Все чудеса мира

конхо никогда не думал, что таиланд может пахнуть одиночеством. не цветами, не морем, не жареным рисом с утра, а именно им — густым, липким, как тот самый кокосовый сироп, которым безжалостно поливают панкейки на завтрак. он сидел на бетонном парапете, болтал ногами над мутноватой водой, и перед глазами у него было всё, что он по идее должен был чувствовать: бирюза, песок, закат, размазанный по горизонту как акварель, про которую сонхён однажды сказал, что она «слишком дорогая для таких, как мы». и конхо смотрел на этот закат и чувствовал пустоту. не ту, что бывает после тяжёлого дня, а ту, что образуется внутри, когда из тебя вынимают все важные детали — позвонки, рёбра, пол-литра крови — и оставляют только гулкую, звенящую раковину. он провёл ладонью по лицу, кожа была горячей, солёной. от солнца, да, точно от солнца. и от слёз, которых он не позволял себе, потому что он не из тех, кто плачет на пляже в одиночку, это было бы слишком откровенно, даже для него. рядом валялся телефон, экран погас, но конхо знал, что если его включить, там будет последнее сообщение от сонхёна. смайлик, который дурачится, и короткое: «ну как там твой вояж?» вояж — дурацкое слово, звучит как-то по-стариковски, по-турецки, как реклама путёвок в египет. а на деле вояж — это просто побег. конхо сбежал. не от сонхёна, нет, сонхён был единственным, к кому он хотел бежать, а от себя самого. от того, как громко стучало сердце каждый раз, когда сонхён просто касался его запястья, от того, как воздух в комнате сгущался до состояния киселя, когда они оказывались слишком близко. там, в песне, которую конхо прокручивал в наушниках уже сотый раз, было: «всё это не то, если ты не со мной». и это было до отвращения точно. он фыркнул, хлебнул из кокоса, который купил у тётки с лотка. кокос оказался паршивым — не сладким, с привкусом горечи, как будто из него вынули весь сахар. как будто конхо, уезжая, оставил сонхёну всю сладость мира, и теперь каждый глоток, каждый вздох отдавал пресной пустотой. вокруг орали птицы — не чайки, какие-то местные, он не знал их названий, и этот звук резал слух, как нож по стеклу. конхо закрыл глаза и провалился внутрь себя, в тот тёмный коридор памяти, где всё ещё хранился голос сонхёна. — конхо, ты ахринел? — этот голос звучал в прихожей их общей квартиры, которую они снимали на двоих, хотя могли бы жить отдельно, но это было бы неправильно. конхо стоял с рюкзаком, в одной руке билет, в другой — ключи, которые он так и не положил на тумбочку. сонхён стоял напротив, в пижаме с принтом анимешных котиков, волосы торчали во все стороны, и на лице застыло то выражение, которое конхо ненавидел больше всего. растерянность, смешанная с обидой, с примесью чего-то детского и беспомощного. — на три недели? ты серьёзно? без меня? — надо. — конхо не мог смотреть ему в глаза, потому что если бы он это сделал, он бы сдался. — просто надо. — надо? — сонхён усмехнулся, но усмешка вышла кривой, дрожащей. — это типа проверка на прочность? или ты решил, что я слишком много места занимаю, и тебе нужно подышать? конхо сжал зубы до скрежета. он хотел сказать, что нет, что дело не в этом, что он просто задыхается от того, как сильно сонхён заполнил собой каждую трещину в его жизни, и что если он не уедет, он взорвётся, разлетится на осколки, и эти осколки будет собирать по всей квартире сонхён, а тот и так уже слишком многое за ним подбирает. но вместо этого он выдавил: — мне нужно вдохновение. для проекта. я не могу думать здесь. и это было полуправдой, потому что здесь, рядом с сонхёном, он не мог думать ни о чём, кроме сонхёна. сонхён моргнул. медленно, как он всегда делал, когда не верил ни одному слову, но решал не спорить, потому что спорить с конхо было бесполезно. его губы сжались в тонкую линию, а глаза, эти тёплые карие глаза, стали какими-то осенними, грустно-усталыми, как у человека, который знает, что его предают, но делает вид, что не замечает. — привези мне магнит, — сказал сонхён тихо, почти шёпотом. — слонёнка. с хоботом вверх, чтобы удача была. и не смей там влюбляться в кого-то, конхо. я не прощу. и конхо уехал. с этим хрустом в груди, с этим чувством, что он оставляет часть себя там, на пороге, в руках сонхёна, который так и стоял, обхватив себя руками, в своей дурацкой пижаме, и смотрел вслед, пока лифт не закрыл двери. теперь он сидел в таиланде, смотрел на закат и понимал: все эти картинки, которые он должен был впитать, все эти «вдохновляющие» пейзажи — они как фальшивые сувенирные магниты, которые продают у храмов. красивые, яркие, но без души. потому что душа осталась там, в городе, где сейчас, наверное, идёт дождь, где сонхён заваривает свой зелёный чай с жасмином, потому что чёрный он не пьёт, это «слишком мрачно», и сидит на подоконнике с ноутбуком, строчит что-то своё, а на запястье у него тонкая цепочка, которую конхо подарил на новый год, и она до сих пор не снята — даже в душе, сонхён её не снимал, говорил, что «привык». конхо выдохнул. ветер пах морем, рыбой и чем-то горелым, будто где-то подожгли траву. где-то вдалеке играла музыка — глухая, незнакомая, и ритм её не совпадал с биением его сердца. он закрыл глаза и представил, что сонхён сидит рядом. сонхён бы сейчас говорил что-то про звёзды, про то, что они давно умерли, а мы видим только их призраки, и это было бы и грустно, и красиво, и конхо бы слушал его, и в груди бы разливалось тепло, которого ему так не хватало сейчас. а вокруг была тишина. только птицы, только шум волн, только чужой, совсем не родной язык, который он не понимал. и конхо вдруг остро, до рези в глазах, понял, что он чужой здесь. не потому что у него другой цвет кожи или он не говорит по-тайскойски, а потому что он без сонхёна — как без кожи. как без воздуха. он достал телефон, дрожащими пальцами нажал на экран, свет ударил в глаза. ты там? — напечатал он, почти не глядя. — я видел черепаху. огромную. она похожа на тебя. ответ пришёл через минуту. сонхён всегда отвечал быстро, когда дело касалось конхо. на меня? я думал, я похож на кота. нет. ты похож на черепаху. мудрую и неспешную. только у неё не было полосатого свитера. …ты идиот. покажи черепаху. и конхо фотографирует море. просто море, без черепахи, потому что черепаха уже уплыла, а может, её вообще не было. он смотрит на фото, которое получилось, — небо, вода, далёкая линия горизонта. и ему кажется, что это фото — как он сам: пустое, без главного. сонхён отвечает смайлом. обычным жёлтым смайлом, который они используют уже тысячу лет. и этот смайл бьёт по нервам, как электрический ток. до дрожи. до желания встать и купить билет на ближайший рейс. он встаёт, отряхивает шорты от песка и идёт вдоль берега. ноги утопают в тёплом, противном песке, который лезет в кроссовки, и он злится на себя, на песок, на весь этот мир, который так красиво устроен, но без сонхёна не имеет смысла. он вспоминает, как они однажды бежали через парк, когда начался ливень, как сонхён споткнулся о корень, и конхо схватил его удерживая, и они замерли под деревом, мокрые, смеющиеся, и сонхён тогда посмотрел на него так, что у конхо всё внутри перевернулось. — ты тяжёлый, — сказал тогда конхо, чтобы что-то сказать. — это мышцы, — огрызнулся сонхён, но не отстранился, и его лицо было так близко, что конхо видел каждую веснушку. их было три. ровно три, на левой скуле. и запах — дождь, трава, и от сонхёна пахло тем гелем для душа, с грейпфрутом, который он всегда покупал в одной и той же сети, потому что «другой не такой свежий». и конхо тогда чуть не поцеловал его. чуть не сделал это, но в последний момент одёрнул себя, потому что они были друзьями, просто друзьями, и всё это было слишком сложно. сейчас он шёл по берегу, и перед глазами стояло лицо сонхёна. сонхён с мокрыми волосами, с тремя веснушками, с улыбкой, от которой хотелось умереть. и конхо сжал челюсть так сильно, что заныли зубы. он свернул в маленький переулок, где горели гирлянды, пахло жареным мясом и сладким кокосовым молоком. люди вокруг смеялись, говорили на своём языке, и конхо чувствовал себя призраком. он зашёл в маленький бар, заказал что-то кислое, слишком крепкое, и уставился на танцпол. там двигались тела, касались друг друга, и это было так естественно, так просто, а он не мог даже представить, что кто-то прикасается к нему так, как сонхён касался его плеча, когда проходил мимо. в голове крутилась та песня: «я проеду страны, города, стану очень богат…» и конхо и правда хотел быть богатым. но не деньгами. временем. чтобы взять сонхёна за руку и потащить его смотреть на водопады и вулканы, чтобы сонхён ахал, фотографировал на свой старый айфон с треснутым экраном, а потом они сидели бы где-нибудь, ели мороженное и сонхён говорил бы: «боже, конхо, ты привёз меня в самое красивое место на земле. спасибо тебе». а конхо бы улыбнулся и ответил: «это ты самое красивое место». но сейчас он сидел один в баре, и стакан в его руке был почти пуст, и внутри — ледяная пустота. и только одно имя грело: сонхён. он набрал номер. гудки были длинными, чужими, как эти улицы. — ты пьян? — голос сонхёна был сонным, хрипловатым, но уже настороженным. — у тебя там, блин, полчетвёртого ночи, конхо. — я трезв. — он врал, потому что врать было легче, чем признаться. — я просто хотел услышать тебя. сонхён молчал. и в этом молчании было всё: и страх, и нежность, и то самое, о чём они оба молчали годами. и конхо слышал, как сонхён дышит в трубку, и этот звук был единственным якорем, который держал его на плаву. — конхо, — выдохнул сонхён. — возвращайся. хватит бегать. — я не убегаю, — сказал конхо, и голос его дрогнул, предательски сломался. — я просто… я смотрю на чудеса, и они пустые. как коробки из-под конфет. и я хочу тебе их показать, но тебя нет, и я не знаю, как это делать в одиночку. — я понял, — тихо перебил сонхён. — ты можешь не договаривать. я понял всё, что ты не сказал. конхо закрыл глаза, прижал телефон к уху, слушал дыхание сонхёна и чувствовал, как слёзы подступают к горлу. он не плакал, нет, просто влага собралась на ресницах, и он моргнул, чтобы её согнать. — пришли мне ту черепаху, — сказал сонхён через минуту. — и возвращайся. живым, дураком, но живым. конхо улыбнулся. впервые за две недели. так, что заболели скулы, так, что бармен, протиравший стаканы, странно на него посмотрел. он улетел на следующий день. в аэропорту он купил только маленького слона из пальмовых листьев, с хоботом, поднятым вверх. без сувениров, без магнитов, без фотографий. он вёз в рюкзаке только пустоту, которая теперь наполнялась теплом от одного только знания, что сонхён ждёт. в самолёте он смотрел в иллюминатор. облака были как вата, и небо было нереально синим, и он думал о том, что не стал богатым, не увидел всех чудес, не привёз вдохновения. но он возвращался домой. и это было важнее всех водопадов мира. в аэропорту он увидел сонхёна сразу. тот стоял в толпе, в своей старой растянутой кофте, с кругами под глазами, и он был так похож на дом, что у конхо перехватило дыхание. он шёл к нему, и каждый шаг давался с трудом, потому что ноги дрожали, а сердце билось где-то в горле. — привет, конхо, — сказал сонхён, и улыбка его была кривой, счастливой и немного грустной. — я купил слона, — выдохнул конхо и протянул маленькую фигурку. сонхён посмотрел на слона, потом на конхо, и рассмеялся. звонко, по-дурацки, так, что люди оборачивались. а конхо просто стоял и смотрел на него, впитывая каждую чёрточку, каждую веснушку, каждую прядь волос, падающую на глаза. — ты идиот, — сказал сонхён, но в голосе не было злости. только нежность, такая густая, что её можно было резать ножом. — я знаю, — ответил конхо и шагнул вперёд. они стояли в толпе, плечи касались, и мир вокруг перестал быть фальшивым. он стал настоящим — горячим, дождливым, пахнущим грейпфрутом и домом. конхо поднял руку и провёл пальцами по щеке сонхёна, по тем трём веснушкам, которые он считал в голове миллион раз. сонхён не отстранился. он прикрыл глаза, как кот, который подставляет мордочку к солнцу. и конхо понял, что ему не нужно говорить ни слова. не нужно спрашивать, не нужно признаваться. всё уже было сказано — в том, как сонхён ждал его, как он приехал в аэропорт без звонка, как он смотрел на него сейчас. они вышли из здания, и на улице пахло дождём, свежим, чистым. конхо взял сонхёна за руку. просто взял, переплёл пальцы, и тот не вырвал, не засмеялся, не сказал «ты чего». он только сжал ладонь в ответ, и этого было достаточно. — я так скучал, — прошептал конхо, когда они сели в такси. — ты даже не представляешь. — представляю, — ответил сонхён, глядя в окно, но пальцы его не разжимались. — потому что я тоже. и конхо понял, что не нужно искать чудеса в других странах. чудо сидело рядом, сжимало его ладонь и пахло грейпфрутом. и оно было у него дома, на той самой полке, где совсем скоро будет стоять слонёнок с хоботом вверх. он будет смотреть на них. и улыбаться.