс помолчал. Ему хотелось сказать что-нибудь едкое, привычно-язвительное, но взгляд Шерлока — затравленный, испуганный собственной уязвимостью — остановил его. — Ничего такого, чего бы я не знал раньше, — ответил он ровно. — Ты говорил о Беатрис. О Константинополе. О своём отце.       Шерлок замер. Джеймс видел, как он борется с собой, пытаясь взять под контроль то, что уже нельзя было контролировать. Он смотрел, как подрагивают его ресницы, как сжимаются губы, и понимал, что Шерлок сейчас на грани — либо сорвётся, либо захлопнется навсегда. — Ты не должен был это слышать, — наконец сказал он. — Почему? — Потому что это не твоё дело.       Джеймс усмехнулся — не насмешливо, а скорее устало. — Холмс, мы с тобой вместе пережили всё это. Я был в Париже, когда ты тащился на баррикады. Я был в Константинополе, когда мы искали те свитки. Я помогал вытаскивать пулю из твоего живота, пока ты в бреду кричал, что это всего лишь царапина. Если это не моё дело, тогда что вообще моё?       Шерлок молчал. Его лицо было бледным, осунувшимся, и в глазах — обычно таких ясных и пронзительных — Джеймс видел сейчас только усталость и что-то ещё, похожее на растерянность. Он смотрел на Джеймса так, будто видел его впервые — не как соперника, не как союзника, а как кого-то совершенно иного. — Я привык справляться сам, — наконец сказал он. — Я заметил. Получается у тебя так себе, если честно.       Шерлок попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и быстро сошла. — Ты всю ночь сидел здесь? — спросил он, переводя взгляд на кресло, на сбитое одеяло, на тазик с остывшей водой. На свои собственные пальцы, которые всё ещё сжимали край одеяла, словно он боялся отпустить. — А кто бы ещё менял тебе компрессы? — Зачем?       Джеймс посмотрел на него. В этом «зачем» было всё — и непонимание, и недоверие, и какая-то детская, почти трогательная беспомощность человека, который никогда не знал, что такое, когда о тебе заботятся просто так. Он смотрел на Шерлока, и в груди разрасталась та самая тяжесть — незнакомая, неудобная, но уже не пугающая. — Помнишь, как мы познакомились? — вдруг спросил Джеймс.       Шерлок нахмурился, не понимая, к чему он клонит. — Ты сидел в библиотеке, уткнувшись в какой-то фолиант по математике, и бормотал себе под нос что-то про нерешённое уравнение. Я шёл мимо, услышал и не удержался — подошёл, посмотрел через плечо и сказал, что там нужно заменить переменную. Ты тогда посмотрел на меня так, будто я у тебя хлеб отнял. А потом мы три часа спорили о методах решения, пока библиотекарь не выгнал нас.       Шерлок молчал, но Джеймс видел, что он помнит. В его глазах мелькнула тень узнавания — тёплая, почти ностальгическая. — Ты единственный человек в этом чёртовом Оксфорде, с которым я могу разговаривать, — сказал Джеймс. — Без тебя спорить будет не с кем. И потом, — он глубоко вздохнул, — мы прошли через слишком много дерьма вместе, чтобы я позволил тебе сдохнуть от какой-то простуды.       Шерлок смотрел на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде не было привычной дедукции, только тихое удивление, словно он впервые видел Джеймса по-настоящему. — Ты странный, — сказал он наконец. — Нормальные люди после всего того, что мы пережили, держались бы подальше друг от друга. А ты… — А я тащу тебя на себе через пол-Оксфорда и слушаю твой бред всю ночь. Знаю. Я ненормальный.             Шерлок слабо усмехнулся — на этот раз почти искренне. — Спасибо, — сказал он. Это слово было произнесено так, будто Шерлок Холмс вообще не знал, как его выговаривать. Неуверенно, тихо, но искренне. В нём не было привычной отстранённости — только чистая, незащищённая благодарность, которая, казалось, стоила ему невероятных усилий. — Не за что, — ответил Джеймс. — А теперь спи. Я никуда не ухожу.       Шерлок кивнул, закрыл глаза, и впервые за эту долгую ночь его дыхание стало ровным и спокойным. Джеймс сидел, глядя, как подрагивают его ресницы, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, почти болезненное — то самое, чему он не знал названия.       Он смотрел на Шерлока, на его расслабленное лицо, на влажные волосы, прилипшие к вискам, и думал: «Я никогда не видел его таким. Никогда не думал, что увижу. И теперь, когда увидел, я не могу представить, что можно просто уйти и сделать вид, что ничего не было».       Джеймс сидел в кресле, глядя на него, и думал о том, что мир, который он так аккуратно выстраивал — мир, где всё просчитано, где нет места слабостям и неожиданностям, — давно уже дал трещину. Может быть, ещё там, в Париже, когда он впервые увидел, как Шерлок дерётся на баррикадах. Или в Константинополе, когда этот идиот, истекая кровью, всё равно пытался защищать принцессу. Или ещё раньше — в библиотеке Оксфорда, когда какой-то наглый уборщик с гениальными глазами посмотрел на него так, будто увидел равного.       И эта трещина имела имя, взъерошенные волосы и привычку доводить его до бешенства своей гениальной глупостью. И теперь он знал, что эта трещина никогда не зарастёт — потому что он не хотел, чтобы она зарастала. — Что же ты делаешь со мной, Холмс? — прошептал он, не надеясь на ответ.       Но ответа и не требовалось. Он и так знал: с этого момента всё изменилось. И он, Джеймс Мориарти, понятия не имел, что будет дальше. И впервые за долгое время это его не пугало. Потому что рядом был Шерлок, который дышал ровно, и его пальцы всё ещё сжимали край одеяла, как будто он боялся, что Джеймс уйдёт. «Я не уйду, — подумал Джеймс, и эта мысль пришла сама собой, без всякого расчёта. — Я буду здесь, сколько понадобится».       А впервые за долгое время это его не пугало.

***

      Джеймсу казалось, что он только прикрыл глаза, как вдруг резкий звук — скрип кровати, сбитое дыхание — заставил его очнуться.       Он спал в кресле, подтянув колени к груди, и теперь его шея затекла, а спина болела так, будто он провёл ночь на каменном полу. В ушах всё ещё звенела та тишина, которая бывает после бессонницы, и каждый мускул ныл от долгого сидения в неудобной позе. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться, и почувствовал, как сухость во рту смешивается с кисловатым привкусом усталости.       В комнате было темно — свечи догорели, и только угли в камине тлели багровым, отбрасывая на стены дрожащие тени. Воздух был спёртым, пропитанным потом и тем сладковатым лихорадочным запахом, который теперь казался Джеймсу таким же знакомым, как запах собственной кожи. — …нет… — донёсся с кровати хриплый шёпот. — Не надо… я не…       Джеймс мгновенно пришёл в себя.       Шерлок метался в постели, сбросив одеяло, и его лицо в отблесках углей было страшным — белым, с провалившимися глазами и потрескавшимися губами. Руки судорожно хватали воздух, пальцы сжимались и разжимались, словно он пытался удержать что-то невидимое. На лбу блестела испарина, и капли пота стекали по вискам, оставляя влажные дорожки на подушке. — Шерлок, — Джеймс подскочил к кровати и схватил его за плечи. — Шерлок, проснись. — Не подходи! — Голос сорвался на крик, и Холмс дёрнулся с такой силой, что Джеймс едва удержал его. — Ты не… ты не можешь… я не отдам… — Это я, Мориарти, — Джеймс попытался прижать его к кровати, но Шерлок, не открывая глаз, вдруг занёс руку для удара.             Удар пришёлся Джеймсу в скулу — не сильный, ослабленный болезнью, но достаточно ощутимый, чтобы голова мотнулась в сторону. Звук был глухим, и Джеймс почувствовал, как в челюсти вспыхнула острая боль, смешанная с солёным привкусом крови — он прикусил щёку изнутри. Джеймс стиснул зубы и не отпустил. — Шерлок, чёрт возьми, очнись! — Убери руки! — Шерлок снова попытался вырваться, и теперь в его голосе звучала не просто агрессия, а настоящий, животный ужас. — Отец… ты не получишь… я не позволю…       Джеймс похолодел. Он узнал этот голос — так говорят люди, которые видят перед собой не того, кто есть на самом деле, а кого-то другого. Шерлок не узнавал его. Он видел во сне — или в бреду — своего отца. И в этом голосе было столько боли, что у Джеймса перехватило дыхание. Он вдруг представил, каково это — снова и снова переживать тот момент, когда отец, вместо того чтобы обнять, угрожал и обманывал. — Шерлок, посмотри на меня, — сказал Джеймс, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Это не отец. Это я, Мориарти. Ты в Оксфорде. Ты болен, но ты в безопасности. — Нет… — Шерлок замотал головой, и его пальцы вцепились в рукав Джеймса, сжимая с нечеловеческой силой. — Ты врёшь… он всё врёт… она не умерла, он сказал, что она умерла, а она жила… всё это время… — Беатрис жива, — согласился Джеймс, чувствуя, как его рука начинает неметь от хватки. — Она в Лондоне. С Майкрофтом. Она в безопасности. — Нет… — Шерлок снова дёрнулся, и его глаза наконец открылись — но в них не было узнавания. Только муть, лихорадочный блеск и что-то ещё, похожее на безумие. — Она не простит… я оставил её… я думал, она умерла… я ничего не сделал… — Ты был ребёнком, — Джеймс накрыл его сжимающие пальцы своей ладонью. — Ты не мог знать. Никто не знал. — Я должен был! — Шерлок попытался сесть, и Джеймсу пришлось навалиться на него всем телом, чтобы удержать. — Я всегда всё знаю! Я должен был догадаться! Он сказал… он сказал, что это я виноват… что если бы я не… если бы я…       Его голос сорвался, и по лицу потекли слёзы — Джеймс видел, как они блестят в свете углей, как скатываются по бледным щекам и пропадают в потной рубашке. Это было так непохоже на Шерлока, что Джеймс на мгновение застыл, не зна       Дыхание перехватило, и Шерлок закашлялся — глухо, надрывно, так, что каждое сотрясение отдавалось в теле Джеймса. Кашель был сухим и свистящим, и Джеймс вдруг вспомнил, как в Париже, после выстрела, Шерлок кашлял точно так же — только тогда изо рта шла кровь. Он инстинктивно притянул Шерлока к себе, поддерживая его за плечи, и чувствовал, как каждое судорожное движение отдаётся в его собственной груди. — Тихо, — сказал он, придерживая Шерлока за плечи, пока тот бился в кашле. — Тихо, дыши.       Кашель стих так же внезапно, как начался. Шерлок обмяк, откинувшись на подушки, и его лицо стало совсем восковым, только на скулах горел лихорадочный румянец. Глаза закрылись, но дыхание оставалось частым и неровным. Джеймс провёл тыльной стороной ладони по его лбу — кожа была горячей и влажной, и он почувствовал, как под пальцами бьётся лихорадочный пульс. — Мориарти… — прошептал он, и Джеймс не понял, зовёт он его или просто бредит. — Мориарти, ты здесь? — Я здесь, — ответил Джеймс, не отпуская его плеч. — Я никуда не ушёл. — Он… он не должен был… — голос снова стал срываться на шёпот. — Ты не знаешь… что он сделал… что он заставлял нас… — Знаю, — сказал Джеймс. — Беатрис рассказала.       Это была ложь. Беатрис не рассказывала. Она вообще мало говорила о своём детстве, и Джеймс не спрашивал — не имел права. Но сейчас, в этой комнате, где от каждого слова зависело, успокоится ли Шерлок или сорвётся снова, правда казалась менее важной, чем то, что нужно было сказать, чтобы он не чувствовал себя одиноким в своей боли.       Шерлок затих, но его пальцы всё ещё сжимали рукав Джеймса, и это прикосновение было таким же отчаянным, как и его бред.Шерлок затих снова провалился в беспокойную дремоту, время от времени вздрагивая и бормоча что-то невнятное. Джеймс опустил взгляд на эти тонкие, горячие пальцы и вдруг понял, что не может их отпустить. Он накрыл их своей ладонью, чувствуя, как сквозь кожу пробивается тот самый жар, который пожирал Шерлока изнутри.       Джеймс сидел рядом, держа его за руку, и чувствовал, как жар пульсирует в тонком запястье. Температура, кажется, снова поднялась. — Что же мне с тобой делать? — прошептал он.       Ответа не было.

***

      Он сбил жар только к утру — третьим за эти дни. Компрессы, холодная вода, аспирин, который он раздобыл у экономки, взломав её комнату. Он помнил, как пробирался по тёмному коридору, как бесшумно открывал замок отмычкой — навык, который он приобрёл ещё в Дублине, — и как его сердце колотилось от страха, что кто-нибудь застанет его за этим занятием. Но в комнате экономки пахло сушёной лавандой и пылью, и он нашёл пузырёк с аспирином в ящике комода, за пачкой старых писем. Он делал всё, что подсказывала логика, но логика была бессильна против страха — глупого, иррационального страха, что Шерлок не проснётся.       Когда серая заря начала пробиваться сквозь замерзшие окна, Джеймс сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к тумбочке, и смотрел на бледное лицо. Он чувствовал, как холод от каменного пола проникает сквозь одежду, как ноют мышцы спины, но не мог заставить себя встать и перебраться в кресло — потому что тогда ему пришлось бы отпустить руку Шерлока, которую он всё ещё сжимал в своей ладони. Шерлок дышал ровнее, жар спал, и он наконец-то перестал метаться.       Джеймс чувствовал себя выжатым. Он не спал почти двое суток, и его тело гудело от усталости, но разум отказывался отключаться. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел Шерлока — падающего на дорожке у Ботанического сада, бьющегося в бреду, кричащего на него, не узнавая. И этот образ въелся в память, как клеймо, как напоминание о том, что даже самые сильные могут сломаться, если некому их поддержать.       «Почему ты? — спросил он себя в который раз. — Почему именно ты, Холмс?»       Ответ был прост и ужасен. Потому что без Шерлока Оксфорд станет серым. Потому что без его споров, без его гениальных идиотских решений, без его язвительных замечаний и внезапных улыбок мир лишится цвета. Потому что Джеймс Мориарти, который привык считать себя самодостаточным, оказался привязан к этому наглому, упрямому, невыносимому парню крепче, чем хотел признавать. Он провёл пальцем по тыльной стороне ладони Шерлока, чувствуя, как под кожей бьётся слабый, но ровный пульс, и в груди разлилось что-то тёплое, почти болезненное. — Ты делаешь меня слабым, — прошептал он, глядя на Шерлока. — Я ненавижу это.       Шерлок не ответил. Он спал, и его лицо в утреннем свете было спокойным, почти безмятежным. Тени усталости разгладились, и Джеймс вдруг увидел того самого Шерлока, который сидел в библиотеке и бормотал про уравнения, — того, кто ещё не успел обрасти броней из цинизма и насмешек.       Джеймс смотрел на него и не мог отвести взгляд.

***

      Около полудня Шерлок снова пришёл в себя. На этот раз — без криков, без бреда. Он просто открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, словно пытаясь понять, где находится. Его взгляд был мутным, но в нём уже появлялась та самая искра осознания, которая отличала Шерлока Холмса от всех остальных. — Мориарти? — голос был слабым, но осмысленным. — Я здесь, — Джеймс подался вперёд, стараясь не показывать, как он измотан.       Шерлок повернул голову, и его взгляд — всё ещё мутный, но уже узнающий — остановился на лице Джеймса. — У тебя синяк, — сказал он.       Джеймс машинально коснулся скулы — там, где утром, умываясь, заметил тёмное пятно. Кожа под пальцами была чувствительной, и он поморщился от лёгкой боли. — Ничего страшного. — Я ударил тебя? — В голосе Шерлока появилось что-то новое — не привычная насмешка, не высокомерие, а что-то, похожее на… вину? Он смотрел на синяк, и в его глазах мелькнула тень, которую Джеймс никогда раньше не видел — тень самоосуждения. — Ты был не в себе. — Это не ответ.       Джеймс вздохнул. Он не хотел этого разговора — не сейчас, когда Шерлок всё ещё был бледен и слаб, когда его губы потрескались, а под глазами залегли тени. Но он видел, что Шерлок не отстанет, потому что Шерлок Холмс не умел оставлять вопросы без ответа, даже когда сам был на грани. — Ты не узнал меня, — сказал он. — Думал, что я твой отец. Или кто-то ещё. Это не важно.       Шерлок отвернулся к стене. Джеймс видел, как напряглись его плечи, как пальцы вцепились в одеяло. Он смотрел на этот напряжённый затылок, на тёмные волосы, слипшиеся от пота, и чувствовал, как внутри поднимается желание прикоснуться, успокоить, но он сдержался — Шерлок не любил, когда его жалели. — Я помню, — сказал он тихо. — Не всё, но достаточно. — Забудь. — Не могу.       Джеймс хотел сказать что-то ещё, но Шерлок вдруг попытался сесть. Движение было резким, неловким, и Джеймс едва успел подхватить его, когда комната, видимо, поплыла перед глазами. Он почувствовал, как Шерлок дрожит под его руками, как его дыхание сбивается, и в панике прижал его к себе, не давая упасть. — Ты что творишь? — рявкнул он, удерживая Шерлока за плечи. — Ложись. — Мне нужно… — Шерлок закашлялся, — мне нужно в лабораторию. — В лабораторию? — Джеймс не поверил своим ушам. — Ты едва стоять можешь, и ты собрался в лабораторию? — У меня там… эксперимент… — Шерлок попытался отстраниться, но руки его дрожали, и он только глубже провалился в подушки. — Нельзя оставлять… — Эксперимент подождёт, — отрезал Джеймс. — Твоя смерть — тоже. Так что лежи. — Ты не понимаешь… — Шерлок попытался придать голосу твёрдость, но получилось жалко. — Это важно… — Важно? — Джеймс вдруг почувствовал, как в нём закипает злость — не холодная, расчётливая, а горячая, глупая, которую он так ненавидел в других. — Важно, что ты сейчас сдохнешь от воспаления лёгких, потому что слишком горд, чтобы признать, что ты не бог, а обычный человек, который тоже болеет! Важно, что ты выперся на мороз в сорокаградусный жар и чуть не отдал концы на моих руках! Важно, что я вторые сутки не сплю, меняя тебе компрессы и выслушивая, как ты кричишь во сне про отца, которого я знать не знаю, но если бы знал, то придушил бы собственными руками! Важно, что я готов убить любого, кто посмеет причинить тебе боль, даже если этот кто-то — ты сам!       Он замолчал, тяжело дыша. В комнате стало тихо. Только звук его собственного дыхания и тихое потрескивание углей в камине нарушали эту тишину.       Шерлок смотрел на него — не с вызовом, не с привычной насмешкой, а с чем-то, похожим на удивление. Словно впервые видел Джеймса таким. В его взгляде не было страха или отвращения — только тихое изумление и, может быть, что-то более тёплое, что он сам не мог назвать. — Ты прав, — сказал он наконец. — Что? — Джеймс не поверил. — Я сказал, ты прав, — голос Шерлока был тихим, без обычной резкости. — Я… не привык, когда обо мне заботятся. Я не знаю, как это — принимать помощь. — Научишься, — буркнул Джеймс, отворачиваясь. Он чувствовал, как краска заливает его щёки — от стыда за свою вспышку, от усталости, от того, что Шерлок смотрел на него так, будто видел что-то, чего Джеймс сам в себе не замечал. — Или помрёшь от глупости. — Мориарти. — Что? — Спасибо.       Джеймс обернулся. Шерлок смотрел на него серьёзно, и в его глазах не было ни тени привычной иронии. Только благодарность — чистая, незащищённая, такая же уязвимая, как он сам в эти минуты. — Не за что, — сказал Джеймс, чувствуя, как злость уходит, оставляя после себя только пустоту и усталость. — А теперь спи. — Не уходи, — тихо попросил Шерлок.       Джеймс замер. Шерлок Холмс, который никогда никого не просил ни о чём, смотрел на него и просил остаться. В его голосе не было командных ноток — только искренняя, почти детская просьба, и Джеймс понял, что не может отказать. — Я никуда и не собирался, — сказал он, садясь на край кровати.       Шерлок кивнул, закрыл глаза, и вскоре его дыхание стало ровным. Джеймс почувствовал, как его пальцы снова нащупали руку Шерлока, сжали её, и это прикосновение было единственным, что удерживало его от того, чтобы провалиться в сон прямо здесь.       Джеймс сидел, глядя на него, и думал о том, что мир, который он так аккуратно выстраивал, давно рухнул. И новый мир, который возник на его обломках, был странным, пугающим и не имел ничего общего с математикой. Но в этом мире был Шерлок, и этого было достаточно.

***

      День тянулся медленно. Шерлок то засыпал, то просыпался, и каждый раз, открывая глаза, искал взглядом Джеймса. Джеймс кормил его бульоном, поил водой с хинином, менял компрессы и говорил — говорил без умолку, потому что заметил, что, когда он говорит, Шерлок слушает и дышит ровнее. Он рассказывал о своих студенческих проделках, о том, как однажды подменил экзаменационные билеты в Дублине, и Шерлок слушал, и его губы чуть поднимались в слабой улыбке.       Он рассказывал о шахматных партиях, о новых теоремах, о том, как однажды в Дублине его чуть не убили за карточным столом. Шерлок слушал, иногда задавал вопросы — тихим, слабым голосом — и Джеймс отвечал, удивляясь тому, как легко слова слетают с языка. В перерывах он поправлял одеяло, стирал пот со лба Шерлока влажной тряпкой и чувствовал, как этот ритуал успокаивает его самого не меньше, чем больного. — Ты не похож на профессора математики, — сказал Шерлок в один из таких моментов. — Я и не профессор. — Станешь. — Шерлок открыл глаза и посмотрел на него. — Ты слишком талантлив, чтобы не стать. — А ты? — спросил Джеймс. — Кем станешь ты? Шерлок помолчал. — Не знаю, — сказал он наконец. — Может быть, сыщиком. Или химиком. Или никем. — Ты станешь великим, — сказал Джеймс. — В этом я не сомневаюсь.       Шерлок усмехнулся — слабо, но искренне. В этой усмешке не было привычной горечи — только тихое удивление, что кто-то вообще может в него верить. — Ты всегда так говоришь, когда хочешь мне польстить? — Я никогда не говорю того, чего не думаю. Ты должен это знать.       Шерлок посмотрел на него долгим взглядом, и Джеймс вдруг почувствовал, что краснеет — чего с ним не случалось со школьной скамьи. Он отвёл взгляд, уставившись на тлеющие угли, и услышал, как Шерлок тихо вздыхает. — Значит, ты думаешь, что я стану великим, — повторил Шерлок. — Я в этом уверен. — А ты? — Я? — Ты станешь великим?       Джеймс задумался. Вопрос был неожиданным, и он никогда не задавал его себе — во всяком случае, не всерьёз. — Я стану тем, кем захочу, — сказал он наконец. — Это единственная великость, которая меня интересует.       Шерлок кивнул, словно услышал то, что ожидал. — Ты странный, — повторил он свою любимую фразу. — Я знаю. — Это хорошо.       Джеймс не нашёлся, что ответить. Он только сжал его руку чуть крепче, и в этом жесте было больше смысла, чем в любых словах.

***

      К вечеру Шерлоку снова стало хуже. Жар вернулся — не такой сильный, как в первую ночь, но достаточно высокий, чтобы он снова начал бредить.       На этот раз бред был тихим, почти беззвучным. Шерлок лежал с закрытыми глазами, и его губы шевелились, но слов было не разобрать. Только иногда вырывалось что-то вроде «не надо» или «пожалуйста», и эти слова были страшнее криков. Джеймс наклонился ближе, пытаясь уловить смысл, но слышал только обрывки, лишённые контекста — «…не могу…», «…прости…», «…мама…».       Джеймс сидел рядом, держа его за руку, и чувствовал, как напряжение снова нарастает. Он устал. Он боялся. Он не знал, что делать, если этот жар не спадет. В груди разрасталась та самая липкая тревога, которую он так ненавидел — она мешала дышать, мешала думать, превращала его, стратега и математика, в беспомощного свидетеля чужой боли. — Шерлок, — сказал он, наклоняясь ближе. — Шерлок, ты меня слышишь?       Никакой реакции. Только частое, свистящее дыхание. — Ты меня слышишь? — повторил Джеймс. — Я здесь. Я никуда не уйду. Ты не один.       Пальцы Шерлока сжались — слабо, но осознанно. Джеймс сжал их в ответ. Он чувствовал, как под его пальцами бьётся лихорадочный пульс, и в этом биении было что-то гипнотическое — как напоминание о том, что Шерлок всё ещё жив, всё ещё борется. — Я не оставлю тебя, — сказал он, и в этом обещании было что-то большее, чем просто забота о больном друге. — Слышишь? Я всегда буду рядом.       Он не знал, почему сказал это. Может быть, от усталости. Может быть, потому что впервые в жизни ему было не всё равно. Может быть, потому что, глядя на бледное лицо Шерлока, он понял то, что не решался признать всё это время. И это понимание было одновременно страшным и освобождающим, как первый вдох после долгого погружения под воду. — Я люблю тебя, идиот, — прошептал он, и слова эти, сорвавшиеся с губ, были одновременно страшными и освобождающими.       Шерлок не ответил. Он спал, и его дыхание было ровным.       Джеймс сидел, держа его за руку, и думал о том, что жизнь, которую он так тщательно планировал, больше не имела значения. Потому что в этой жизни не было места для Шерлока Холмса.       А без него он не хотел жить. Он провёл пальцами по влажным волосам Шерлока, убирая их со лба, и в этом прикосновении было столько нежности, сколько он не позволял себе ни к кому никогда.

***

      Очередной кризис наступил глубокой ночью.       Шерлок метался в постели, и на этот раз его бред был страшным — он кричал, вырывался, и Джеймсу приходилось прилагать все силы, чтобы удержать его. Одеяло слетело на пол, подушка упала, и Джеймс слышал, как стучат зубы Шерлока, как его голос срывается на визг. — Не подходи! — голос срывался на визг. — Ты не получишь! Я уничтожу! Я всё уничтожу! — Шерлок, это я! — Джеймс пытался поймать его руки, но Шерлок уворачивался, и в его движениях была та же дикая, животная сила, что и в первую ночь. — Очнись! — Ты не отец! — вдруг закричал Шерлок, и его глаза распахнулись — пустые, невидящие. — Ты не он! Я знаю, кто ты! Ты — тот, кто хочет меня уничтожить! Я знаю!       Он занёс руку для удара, и на этот раз удар был сильным — Джеймс пошатнулся, но не отпустил. В челюсти вспыхнула боль, и он почувствовал, как солёный привкус крови снова заполнил рот, но он стиснул зубы и не отступил. — Шерлок, посмотри на меня! — закричал он, сжимая его плечи. — Посмотри на меня!       Шерлок не слышал. Он смотрел куда-то сквозь Джеймса, и в его глазах было безумие — чистое, настоящее, без примеси узнавания. В них не было ни искры того, что делало Шерлока Шерлоком, — только пустота и всепоглощающий ужас. — Я не позволю, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько ярости и боли, что у Джеймса перехватило дыхание. — Я не позволю тебя… я убью… я всех убью…       Джеймс понял, что слова не помогут. Шерлок был слишком далеко, в своём мире, где отец, Сайлас, снова стоял над ним, и Беатрис была мертва, и всё, что он любил, было в опасности. И Джеймс вдруг осознал: он не может достучаться до него разумом. Только через тело, через прикосновение, через что-то более древнее, чем логика. И тогда Джеймс сделал единственное, что пришло ему в голову. Он обхватил Шерлока руками, прижал к себе так крепко, как только мог, и замер.       Шерлок дёрнулся, пытаясь вырваться, но Джеймс не отпускал. Он чувствовал, как бьётся сердце Шерлока — слишком быстро, слишком громко, — как его тело дрожит от напряжения, как каждый мускул напряжён в попытке освободиться. Но он не отпускал. Он сжимал его, прижимал к себе, пытаясь передать ему своё тепло, свою уверенность, свою любовь через одно только прикосновение. Он сжимал его, чувствуя, как бьётся сердце — слишком быстро, слишком громко, — и шептал: — Тихо. Тихо. Я здесь. Я никуда не уйду.       Шерлок бился в его руках, и каждый удар был как удар ножом — не физически, а потому что это был Шерлок, который всегда был таким сильным, таким неуязвимым, а теперь дрожал, как загнанный зверь. Джеймс чувствовал, как его собственная рубашка становится влажной от пота Шерлока, как запах лихорадки смешивается с запахом его собственного страха, и это слияние казалось ему самым интимным, что было в его жизни. — Отпусти! — крикнул Шерлок, и в голосе его было отчаяние. — Отпусти меня! — Нет, — сказал Джеймс. — Я не отпущу.       Он прижал его к себе ещё крепче, и Шерлок вдруг затих. Его тело всё ещё дрожало, но он перестал вырываться. Он просто замер, и Джеймс чувствовал, как бьётся его сердце — там, где их груди соприкасались. И в этом биении было что-то успокаивающее, как ритм колыбельной, как напоминание о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. — Шерлок, — прошептал Джеймс, — ты не один. Ты никогда не будешь один. Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду.       Шерлок не отвечал. Он дрожал, и Джеймс чувствовал, как его рубашка становится мокрой от пота — или, может быть, от слёз? Он не знал. Он просто держал его, не отпуская, и шептал что-то бессвязное, бессмысленное, но такое нужное. Он чувствовал, как плечи Шерлока вздрагивают, как его дыхание постепенно выравнивается, и это было похоже на чудо — на то, как дикий зверь, загнанный в угол, вдруг перестаёт рычать, потому что понимает, что его не хотят убить. — Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова, которые он уже произносил сегодня, теперь звучали по-другому. — Я люблю тебя, идиот. Ты слышишь? Я люблю тебя.       Шерлок замер. Его дыхание, которое было таким частым и неровным, вдруг стало глубже, спокойнее. Джеймс чувствовал, как под его руками расслабляются напряжённые мышцы, как дрожь утихает, сменяясь теплом, которое исходило от тела Шерлока — не лихорадочным, а обычным, человеческим теплом. — Мориарти? — голос был тихим, слабым, но в нём уже не было безумия. — Я здесь. — Где… где я? — В своей комнате. В Оксфорде. Ты болен, но ты в безопасности.       Шерлок молчал. Джеймс чувствовал, как его пальцы вцепились в его рубашку, и этот жест был страшнее любых слов. Это было прикосновение утопающего, который наконец нашёл опору, и Джеймс готов был стать этой опорой навсегда. — Мне приснилось… — начал Шерлок и замолчал. — Не надо, — сказал Джеймс. — Не надо об этом. — Ты сказал… — Шерлок помолчал, и Джеймс почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Ты сказал, что любишь меня.       В комнате стало тихо. Джеймс слышал только своё дыхание, дыхание Шерлока и треск догорающих углей в камине. Он чувствовал, как время застыло, как каждое мгновение тянется вечность, и в этой вечности был только он и Шерлок, и эти слова, которые уже нельзя было взять назад. — Да, — сказал он, потому что врать было бесполезно. — Сказал.       Шерлок медленно поднял голову. В свете умирающего огня его глаза казались тёмными, бездонными. В них не было привычной насмешки или защиты — только открытость, которую Джеймс никогда не видел у Шерлока, и это было страшнее, чем его бред. — Ты это серьёзно? — Я никогда не говорю того, чего не думаю.       Шерлок смотрел на него долго, очень долго. Джеймс ждал — насмешки, отрицания, привычной защиты. Но Шерлок не смеялся. Он смотрел так, будто видел Джеймса впервые, будто все их прошлые ссоры и споры были лишь прелюдией к этому моменту. — Я тоже, — сказал он наконец. — Что? — Джеймс не поверил. — Я тоже тебя люблю, — голос Шерлока был тихим, но твёрдым. — Я думал, ты знаешь. — Откуда, чёрт возьми, я мог знать? — выдохнул Джеймс. — Ты вечно споришь, бесишь, умничаешь, а когда болеешь — пытаешься сбежать на мороз, чтобы не показывать слабость. — Я не умею… — Шерлок запнулся. — Я не умею говорить о таких вещах. — Я заметил.       Они смотрели друг на друга в полумраке, и Джеймс чувствовал, как напряжение, которое держало его всё это время, начинает отпускать. Он вдруг понял, что это — самый честный разговор в его жизни, что здесь, в этой комнате, пропахшей болезнью и потом, они оба сняли маски и увидели друг друга такими, какие есть. — Ты как ребёнок, — сказал он, и в голосе его не было злости. — Совсем как ребёнок. — Я знаю, — Шерлок почти улыбнулся. — Но ты всё равно здесь. — Здесь. — Не уйдёшь? — Не уйду.       Шерлок кивнул, и его пальцы, всё ещё сжимавшие рубашку Джеймса, чуть расслабились. Джеймс чувствовал, как его собственное сердце бьётся ровнее, как в груди разливается та самая теплота, которую он так долго отрицал. — Поцелуй меня, — сказал он.       Джеймс замер. — Ты в бреду? — спросил он, хотя знал, что нет. — Возможно, — Шерлок смотрел на него, и в его глазах не было ни капли безумия. — Но я хочу.       Джеймс наклонился. Он почувствовал, как дрожат его собственные руки, как пульс стучит в висках, как воздух становится густым и тёплым. Он прикоснулся губами к губам Шерлока — сухим, горячим, с привкусом хины и лихорадки, — и в этом прикосновении было всё: и страх, и нежность, и обещание, которое он никогда не думал, что сможет дать.       Поцелуй был неловким, неумелым, и всё же в нём было что-то такое, от чего у Джеймса закружилась голова. Он чувствовал, как Шерлок притягивает его ближе, как его пальцы скользят по его затылку, запутываясь в волосах, и как сердце Шерлока бьётся в унисон с его собственным.       Шерлок притянул его ближе, и Джеймс почувствовал, как дрожат его руки, как бьётся сердце — уже не от страха. Он отстранился на мгновение, чтобы вздохнуть, и увидел, как в глазах Шерлока зажглась та самая искра, которая делала его живым, и понял, что всё будет хорошо. — Не уходи, — прошептал Шерлок, когда они отстранились. — Я уже сказал: никуда не ухожу.       Шерлок кивнул, закрыл глаза, и впервые за долгое время его дыхание стало ровным и спокойным. Его пальцы всё ещё сжимали рубашку Джеймса, но теперь это было не от страха, а от желания чувствовать его близость.       Джеймс сидел рядом, держа его за руку, и думал о том, что жизнь, которую он так тщательно планировал, больше не имела значения. Потому что в этой жизни было место для Шерлока Холмса.       И это было всё, что имело значение. Он провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Шерлока, чувствуя, как под кожей бьётся ровный, спокойный пульс, и впервые за много лет позволил себе просто быть счастливым.

***

      Утро после той ночи было странным.       Джеймс проснулся от того, что кто-то дышал ему прямо в шею. Он не сразу понял, где находится, — спина затекла, шея затекла, а под боком было что-то тёплое и тяжёлое. В ушах всё ещё звенела та особенная тишина, которая бывает после долгой бессонницы, и он моргнул, пытаясь сфокусироваться на тёмных пятнах потолка. Он приоткрыл глаза и увидел тёмные волосы, рассыпавшиеся по его плечу, и бледную руку, которая лежала у него на груди.       Он уснул в кровати Шерлока. Не в кресле — они так и не разомкнули объятий после поцелуя, и Джеймс, обессиленный, просто рухнул рядом, даже не подумав о том, что это неправильно. Он чувствовал, как его собственная одежда пропиталась запахом лихорадки и пота, как под веками всё ещё пульсировала усталость, но внутри разливалось что-то тёплое и почти невесомое.       Теперь он лежал, прижимая к себе Шерлока, и чувствовал, как медленно, очень медленно его сердце начинает биться чаще. Он вдохнул запах его волос — чистый, с примесью дыма и чего-то сладковатого, что осталось от болезни, — и задержал дыхание, боясь спугнуть этот момент.       «Что я делаю?» — подумал он, но руку не убрал.       Шерлок спал. Его дыхание было ровным, жар спал, и впервые за эти дни он не метался, не кричал, не бредил. Он просто спал, прижавшись к Джеймсу, и выглядел таким беззащитным, что у Джеймса сжалось сердце. Он чувствовал, как под его ладонью медленно поднимается и опускается грудная клетка Шерлока, как бьётся его сердце — спокойно, ровно, без той лихорадочной спешки, которая была ночью.       Он осторожно приподнялся, чтобы посмотреть на него. В утреннем свете, пробивавшемся сквозь замерзшие окна, Шерлок был бледным, с синевой под глазами, но на щеках уже появился слабый румянец. Губы, потрескавшиеся и сухие, чуть приоткрылись, и он дышал медленно и глубоко. На его висках ещё виднелись влажные дорожки от пота, и Джеймс провёл пальцем по одной из них, чувствуя, как под кожей бьётся слабый пульс.       «Жив, — подумал Джеймс. — Жив. Слава богу».       Он протянул руку и коснулся лба Шерлока — прохладный. Температура наконец упала. Кожа была влажной от испарины, но уже не обжигала пальцы, и Джеймс выдохнул с облегчением, сам не заметив, что задерживал дыхание. — Ты выкарабкался, — прошептал Джеймс. — Идиот.       Шерлок не ответил, но во сне его рука сжалась на груди Джеймса, словно он чувствовал, что тот рядом. Пальцы были тонкими, горячими, и Джеймс накрыл их своей ладонью, чувствуя, как под кожей бьётся жизнь.       Джеймс лежал, не двигаясь, и смотрел в потолок. В голове было пусто и тихо, и это было непривычно. Обычно его мозг работал без остановки, просчитывая, анализируя, планируя. Сейчас же он просто… был. И это было хорошо. Он смотрел на трещину в штукатурке, на отблески снега на потолке, на свет, пробивающийся сквозь замерзшее стекло, и впервые за долгое время не думал о будущем. — Мориарти? — голос Шерлока был хриплым и сонным. — Я здесь. — Ты спал со мной? — Технически — да. Хочешь, чтобы я ушёл?       Шерлок помолчал. Потом его пальцы сильнее сжали ткань рубашки. Джеймс чувствовал, как этот жест — такой простой, такой интимный — отдаётся в груди теплом. — Нет, — сказал он. — Не хочу.       Джеймс усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и странное. Он прижался щекой к макушке Шерлока, вдыхая запах его волос, и понял, что не хочет никогда отпускать этот момент. — Тогда не буду.       Они лежали молча. Шерлок не открывал глаз, но Джеймс знал, что он не спит. Его дыхание изменилось, стало более осознанным. Он чувствовал, как Шерлок напрягается, собирается с мыслями, и знал, что сейчас будет разговор — тот самый, которого они оба избегали. — Ты вчера… — начал Шерлок и замолчал. — Если ты сейчас скажешь, что не помнишь, я тебя убью, — спокойно сказал Джеймс. — После всего, что я для тебя сделал, убийство будет милосердием. — Я помню, — быстро сказал Шерлок. — Всё помню. — И? — И… — Шерлок открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде не было привычной насмешки, только растерянность. — Я не знаю, что теперь делать. — В каком смысле? — В том смысле, что я никогда… — Шерлок запнулся. — У меня никогда не было… отношений. Я не знаю, как это работает. Я не знаю, как быть чьим-то, когда не нужно защищаться или нападать.       Джеймс смотрел на него и чувствовал, как напряжение, которое он не осознавал, начинает отпускать. Шерлок не отказывался от своих слов. Он просто не знал, что дальше. И в этой растерянности было что-то такое трогательное, что Джеймс едва удержался, чтобы не поцеловать его снова. — Знаешь, — сказал Джеймс, — я тоже не эксперт. Но, думаю, для начала тебе нужно поправиться. А остальное — как-нибудь придумаем.       Шерлок кивнул и снова закрыл глаза. Его рука на груди Джеймса чуть расслабилась. Джеймс почувствовал, как напряжение уходит из его тела, как он снова становится тем самым Шерлоком, который умел доверять — хотя бы в редкие минуты. — Это странно, — сказал он через минуту. — Что именно? — Всё. Я не привык… — он помолчал, — не привык быть слабым. — Ты не слабый, — возразил Джеймс. — Ты болел. Это разные вещи. — Для меня — нет.       Джеймс вздохнул. Он понимал, о чём Шерлок говорит. Понимал эту ярость против собственного тела, которое отказывается подчиняться, и этот страх — показать уязвимость, потому что уязвимость раньше всегда использовали против тебя. Он вспомнил слова Беатрис о том, как Шерлок стоял на скале и не плакал, и понял, что сейчас он видит того же Шерлока — только без маски. — Слушай меня, — сказал он, поворачиваясь к Шерлоку так, чтобы видеть его лицо. — Ты не слабый. Ты выдержал пулю в живот, ты выдержал новость о том, что твой отец — чудовище, ты выдержал всё, что этот мир бросил в тебя. А сейчас ты просто болеешь. Это не слабость. Это — физиология. И если ты думаешь, что я буду считать тебя слабым из-за того, что у тебя было сорок градусов температуры, то ты меня плохо знаешь. Я слишком хорошо знаю, что значит быть сильным в мире, где тебя пытаются сломать. И ты — один из самых сильных людей, которых я встречал.       Шерлок молчал. Его глаза были открыты, и в них читалось что-то — не благодарность, нет, что-то более сложное. Он смотрел на Джеймса так, будто видел его впервые, будто все их прошлые споры и ссоры были лишь прелюдией к этому моменту. — Ты всегда такой? — спросил он. — Какой? — Упрямый. Настойчивый. — Я ирландец, — усмехнулся Джеймс. — Это у нас в крови.       Шерлок почти улыбнулся — слабо, но искренне. В этой улыбке не было привычной горечи, только тихое удивление, что кто-то вообще может в него верить. — Хорошо, — сказал он. — Я поправлюсь. Но ты должен кое-что обещать. — Что? — Ты не будешь… — Шерлок запнулся, подбирая слова. — Ты не будешь смотреть на меня иначе. Я не хочу, чтобы ты думал, что я… что я нуждаюсь в защите.       Джеймс смотрел на него долгим взглядом. Он видел, как напряглись плечи Шерлока, как его пальцы сжали ткань рубашки, и понял, что этот вопрос — самый важный в их разговоре. — Шерлок, — сказал он наконец, — я всегда буду считать тебя равным. Даже когда ты болеешь, даже когда ты ведёшь себя как последний идиот и пытаешься сбежать на мороз. Ты мой друг. Мой… — он запнулся, — мой любимый человек. И это не изменится, сколько бы градусов у тебя ни было. Я не смотрю на тебя как на слабого. Я смотрю на тебя как на человека, который позволил мне быть рядом. И это — самая большая честь, которую я когда-либо получал.       Шерлок кивнул, и на этот раз его улыбка была настоящей. В ней не было защиты, только открытость, которую Джеймс никогда не видел у Шерлока, и это было страшнее, чем его бред. — Хорошо, — сказал он. — Тогда… можно я ещё посплю? — Спи. — Ты останешься? — Останусь.       Шерлок закрыл глаза, и через минуту его дыхание стало ровным. Его пальцы всё ещё сжимали рубашку Джеймса, и Джеймс чувствовал, как этот жест — доверие, которое Шерлок не давал никому, — согревает его изнутри.       Джеймс лежал, глядя на него, и думал о том, что жизнь, которую он так тщательно планировал, больше не имеет значения. Но это, кажется, было не так страшно. Потому что теперь у него был Шерлок, и это меняло всё.

***

      Следующие два дня прошли в медленном, размеренном ритме. Джеймс почти не выходил из комнаты Шерлока, только отлучался за едой и водой. Колледж всё ещё был пуст — праздничная неделя подходила к концу, но большинство студентов должны были вернуться только через несколько дней. В коридорах было тихо, только ветер гулял по пустым комнатам, и Джеймс чувствовал, как эта тишина становится их убежищем, их собственным миром.       Шерлок поправлялся медленно, но верно. Жар окончательно спал к вечеру того же дня, когда они проснулись вместе, но слабость оставалась. Он много спал, просыпаясь только чтобы поесть или выпить лекарства. Джеймс кормил его бульоном, который научился варить на общей кухне, и каждый раз, когда Шерлок морщился от вкуса, говорил: — Ешь. Это лекарство. — Это отрава, — ворчал Шерлок, но ел. Джеймс видел, как он заставляет себя, как каждый глоток даётся с трудом, но он не сдаётся, потому что Шерлок Холмс никогда не сдавался — даже когда это касалось простого бульона.       На второй день он впервые смог сесть в кровати без посторонней помощи. Джеймс помог ему опереться на подушки и устроился рядом в кресле, которое наконец-то придвинул к кровати. Он смотрел, как Шерлок пытается устроиться поудобнее, как его пальцы слабо сжимают одеяло, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и почти болезненное. — Скоро Рождество, — сказал Шерлок, глядя в окно. Снег всё падал, и его хлопья налипали на стекло, закрывая серое декабрьское небо. — Через три дня. — Ты поедешь к семье?       Джеймс усмехнулся. — Нет. Мы не особенно… общаемся.       Шерлок кивнул, словно ожидал этого. — Я тоже не поеду, — сказал он. — Я передумал. — Твоя мать будет ждать. — Я напишу ей. Скажу, что заболел. Это правда.       Джеймс посмотрел на него. Шерлок сидел, прислонившись к подушкам, и его лицо всё ещё было бледным, но глаза уже смотрели ясно. В них не было того лихорадочного блеска, только тихая уверенность, которая возвращалась вместе с силами. — Ты хочешь остаться здесь? — спросил Джеймс. — А ты? — спросил Шерлок в ответ. — Я остаюсь в любом случае. — Тогда я тоже.       Они помолчали. В комнате было тихо, только угли потрескивали в камине, и где-то далеко слышался звон колоколов. Джеймс чувствовал, как этот звук — далёкий, почти нереальный — вплетается в их тишину, делая её более полной, более значимой. — Знаешь, — сказал Шерлок, — я никогда не праздновал Рождество… по-настоящему. В детстве — да, но после того, как Беатрис… после того, как мы подумали, что она умерла, всё стало другим. Мы просто сидели с мамой в тишине, и никто не говорил о том, что случилось. А потом она попала в лечебницу, и я остался один. — У нас в Ирландии Рождество празднуют шумно, — сказал Джеймс. — Пьют, поют, дерутся. Традиции. — Звучит ужасно. — Это весело. — Я не умею веселиться, — сказал Шерлок, и в его голосе не было сожаления, только констатация факта. Он смотрел в окно, и его профиль был острым, почти болезненным, как у человека, который слишком давно не позволял себе радоваться. — Научишься, — сказал Джеймс. — Я тебя научу.       Шерлок посмотрел на него с подозрением. — Что ты задумал? — Ничего. Просто… может быть, испечём пирог? Или купим ёлку. Маленькую. Я видел, на рынке продают. — Ты хочешь купить ёлку? — Шерлок выглядел озадаченным. — А почему нет? — Потому что это… — Шерлок запнулся, — это слишком… обычно. — В этом нет ничего плохого, — сказал Джеймс. — Иногда обычное — это хорошо. Я не хочу, чтобы наше первое Рождество было связано с бегством от прошлого. Я хочу, чтобы оно было связано с тем, что мы строим вместе.       Шерлок молчал, и Джеймс видел, как он борется с собой. Привычка всё анализировать, всё подвергать сомнению — она не исчезала даже в слабости. Но в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти детское, и Джеймс понял, что он согласится. — Хорошо, — сказал Шерлок наконец. — Купим ёлку. Но я не буду петь. — И не надо, — усмехнулся Джеймс. — Твоё пение я слышал, когда ты бормотал во сне. Поверь, лучше не надо.       Шерлок метнул в него уничтожающий взгляд, но Джеймс только рассмеялся. Он чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и лёгкое — почти как счастье, которое он никогда не позволял себе чувствовать раньше. — Ты ужасен, — сказал Шерлок. — Я знаю. Но ты меня всё равно любишь.       Шерлок отвернулся к окну, и Джеймс успел заметить, как на его щеках проступил слабый румянец — на этот раз не от температуры. Он смотрел, как Шерлок смущается, как его пальцы теребят край одеяла, и чувствовал, что готов смотреть на это вечно. — Люблю, — сказал Шерлок тихо. — К сожалению. — Это «к сожалению» прозвучало очень убедительно, — заметил Джеймс. — Заткнись. — Не заткнусь.       Шерлок снова посмотрел на него, и в его глазах было что-то, чего Джеймс раньше не видел. Нежность? Смягчение? Он не знал. Но от этого взгляда у него перехватило дыхание. Он вдруг понял, что Шерлок Холмс, который никогда не смотрел на него с теплотой, сейчас смотрел именно так — и это было страшнее всех признаний. — Иди сюда, — сказал Шерлок. — Что? — Иди сюда, — повторил Шерлок, похлопывая по кровати рядом с собой. — Я замёрз. — Ты не замёрз, у тебя температура нормальная. — Я замёрз, — настойчиво повторил Шерлок. — Иди сюда.       Джеймс вздохнул, но послушно перебрался с кресла на кровать. Шерлок тут же придвинулся к нему и уткнулся носом в его плечо. Джеймс чувствовал, как его дыхание согревает кожу через тонкую ткань рубашки, как его пальцы находят его ладонь и сжимают её. — Ты пахнешь дымом, — сказал он. — Я всё время у камина сижу. — И бульоном. — Это ты весь в бульоне, я тебя кормил. — Нет, это ты пахнешь бульоном, — Шерлок поморщился. — Отвратительно. — Спасибо, — сказал Джеймс. — Ты тоже не фонтан. Пахнешь потом и лекарствами. — Я болел. — Это не оправдание.       Шерлок тихо рассмеялся — впервые за всё время. Смех был слабым, с хрипотцой, но настоящим. Джеймс чувствовал, как его плечо вздрагивает от этого смеха, и в груди разливается что-то тёплое и почти невесомое. — Мы ужасная пара, — сказал он. — Мы ещё не пара, — возразил Джеймс. — А кто же мы?       Джеймс задумался. — Два идиота, которые тащат друг друга через пол-Оксфорда, а потом выясняют отношения в постели больного. — Звучит романтично, — сказал Шерлок. — Не то слово. Они замолчали. Шерлок не убирал голову с плеча Джеймса, и тот чувствовал, как его дыхание становится ровным и спокойным. Он смотрел в окно, где продолжал падать снег, и думал о том, что это — самое правильное Рождество в его жизни, даже если они ещё не украсили ёлку. — Мориарти, — сказал Шерлок через минуту. — М? — Спасибо, что не бросил меня. Джеймс обнял его за плечи и притянул ближе. Он чувствовал, как Шерлок доверчиво прижимается к нему, как его тело расслабляется в его руках, и это было лучше любых слов. — Не за что, — сказал он. — Я же сказал: я не бросаю друзей умирать в лужах под дождём. — А если это не лужа? — спросил Шерлок сонно. — Тогда тем более.       Шерлок кивнул, и через минуту его дыхание стало ровным — он снова уснул. Его пальцы всё ещё сжимали рубашку Джеймса, и Джеймс чувствовал, как этот жест — доверие, которое Шерлок не давал никому, — становится его новой реальностью.       Джеймс сидел, прижимая его к себе, и смотрел в окно, где начинался снегопад. Снежинки кружились в сером воздухе, оседая на замёрзшем стекле, и Джеймс чувствовал, как этот мир, такой холодный и пустой снаружи, становится тёплым и полным внутри.       «С Рождеством нас, — подумал он. — С новым началом».

***

      На третий день Шерлок впервые встал с кровати.       Джеймс помог ему подняться, и они вместе, медленно, добрались до кресла у камина. Шерлок тяжело дышал, словно пробежал милю, но на его лице было выражение упрямого триумфа. Он опирался на руку Джеймса, и Джеймс чувствовал, как его пальцы дрожат, но он не отпускал, не позволял себе упасть. — Видишь? — сказал он, усаживаясь. — Я в порядке. — Ты прошёл три шага и уже задыхаешься, — заметил Джеймс. — Это детали. — Это не детали. Это твои лёгкие, которые до сих пор не восстановились.       Шерлок махнул рукой, показывая, что не желает слушать. Джеймс вздохнул и накрыл его пледом, который предусмотрительно принёс из своей комнаты. Он чувствовал, как Шерлок дрожит от усилия, как его тело ещё слабо, но в глазах уже загорается та самая искра упрямства, которая делала его Шерлоком. — Ты стал заботливым, — сказал Шерлок, глядя на него. — Я всегда был заботливым. — Нет, — Шерлок покачал головой. — Раньше ты был расчётливым. Это разные вещи.       Джеймс замер. Шерлок прав — он всегда всё просчитывал, даже когда казалось, что он действует от души. Забота была стратегией, способом расположить к себе людей. Сейчас же…       Сейчас он просто не мог иначе. Он смотрел на Шерлока, укутанного в плед, на его бледное лицо и тёмные круги под глазами, и чувствовал, что готов сделать для него всё, что угодно, без всякого расчёта. — Может быть, — сказал он. — Может быть, ты на меня плохо влияешь. — Возможно, — согласился Шерлок. — Но тебе, кажется, нравится.       Джеймс не стал спорить. Он сел на пол у кресла, прислонившись спиной к ножке, и Шерлок молча накрыл его плечо уголком пледа, словно это было самым естественным делом в мире.       Они сидели у камина, и Джеймс рассказывал о своих планах на семестр — о новой теореме, которую хотел доказать, о спорах с профессором математики, который до сих пор не мог простить ему разоблачение сэра Буцефала. Шерлок слушал, иногда вставлял замечания, и это было так… обычно. Так правильно. В его голосе уже не было той хрипоты, которая мучила его первые дни, и Джеймс чувствовал, как жизнь возвращается в это тело, которое он так боялся потерять. — Знаешь, — сказал Шерлок, когда Джеймс закончил, — я думал, что после всего, что случилось, ты будешь держаться от меня подальше. — Почему? — Потому что я — магнит для неприятностей. Мой отец, Беатрис, эта история с оружием… — Шерлок помолчал. — Я опасен, Мориарти.       Джеймс посмотрел на него. Шерлок сидел, глядя в огонь, и его лицо было серьёзным. В его глазах отражались языки пламени, и в этом отражении было что-то древнее, почти трагическое. — Ты не опасен, — сказал Джеймс. — Ты просто… несёшь с собой много всего. Но это не значит, что я должен от тебя бежать. — Ты не боишься? — Чего? — Что мои проблемы станут твоими.       Джеймс усмехнулся. — Холмс, твои проблемы и так уже наши общие. Мы вместе влезли в эту историю, вместе её и распутывали. Ты думаешь, я теперь отступлю? — Многие бы отступили. — Я не многие.       Шерлок повернул голову и посмотрел на него. В его глазах было что-то, что Джеймс не мог прочитать. То ли удивление, то ли надежда, то ли что-то более сложное, чему он не знал названия. — Ты правда хочешь быть со мной? — спросил Шерлок. — Несмотря на всё? — А ты? — спросил Джеймс в ответ. — Я не знаю, как быть с кем-то, — сказал Шерлок честно. — Я не умею… быть мягким. Или романтичным. Я даже не знаю, что люди делают в таких ситуациях. — Обычно они разговаривают, — сказал Джеймс. — И смотрят друг на друга. И иногда целуются.       Шерлок подумал. — Целоваться я могу, — сказал он с серьезным видом. — Остальное — сложнее.       Джеймс рассмеялся — громко, искренне, так, что эхо разнеслось по комнате. Он чувствовал, как смех вырывается из груди, как он смывает остатки страха и усталости, оставляя только лёгкость и радость. — Ты невыносим, — сказал он, вытирая глаза. — Ты это знаешь? — Знаю, — сказал Шерлок. — Но ты всё равно здесь. — Здесь, — подтвердил Джеймс. — И никуда не уйду.       Он наклонился и поцеловал Шерлока — легко, почти невесомо. На этот раз в поцелуе не было отчаяния, только тихая радость и обещание. Джеймс чувствовал, как губы Шерлока — всё ещё сухие, но уже не такие горячие, как раньше, — отвечают на его поцелуй, и в этом ответе было больше смысла, чем в любых словах. — Рождество, — сказал Джеймс, отстраняясь. — Нам нужно купить ёлку. — Сейчас? — Шерлок посмотрел на окно, где кружил снег. — Завтра. Сегодня ты отдыхаешь. — Я уже отдохнул. — Ты три дня пролежал в постели с температурой под сорок. Ты ещё неделю будешь отдыхать.       Шерлок хотел возразить, но Джеймс приложил палец к его губам. Он чувствовал, как Шерлок задерживает дыхание, как его взгляд становится мягче, и понял, что этот жест — прикосновение — действует на него сильнее любых слов. — Никаких споров. Завтра пойдём на рынок, если будешь хорошо себя вести. — Я не ребёнок, — возмутился Шерлок. — Ведёшь себя как ребёнок, — парировал Джеймс. — Так что да, ты будешь слушаться.       Шерлок фыркнул, но спорить не стал. Джеймс видел, как он пытается скрыть улыбку, и это было лучше любого признания.

***

      На следующее утро Джеймс разбудил его рано. За окном лежал свежий снег, и солнце, пробиваясь сквозь тучи, заливало комнату холодным серебристым светом. Воздух был морозным и чистым, и Джеймс, открыв окно на минуту, вдохнул его полной грудью, чувствуя, как холод наполняет лёгкие. — Одевайся, — сказал Джеймс, бросая на кровать тёплый шарф. — Идём. — Куда? — На рынок. За ёлкой.       Шерлок посмотрел на него с подозрением. — Ты серьёзно? — Я всегда серьёзен, когда дело касается традиций.       Они оделись — медленно, потому что Шерлок всё ещё был слаб, но отказался от помощи. Джеймс наблюдал, как он застёгивает пуговицы пальто дрожащими пальцами, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он видел, как Шерлок борется с каждой пуговицей, как его пальцы не слушаются, но он не сдаётся, потому что Шерлок Холмс никогда не сдавался. — Ты мог бы помочь, — сказал Шерлок, заметив его взгляд. — Ты сказал, что справишься сам. — Я передумал.       Джеймс усмехнулся и помог ему застегнуть пальто, а потом замотал шарф поверх. Он чувствовал, как Шерлок вздрагивает от его прикосновений, как его дыхание становится глубже, и в этом было больше интимности, чем в любом поцелуе. — Ты похож на мумию, — заметил он, оглядывая результат. — Это ты меня так замотал. — Чтобы ты не замёрз.       Они вышли во двор. Снег скрипел под ногами, воздух был морозным и чистым, и Джеймс заметил, как Шерлок глубоко вдохнул, словно пробуя его на вкус. Его глаза зажглись тем самым блеском, который Джеймс видел только в моменты озарения, и он понял, что Шерлок тоже чувствует этот момент как нечто особенное. — Хорошо, — сказал Шерлок. — Пахнет… снегом. — И ёлками, — добавил Джеймс. — На рынке их уже привезли.       Они шли медленно, Шерлок опирался на руку Джеймса, и это было правильно — и странно одновременно. Джеймс никогда не думал, что будет вести под руку Шерлока Холмса, но сейчас это казалось самым естественным делом в мире. Он чувствовал, как Шерлок доверчиво опирается на него, как его шаги становятся увереннее с каждым мгновением, и это ощущение было лучше любого триумфа.       Рынок был полон народа. Торговцы выкрикивали товары, дети бегали между прилавками, пахло жареными каштанами и хвоей. Шерлок морщился от шума, но не жаловался. Джеймс видел, как его глаза бегают по прилавкам, как он рассматривает всё с тем же любопытством, с каким рассматривал химические формулы, и чувствовал, как в груди разливается тепло. — Вон та, — сказал он, указывая на маленькую ёлку, которую торговал старик в тулупе. — Маленькая. — Почему маленькая? — Потому что она поместится в комнате, — сказал Шерлок. — И её легко будет выбросить после праздников. — Романтик, — усмехнулся Джеймс. — Реалист.       Они купили ёлку — Шерлок сам заплатил, вытащив из кармана смятые монеты, и Джеймс не стал спорить. Он видел, как Шерлок протягивает деньги старику, как его пальцы дрожат от холода, и чувствовал, что готов смотреть на это вечно.       Потом они купили яблок, орехов и маленькую коробку засахаренных фруктов, которую Шерлок рассматривал с таким видом, будто видел впервые. Он вертел коробку в руках, изучая этикетку, и в его глазах было что-то детское и уязвимое, что Джеймс никогда не видел раньше. — Ты никогда не ел засахаренные фрукты? — спросил Джеймс. — В детстве, — сказал Шерлок. — Давно. — Тогда бери.       Обратно они шли ещё медленнее. Шерлок нёс ёлку, которая была почти с него ростом, и выглядел при этом уморительно серьёзным. Джеймс нёс остальные покупки и то и дело поглядывал на него, боясь, что он упадёт. Он видел, как снег оседает на плечах Шерлока, как его дыхание вырывается белым паром, и чувствовал, что этот образ — Шерлок с ёлкой на фоне снежного Оксфорда — останется с ним навсегда. — Я в порядке, — сказал Шерлок, заметив его взгляд. — Я не говорил, что ты не в порядке. — Ты думал. — Не отрицаю.       Они вошли в колледж, и Джеймс помог Шерлоку подняться по лестнице. В комнате было тепло и уютно, и Джеймс поставил ёлку в угол, придвинув к ней стул, чтобы она не упала. Запах хвои смешался с дымом и тем особым запахом, который теперь ассоциировался у него только с этой комнатой и с Шерлоком. — Нужны украшения, — сказал он. — У меня есть свечи, — сказал Шерлок, опускаясь в кресло. — Маленькие. Для экспериментов. — Свечи подойдут.       Они украшали ёлку вместе — Шерлок сидел в кресле и подавал свечи, а Джеймс прилаживал их к веткам. Получилось неровно, немного нелепо, но Шерлок, глядя на результат, сказал: — Хорошо. — Ты правда так думаешь? — спросил Джеймс. — Я бы не стал говорить, если бы не думал.       Джеймс опустился на пол у кресла, прислонившись спиной к ножке. Шерлок молча накрыл его плечо пледом, который лежал у него на коленях. Джеймс чувствовал, как плед согревает его, как пальцы Шерлока задерживаются на его плече на мгновение дольше, чем нужно, и в этом прикосновении было больше любви, чем в любых словах. — Замёрз? — спросил Шерлок. — Немного. — Тогда сиди здесь.       Они смотрели на ёлку, и Джеймс чувствовал, как внутри разливается тепло — не от камина, а от чего-то другого. Он смотрел на свечи, мерцающие на ветках, на отблески огня в глазах Шерлока, и чувствовал, что этот момент — самый правильный в его жизни. — Спасибо, — сказал Шерлок. — За что? — За то, что заставил меня выйти. За ёлку. За… всё.       Джеймс повернул голову и посмотрел на него. Шерлок сидел, укутанный в плед, и его лицо в свете свечей было спокойным и почти счастливым. В его глазах не было защиты, только открытость, которую Джеймс никогда не видел у Шерлока, и это было страшнее, чем его бред. — Не за что, — сказал Джеймс. — Это было нетрудно. — Врёшь, — сказал Шерлок. — Но это мило.       Джеймс усмехнулся и накрыл его руку своей. Он чувствовал, как пальцы Шерлока переплетаются с его пальцами, как они сжимаются в ответ, и в этом жесте было больше смысла, чем во всех словах. — С Рождеством, Холмс. — С Рождеством, Мориарти.

***

      Рождество они встретили вдвоём.       Джеймс испёк пирог — кривой, подгоревший с одного края, но Шерлок съел его без единого замечания. Джеймс видел, как он жуёт, как его лицо остаётся серьёзным, но в глазах мелькает что-то тёплое, и чувствовал, что этот пирог — лучший в его жизни.       Потом они пили чай, и Шерлок рассказывал о своих планах на следующий год — о том, что хочет заняться химией всерьёз, что Майкрофт обещал помочь с лабораторией, что, возможно, он сможет получить официальную должность при университете. Джеймс слушал его голос — ровный, спокойный, без привычной насмешки — и чувствовал, как будущее перестаёт быть пугающим. — А ты? — спросил Шерлок. — Что ты будешь делать? — Докажу теорему, — сказал Джеймс. — Потом другую. Потом стану профессором и буду бесить всех студентов. — Звучит скучно. — Это моя жизнь. — Теперь это наша жизнь, — поправил Шерлок.       Джеймс посмотрел на него. Шерлок сидел напротив, и его глаза — такие ясные, живые — смотрели на него без тени насмешки. В них не было защиты, только тихая уверенность, которая возвращалась вместе с силами. — Наша, — согласился Джеймс. — Это звучит неплохо.       Шерлок кивнул и отвёл взгляд. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал он. — С нами. С этой… историей. Но я хочу попробовать. — Попробовать что? — Быть с тобой.       Джеймс чувствовал, как его сердце бьётся чаще. Он смотрел на Шерлока, на его бледное лицо, на его глаза, которые смотрели на него с такой надеждой, что у него перехватило дыхание. — Я тоже, — сказал он. — Хочу попробовать.       Шерлок улыбнулся — робко, неуверенно, но искренне. В этой улыбке не было защиты, только открытость, которую Джеймс никогда не видел у Шерлока, и это было лучше любых слов. — Тогда… — он протянул руку через стол, — тогда давай попробуем.       Джеймс взял его руку и сжал. Он чувствовал, как пальцы Шерлока дрожат — не от холода, а от волнения, — и это прикосновение было интимнее любого поцелуя. — Давай.       За окном падал снег, и ёлка в углу горела маленькими свечами, и впервые за долгое время Джеймс Мориарти не думал о будущем. Он просто был здесь, с Шерлоком, и это было всё, что имело значение. Он чувствовал, как тепло от камина согревает его, как рука Шерлока лежит в его ладони, и понимал, что этот момент — самый важный в его жизни.       Он смотрел, как свечи на ёлке отбрасывают тёплые блики на лицо Шерлока, как его улыбка становится мягче и искреннее, и чувствовал, что готов прожить с ним всю жизнь, если это будет значить видеть эту улыбку каждый день. — Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова были такими же естественными, как дыхание.       Шерлок посмотрел на него, и в его глазах зажглась та самая искра, которая делала его живым. — Я тоже, — сказал он. — Я тоже люблю тебя, Мориарти.       Джеймс сжал его руку и почувствовал, как мир вокруг становится полнее, теплее, значимее. Он не знал, что ждёт их впереди, но знал одно: они будут вместе, и это было всё, что имело значение.

Конец.