Инктоберные джинсы марки levi's

Жан вздрагивает и шипит почти болезненно, задрав голову. Острая линия кадыка слишком выделяется на его бледном, испещрённом родинками горле. Страшно хочется укусить. Жан хрипло вдыхает, облизывая сухие губы, и приподнимается ещё чуть-чуть, чтоб насадиться сильнее. Бёдра вздрагивают, Ривай поглаживает правое медленно, неторопливо, чёрный шёлк под пальцами ощущается гладким, скользким. У них пропасть времени. Жан неловко заваливается назад, Ривай тянет поводок на себя, выравнивает его, даёт поймать потерянное равновесие. Стянутые верёвками за спиной руки, должно быть, уже давно свело, Жан опускает голову, чёлка падает ему на глаза, и это так красиво. Риваю нравится, когда Жан отращивает волосы. Он подбрасывает бёдра, Жан резко вдыхает. Он отзывается на каждое движение Аккермана, живо и незамедлительно. Ривай рассматривает квадратный рисунок верёвок на его груди и животе и вспоминает сегодняшнюю тренировку — будучи связанными вместе, пролететь на УПМ через небольшую полосу препятствий. Верёвка, соединявшая их, давала достаточно места, чтоб не лететь, сталкиваясь блоками для мечей, но любой внезапный рывок, бросок в сторону отзывался по напарнику. Это было опасно, именно поэтому кадетов привязывали к командующему составу. Жан, конечно, осторожничал, летел и вполовину не так резво, как демонстрировал на тренировках, Ривай мысленно посмеивался по этому поводу. Но лететь с ним оказалось не так трудно, как ожидалось — Жан понял, что именно от него требуется. Понял, что главное не нажимать на газ и стараться не натягивать верёвку, а действовать как один, слитно, слаженно, подстроиться под каждое движение напарника, предугадать его полёт. Лететь вдвоём, а не рядом. Но Риваю больше импонировало, когда его движения отзывались в теле Жана непосредственно, сразу. Резким вдохом, стоном, криком, смазанной просьбой. Кирштайн сжал его бёдрами и подпрыгнул ещё раз, закусив губу и зажмурив глаза. Ему нравилось, нравилось ужасно. Ривай откинулся назад, ослабив поводок. Это всё больше напоминало скачку. Он накрыл ладонью головку и стиснул её в кулаке, когда Жан уже, казалось, вот-вот кончит. Распахнутые глаза и влажные, искусанные губы были красноречивее всех слов. — Пожалуйста, — прошептал Жан, подаваясь вперёд. Горячий предэякулят постепенно смачивал ладонь, Ривай потёр уздечку большим пальцем. Плечи Жана содрогнулись, губа будто сама ушла под зубы. Жан реагировал на каждое его движение, что бы Ривай ни сделал, Жан чутко слышал его. Без слов. Это было превосходно. Это было безупречно. Это было изумительно. Ривай поцеловал склонённый к нему мокрый лоб с прилипшей и потемневшей чёлкой, взял член поудобнее и шепнул: — Давай. Ответ не заставил себя ждать.