Земля между мирами. Книга I. Новая земля

1764 год

Весна пришла в Олбани не зеленью, а водой. Она стекала с почерневших крыш, собиралась мутными ручьями возле коновязей, размывала колеи на улицах и несла к реке щепки, солому, конский навоз и клочья прошлогодней листвы, точно город за долгую зиму накопил слишком много ненужного и теперь торопился избавиться от всего разом. Над Гудзоном висел влажный белёсый туман, сквозь который едва проступали мачты судов, крыши складов и тёмный частокол форта; пахло речной водой, мокрой кожей, древесным дымом и зерном, высыпанным для просушки под широкими навесами. Среди этой сырой суеты Кристофер Олкот шёл к дому провинциального секретаря, придерживая ладонью полу старого армейского сюртука, и чувствовал, как под рубахой, возле самого сердца, лежит письмо с печатями, ради которого он проделал долгий путь и вытерпел почти четыре месяца ожидания. Дом секретаря стоял на возвышении, подальше от грязных пристаней, и был выкрашен в такой безукоризненный белый цвет, словно его стены не знали ни дыма, ни дождей, ни человеческих рук. Кристофера заставили ждать в передней, где пахло воском, чернилами и дорогим табаком, а на стенах висели карты, исполненные с такой уверенностью, будто вся земля от океанского побережья до неведомых западных вод давно была измерена, разделена и послушно уложена в прямые линии. На одной из карт тонкая красная черта пересекала огромные пространства лесов, рек и озёр, и Кристофер невольно задержал на ней взгляд, хотя не мог разобрать мелких подписей. Он видел подобные карты в армейских штабах и знал, что на бумаге путь в сотню миль занимал не больше ладони, а деревни, где жили сотни людей, обозначались крошечными кружками, которые легко было прикрыть ногтем. — Господин Олкот, — позвал его молодой писарь, появившийся в дверях с таким видом, будто уже успел устать от всех бывших солдат короны, требующих вознаграждения за свою службу. — Извольте пройти. Полковник Хардинг ожидает вас. Имя бывшего командира удивило Кристофера сильнее, чем он позволил себе показать. Полковник Эдмунд Хардинг сидел возле окна, заметно постаревший со времени их последней встречи, однако всё ещё прямой, сухой и аккуратный, будто даже отставка не смогла освободить его тело от привычки ежедневно проходить смотр. Его парик был припудрен, кафтан застёгнут до горла, на столе перед ним лежали бумаги, перевязанные зелёной лентой, а рядом стоял бокал вина, к которому он почти не прикасался. Кристофер поклонился, и полковник, не вставая, ответил коротким движением головы. — Рад видеть вас живым и в добром здоровье, Олкот. В последний раз, когда вы стояли передо мной, ваша левая рука висела на перевязи, а вы уверяли полкового лекаря, что вполне способны заряжать мушкет одной правой. — Я был моложе, сэр, и считал упрямство разновидностью храбрости. — Многие мужчины не избавляются от этого заблуждения и в преклонном возрасте. Садитесь. Кристофер сел на край стула, не снимая перчаток. Между ними лежала та неловкость, какая остаётся между офицером и солдатом после окончания войны, когда один уже не имеет права приказывать, а другой ещё не научился не ждать приказа. Полковник коснулся ладонью бумаг. — Ваше прошение удовлетворено. В соответствии с обязательствами короны перед военнослужащими, отличившимися в последней войне, вам предоставляется участок земли к югу от озера Онтарио. Размер указан здесь, равно как и приблизительные границы. Вы обязуетесь в течение года возвести постоянное жилище, расчистить часть земли и приступить к обработке почвы. В противном случае право может быть передано другому поселенцу. Он развязал ленту и развернул документ. На плотной бумаге темнели строки, подписи и красная восковая печать, а в верхней части красовался герб, выглядевший слишком торжественно для того, что означал в действительности: несколько сотен акров леса, воды, камней и будущего труда. Кристофер долго смотрел на собственное имя, выведенное чужой уверенной рукой, и чувствовал, как внутри него поднимается не радость даже, а почти болезненное облегчение. Все годы службы, переходы по снегу, голодные стоянки, лихорадка, пороховой дым, крики раненых, офицерские наказания и та ночь у сожжённой деревни, о которой он старался не думать, вдруг превратились в нечто, имеющее вес и очертания. Они стали этой бумагой. — Благодарю вас, сэр. — Не меня следует благодарить. Я лишь подтвердил, что вы служили исправно и не замечены в грабежах, дезертирстве или пьянстве, что, признаться, уже отличает вас от доброй половины просителей. — Для меня и этого довольно. Полковник откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на Кристофера. В его серых глазах не было прежней холодной требовательности, однако не было и тепла; скорее, там читалась усталость человека, которому слишком долго приходилось принимать решения за других и который теперь не вполне уверен, что эти решения были правильными. — Вы женаты, как я слышал. — Да, сэр. Мою супругу зовут Мэри. — И она согласна отправиться с вами в те места? — Она дала согласие ещё до того, как прошение было принято. — Женщины нередко дают согласие на то, чего не могут представить. Мужчины, впрочем, поступают так ещё чаще. Кристофер промолчал. Полковник поднялся и подошёл к карте. Красная линия, замеченная Кристофером в передней, продолжалась и здесь, проходя возле рек, озёр и земель, обозначенных английскими названиями рядом с более древними словами, которые картограф записал так, как сумел услышать. — Ваш участок находится в стороне от главных дорог, — сказал Хардинг. — До ближайшего укрепления путь займёт несколько дней, если погода будет благоприятна. Защиты от гарнизона ожидать не следует. Договоры с местными народами заключаются, нарушаются, толкуются и перетолковываются быстрее, чем меняются караулы. После прошлогодней прокламации всякий человек, умеющий читать, должен бы понимать, что продвижение на запад будет происходить не столь просто, как обещали земельные агенты. — Вы хотите сказать, что грамота недействительна? — Я хочу сказать лишь то, что написано в ней самой: границы приблизительны, пользование землёй обусловлено требованиями короны, а обстоятельства могут измениться. Королевские чиновники считают эти территории доступными для поселения. Сенека могут считать иначе. На карте подобные разногласия занимают не больше толщины чернильной линии, но в лесу такая линия порой имеет ширину мушкетного выстрела. Кристофер подошёл ближе. Он знал название народа сенека. Слышал его в приказах, донесениях и ночных разговорах солдат, где разные народы смешивались в одно пугающее слово, за которым не различали ни семей, ни поселений, ни договоров. Во время войны он видел индейских союзников при британских отрядах, видел пленных, видел мёртвых у выжженных домов, но никогда не говорил с ними иначе, чем жестом или окриком. — Земля обещана мне за службу, сэр. — Именно так. — И всё же вы полагаете, что я не должен ехать. — Я ничего подобного не говорил. Я полагаю лишь, что вам следует понимать цену обещаний. Во время войны мы обещали людям безопасность, жалованье, защиту, торговлю, землю и справедливость, хотя редко могли дать всё сразу. Теперь война окончена, но её долги остались. Корона расплачивается тем, что у неё есть в изобилии: подписями и чужими расстояниями. Кристофер почувствовал, как прежнее уважение к полковнику смешивается с раздражением. Слишком легко человеку в тёплой комнате рассуждать о сомнениях, когда перед ним стоит тот, кому после семи лет службы не досталось ничего, кроме шрама под рёбрами, нескольких монет и права самому искать себе место в мире. — У меня нет наследства, сэр, и нет ремесленной лавки, которая перейдёт ко мне от отца. В Англии я был младшим сыном плотника, здесь стал солдатом, а теперь имею возможность построить собственный дом. Возможно, чиновники ошиблись в линиях на карте, возможно, лес полон опасностей, однако другой земли мне никто не предлагает. Полковник долго смотрел на него, после чего вернулся к столу и положил ладонь на документы. — Вот поэтому вы и поедете, Олкот. Не потому, что уверены в праве короны, а потому, что у человека без земли редко бывает роскошь сомневаться в том, кто её ему дал. Слова были произнесены без насмешки, скорее как-то обреченно. Кристофер взял бумаги, проверил печати и аккуратно спрятал их в кожаный футляр. Полковник налил во второй бокал немного вина и протянул ему. — За ваш новый дом. Кристофер принял бокал. — За мир, сэр. — Не выбирайте тостов, которых невозможно исполнить. Они выпили. Вино оказалось терпким и тяжёлым, с привкусом дубовой бочки. Когда Кристофер уже направился к двери, полковник окликнул его. — Олкот, помните одну вещь. Во время службы вы умели исполнять приказ даже тогда, когда не понимали его. Теперь вам придётся жить без приказов, а это для солдата часто оказывается труднее войны. На улице дождь усилился. Кристофер спустился с крыльца, прижал футляр к груди и пошёл через город, не замечая воды, стекавшей с полей шляпы. Он представлял не линии на карте и не красную печать, а бревенчатый дом с крепкой крышей, поле молодой ржи, дым над трубой и Мэри в дверях. В этом воображаемом доме было тепло, светло и тихо, а за стенами шумел лес, который ещё не казался ему чужим. Мэри ждала в комнате над мастерской сапожника, где они снимали жильё на время хлопот. Она сидела у окна и чинила его рубаху, а рядом на столе остывала похлёбка. Увидев выражение его лица, она сразу отложила иглу. — Ты получил её. Кристофер вынул футляр и положил перед ней. — Получил. Мэри не прикоснулась к документу. Сначала она посмотрела на мужа, словно пыталась понять, кого именно он принёс в эту тесную комнату вместе с бумагами: человека, которого знала, или землевладельца, уже мыслями покинувшего её ради далёкого берега. — Значит, мы действительно едем. — Как только дороги станут проходимыми. Он ожидал улыбки, но Мэри лишь сложила руки на коленях. За окном дребезжали колёса, ругались извозчики, по крыше барабанил дождь, и весь город казался наполненным жизнью, которой они скоро лишатся. — Кристофер, — произнесла она после долгого молчания, — я не боюсь труда, и ты это знаешь. Я не боюсь спать под худой крышей, готовить на одном котле или носить воду из ручья, если рядом будешь ты. Однако мне хотелось бы услышать правду, прежде чем мы отправимся туда, откуда не сможем вернуться при первом несчастье. — О какой правде ты говоришь? — О той, которую тебе сказали сегодня и которую ты намерен от меня скрыть. Он усмехнулся, хотя веселья не чувствовал. — Ты сделалась слишком проницательной для примерной супруги. — А ты слишком долго служил, чтобы говорить неправду без строевой выправки. Кристофер сел напротив неё и рассказал о приблизительных границах, гарнизоне, который не сможет их защищать, и о предупреждении полковника Хардинга. Он не стал придавать словам бывшего командира больше значения, чем считал необходимым, однако Мэри слушала внимательно, не перебивая и не отводя глаз. — Стало быть, эта земля может принадлежать другим людям, — сказала она. — Земля предоставлена короной. — Я спросила не о короне. — У нас есть законный документ. — Законный для нас. В её голосе не было ни упрёка, ни страха, но именно спокойствие заставило Кристофера напрячься. — Ты хочешь отказаться? — Нет. Я хочу, чтобы, когда мы увидим там следы чужой жизни, ты не сказал, будто не замечаешь их лишь потому, что в твоей бумаге о них ничего не написано. Кристофер посмотрел на жену и внезапно почувствовал усталость, скрывавшуюся под утренним возбуждением. Ему хотелось, чтобы хотя бы в этот день она разделила его торжество без оговорок, поверила в дом так же безусловно, как верил он сам, однако Мэри никогда не умела утешать ложью, даже самой доброй. — Я не стану отнимать чужой дом, — произнёс он. — Тогда будем надеяться, что нам не отдали его по ошибке. Она всё же развернула документ, провела пальцами по печати и прочитала имя мужа. На её лице появилось выражение такой сдержанной нежности, что раздражение Кристофера исчезло. — Кристофер Олкот, владелец земли у великого озера, — сказала Мэри. — Звучит слишком значительно для человека, который второй день не может починить дверную щеколду. — Я ожидал, что жена землевладельца станет обращаться со мной почтительнее. — Жена землевладельца станет почтительнее, когда землевладелец принесёт дрова и разогреет похлёбку. Он рассмеялся, поднялся и обнял её, чувствуя под ладонью тепло её спины и тонкость плеч. За окном продолжал лить дождь, однако теперь его шум казался Кристоферу не унылым, а очищающим. Вода смывала зиму, открывая дорогу на запад, туда, где лежала новая земля, уже получившая его имя на бумаге и ещё не знавшая об этом.