Философия

      Философия всем казалась абсолютно бесполезной дисциплиной. Вел ее Панталоне — настолько омерзительный и придирчивый тип, что никому из потока не удалось вытянуть больше, чем на тройку. Кроме Дотторе. Единственный человек, который каким-то чудом вышел с отметкой «отлично». Чудо, впрочем, имело имя и вполне конкретную цену: все, что требовалось от будущего хирурга после пар — опуститься на колени между ног философа.       Дотторе перестал посещать лекции Панталоне после второй же пары. Не из-за сложности — наоборот, философия казалась ему детским лепетом. Ему было скучно; он предпочитал зависать в лаборатории в это время. Когда староста передал, что Панталоне требует его к себе, Дотторе лишь пожал плечами. Студент объяснил свое отсутствие простудами, семейными обстоятельствами, техническими накладками... Панталоне слушал молча, а потом открыл журнал, ткнул пальцем в пустые клетки напротив фамилии студента и сказал всего одно слово: «Отработаешь.»       Дотторе тогда не придал этому значения. Решил, что напишет реферат, отчитается, заучит что-то из философских текстов. Он еще никогда так не ошибался.       Эта встреча была их пятой по счету. Панталоне никогда не помогал ему. Дотторе справлялся сам: сначала металлическая пряжка, после пуговица на ширинке, затем бегунок на молнии. Преподаватель был наполовину возбужден еще до того, как Дотторе опустил край темных боксеров. Тот заметил это, но ничего не сказал. Просто обхватил основание пальцами и приоткрыл рот.       Он делал это без энтузиазма; просто работа. Ритмичное движение головой вверх-вниз. Панталоне не торопил. Сидел, глядя на макушку студента, и молчал. Дотторе пришлось регулировать слюноотделение — уже через минуту во рту стало слишком влажно, слюна смешалась с предэякулятом гадкой смесью и потекла по подбородку, затекла между пальцами, которыми он сжимал основание. Он сглотнул, сколько смог, но часть все равно протекла на бежевый линолеум и на его собственные колени.       Головка упиралась то в небо, то в заднюю стенку глотки, когда он брал особенно глубоко. Дотторе уже научился не давиться — рефлекс притупился и горло почти не сжималось. Он отстранился на секунду, вытер мокрые губы тыльной стороной ладони и взял снова, чуть быстрее. Язык работал по нижней стороне, где кожа тоньше и чувствительнее: нажимал, водил, выписывал круги кончиком — все, что заставляло мужчину над ним дышать тяжелее.       Панталоне кончил без предупреждения. Первые солоноватые капли попали на язык, когда Дотторе инстинктивно дернулся назад. Остатки попали ему на нижнюю губу, растекались по подбородку и медленно стекали на воротник форменной рубашки.       Пары Дотторе посещать не начал. Как сидел в лаборатории, так и продолжал. Но иногда, когда они сталкивались в коридоре, Панталоне чуть замедлял шаг и смотрел на него так, что Дотторе отворачивался первым. Не от страха. От того, что в горле за секунду вставал тот самый чужой привкус, а слюна вдруг становилась густой и липкой.