В прицеле чужой игры

Рита стояла напротив «Стрелы», не опуская взгляда, но голос её звучал ровно, даже с привычной ироничной ноткой — будто они обсуждали не покушение, а рабочий план на неделю. Он вновь достал пистолет из кобуры. — Ты серьёзно, Олеж? — Рита чуть склонила голову. — Глеб? Причём тут он, если ты собрался завалить депутата? Это что, такой способ мне нервы потрепать? Или у тебя реально других рычагов не осталось? «Стрела» сжал пистолет чуть крепче, но палец на спусковом крючке не дрогнул — пока. Его лицо было каменным, но в глазах мелькало что-то, похожее на стыд, который он тут же прятал за злостью. — Не строй из себя дурочку, Рита, — процедил он. — Ты знаешь, как это работает. А сын — самый надёжный рычаг. Рита невесело усмехнулась, будто услышала самую нелепую шутку в своей жизни. — Ну да, классика. Грязная работа, грязные методы. Неужели больше не к кому обратиться? Неужели в этом городе не осталось ни одного снайпера, кроме меня, чтобы сделать это по-тихому? Она сделала крошечный шаг вперёд, будто проверяя, насколько далеко он готов зайти. — Мы с тобой когда-то по — другому общались, Олег. Прикрывали друг друга, а не ставили под удар. Что с тобой стало? За спиной «Стрелы» из полумрака бесшумно вынырнул омоновец — в бронежилете, с автоматом, прижатым к плечу. Он двигался так тихо, что даже пыль не поднималась под его ботинками.  Рита краем глаза заметила движение, но не подала виду — ни взглядом, ни жестом. Всё её внимание было приковано к «Стреле», к его пальцу на спусковом крючке, к тому, как он всё сильнее сжимал пистолет. — Хватит тянуть время, Рита! — рявкнул он, и в этот момент что-то в нём сломалось — не голос, не поза, а сама суть: он перестал быть тем Олегом, которого она знала, и стал просто человеком с пистолетом, который уже не мог остановиться.  — Я всегда была против того, чтобы стрелять в людей просто потому, что кому-то это выгодно, — спокойно ответила Рита, будто не замечая, как близко он подошёл к краю. — Даже если это депутат. Даже если он сделал что-то очень плохое. И в тот самый миг, когда омоновец уже занёс приклад, чтобы оглушить «Стрелу», тот вдруг дёрнулся — он почувствовал опасность спиной. Рефлексы сработали быстрее разума: резкий поворот, короткий рывок, палец на спусковом крючке. Выстрел прозвучал оглушительно громко. Рита упала сразу, будто из-под неё выдернули пол. Она даже не успела почувствовать боль — только удар, резкую тяжесть в животе и то, как мир вдруг стал слишком тёмным и слишком тихим. Кровь быстро расползалась по ткани, тёплая и липкая, и первые секунды она лежала, глядя в чёрное небо, будто пытаясь понять, что только что произошло. А потом всё взорвалось криками: «Ложись!», «На пол!», «Держи его!» — команды летели одна за другой, перекрывая друг друга. Омоновцы ворвались в помещение, «Стрелу» повалили на пол, заломили руки, защелкнули наручники. Он что-то кричал, но слова терялись в общем шуме. Кто-то уже склонился над Ритой, прижимая к ране ткань, кто-то кричал в рацию: «Скорая! Срочно! Огнестрельное в живот! Состояние тяжёлое!»

***

В переговорной ФЭС Рогозина резко подняла голову, услышав по телефону: «Власова ранена. Огнестрел. Скорая здесь.» Её лицо на секунду стало непроницаемым, а потом она коротко бросила: «Держите меня в курсе. Каждую минуту». А в лаборатории Стёпа как раз просматривал записи с камер, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, когда дверь резко распахнулась и вошла Рогозина, Стёпа отвлёкся и спросил:  — Есть новости? — У Риты огнестрел. Её уже везут в больницу. Стёпа замер на секунду, будто не понял, о чём речь. А потом мир вокруг него будто треснул: он резко встал, стул с грохотом упал на пол, и он схватился за край стола так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Где она? — голос его звучал глухо, почти не узнаваемо. — Куда везут? Я еду. Он уже тянулся к куртке, когда полковник  попыталась его остановить: — Подожди, там уже всё под контролем, её везут, врачи… Но Стёпа не слушал. В его голове билась только одна мысль: «Только бы успеть. Только бы она была жива». — Мне плевать, что под контролем! Я предупреждал! Но меня никто не послушал! — он резко повернулся, и в его взгляде было столько боли и ярости, что оперативник невольно отступил на шаг. — Это Рита. Я должен быть там. Сейчас.

***

Алексеев сидел, слегка откинувшись на спинку, руки в наручниках спокойно лежали на столе, а на лице застыла эта полуулыбка — та самая, которую Рита когда-то называла «фирменной олеговской бравадой». Рогозина вошла, положила на стол тонкую папку и встала напротив, не садясь. Её взгляд был спокойным, но в нём читалась сталь — она не собиралась тратить время на вежливые прелюдии. — Где Глеб, Олег? — спросила она прямо, без предисловий. — Кто тебе помогал его похитить? «Стрела» чуть склонил голову, будто прислушивался не к словам, а к интонации. — Галина Николаевна, я человек скромный. Люблю действовать в одиночку. Зачем мне помощники, когда я и сам прекрасно справляюсь? Рогозина не повела и бровью. — Не шути со мной, Алексеев. Парень до сих пор не найден. Каждая минута на счету. Кто был с тобой?  Он пожал плечами, будто речь шла о чём-то незначительном. В этот момент дверь резко распахнулась и влетел Круглов. Лицо у него было багровым от злости, глаза горели таким гневом, что казалось, он сейчас сорвёт с себя куртку и бросится через стол. Он даже не посмотрел на Рогозину — весь его гнев был направлен на «Стрелу». — Тебе повезло, слышишь?! — рявкнул Круглов, тыча пальцем в сторону задержанного. — Тебе просто невероятно повезло, что капитан Данилов сейчас не здесь! Он в больнице, рядом с Ритой, которую ты подстрелил! А если бы он был тут… я бы даже не стал его останавливать! «Стрела» впервые чуть побледнел — не от страха, а скорее от осознания, что шутки тут больше не работают. Он медленно поднял взгляд на Круглова, будто только сейчас понял, насколько глубоко всё зашло. — Я не хотел её ранить, — пробормотал он, и в голосе впервые прозвучало что-то похожее на раскаяние.  Круглов шагнул ближе, но Рогозина резко подняла руку, останавливая его: — Достаточно, Коля. Круглов замер, тяжело дыша, кулаки сжимались и разжимались, будто ему физически было трудно держать себя в руках. Он бросил на «Стрелу» ещё один испепеляющий взгляд, потом резко развернулся и отошёл к стене, стараясь взять себя в руки. Рогозина снова повернулась к «Стреле», и теперь в её голосе звучала не просто строгость, а ледяная угроза. — Ты подстрелил сотрудника ФЭС. Ты похитил парня. Где Глеб?  «Стрела» опустил голову, пальцы нервно постукивали по столу. На секунду показалось, что он сейчас всё выложит, но потом он снова поднял глаза — и в них мелькнуло упрямство. — Мне «Химик» помогал по старой памяти. Рита его знает. Он следил за Глебом, знал, что он не окажет сопротивление.  — На чём его увезли?  — На серой иномарке, Серёга сказал, что купил её у какого-то алкаша.  — Адрес, где держат Глеба?!  — Ломоновская 46/3.  Рогозина достала телефон, набрала Субботина: — Алло, Лёня? Срочно на выезд с Юлей. Ломоносовская 46/3. Подкрепление будет, да. Осторожнее там!  Договорила, забрала папку со стола и вышла из допросной. Круглов вышел следом и отдал приказ старлею отвести Алексеева в ИВС. 

***

Старая база выглядела заброшенной: покосившиеся ворота, облупившаяся краска, трава по пояс. Субботин шёл первым, держа оружие наготове, рядом, бесшумно и собранно, двигалась Соколова. — Следы свежие, — тихо бросила Юля, кивнув на примятую траву у боковой двери. — Кто-то ходил тут недавно. Субботин кивнул, не тратя слов. Они обошли здание, проверили окна — везде глухие решётки, но боковая дверь была чуть приоткрыта. Не случайность. Внутри пахло пылью и сыростью. Лучи фонарей выхватывали из темноты пустые стеллажи, ржавые ящики, обрывки старых плакатов. И вдруг — звук. Тихий, но отчётливый: скрип, будто кто-то неловко пошевелился в темноте. Они замерли, прислушиваясь. Потом Субботин сделал знак — и они двинулись вперёд, к узкому коридору, который уходил вниз, в подвал. Там, в полумраке, у стены стоял Леонов — «Химик», как его называли в определённых кругах. Рядом, на старом матрасе, сидел Глеб, бледный, с тёмными кругами под глазами, но живой. На нём не было наручников, но рядом валялась верёвка — видимо, её только что сняли. Леонов вскинул руки, едва заметив стволы. — Спокойно! — выкрикнул он, голос дрожал, но в нём сквозила привычная наглость. — Я ничего не делал! Это всё не я! Соколова тут же шагнула вперёд, защёлкнула на нём наручники. — Ты задержан по подозрению в похищении человека, — её голос звучал ровно, без эмоций, но в глазах читалось презрение. — И не надо мне тут про «не я». Глеб поднял глаза, сначала не понимая, кто перед ним, а потом вдруг узнал. — Юля? — прошептал он, и голос его сорвался.  Соколова обернулась:  — Всё, Глеб. Всё закончилось. Глеб замер.  — Где мама?  Юля чуть помедлила, а потом всё таки сказала, что Рита тяжело ранена. 

***

В ФЭС Глеба сразу отвели в комнату отдыха, дали воды, накинули плед. Он дрожал, но уже не от холода, а от отката — от того, что напряжение, державшее его столько часов, наконец-то спало. Соколова принесла телефон: — Позвони отцу. Он места себе не находит. Глеб потянулся к телефону. — Пап? — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём было столько облегчения, что Саша на том конце провода, казалось, услышал это даже сквозь помехи. — Пап, я в ФЭС. Со мной всё в порядке. Саша не ответил сразу. В трубке слышалось его тяжёлое, рваное дыхание — будто он бежал всю дорогу. — Я еду, — наконец хрипло бросил он. — Буду через десять минут. И он действительно примчался — влетел бледный, взъерошенный, будто проехал все светофоры на красный. Глаза метались по лицам оперативников, пока наконец не нашли Глеба. Он крепко обнял сына, будто не веря до конца, что всё закончилось. Когда первый порыв прошёл, Саша отстранился, но не отпустил Глеба — держал за плечи, будто боялся, что тот снова исчезнет. — Где Рита? — спросил он, глядя на подошедшую Рогозину. Голос его звучал твёрдо, но в нём дрожала та самая нотка, которая появляется, когда человек изо всех сил старается не сорваться.  Рогозина чуть помедлила — не из жестокости, а потому что знала: слова будут тяжёлыми. — Рита тяжело ранена, — сказала она спокойно, но в её голосе звучало сочувствие. — Сейчас она на операции. Состояние критическое. Саша побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Глеб тут же вцепился в его руку, будто чувствовал, что отцу сейчас нужна опора. — Она выживет? — спросил Саша, и в этом вопросе было столько боли, что даже у бывалых оперативников в комнате что-то сжалось внутри. — Надеемся на лучшее, — ответила Рогозина, и это было единственное, что она могла сказать честно. — Врачи борются за неё. Саша кивнул, будто принимая эти слова как приказ — держаться, не сдаваться, ждать. Он снова притянул Глеба к себе, на этот раз не отпуская.

***

Коридор больницы был бесконечным, белым и каким-то неестественно тихим — будто весь мир затаил дыхание. Стёпа мерил его шагами, то останавливаясь у окна, то снова срываясь с места, будто если он будет двигаться, время пойдёт быстрее. Он не мог стоять на одном месте: ноги сами несли его вперёд, а мысли крутились по одному и тому же кругу, царапая изнутри. «Только бы выжила. Только бы вытащили. Пусть будет всё, что угодно — хоть месяц в больнице, хоть год реабилитации… Только бы она открыла глаза». Он сжимал и разжимал кулаки. В груди всё сжималось от страха, который накатывал волнами: то отступал, давая короткую передышку, то снова накрывал с головой, заставляя сердце биться где-то в горле. Он ругал себя за то, что не успел, не смог оказаться там раньше, не смог заслонить её собой. И эта мысль жгла сильнее всего. Мимо проходили врачи и медсестры — спокойные, собранные, будто привыкли к чужой боли и чужой надежде. А Стёпа чувствовал себя чужим в этой стерильной тишине, где каждая секунда тянулась, как вечность. И вот наконец из дверей операционной вышел хирург — в зелёном халате, с маской, сдвинутой на шею, лицо усталое, но без той самой страшной пустоты, которую Стёпа боялся увидеть больше всего. Стёпа замер, будто весь воздух вдруг выкачали из коридора. Он не шёл к врачу — он просто перестал двигаться, застыл, глядя на него так, будто от одного слова зависела вся его жизнь. — Операция прошла успешно, — спокойно, но твёрдо произнёс врач, и эти слова прозвучали для Стёпы как самый дорогой в мире подарок. — Мы смогли остановить кровотечение, извлечь пулю, повреждения серьёзные, но мы успели вовремя. Сейчас она в реанимации. Состояние тяжёлое, но стабильное. Стёпа выдохнул — первый раз за несколько часов он по-настоящему выдохнул, будто только сейчас разрешил себе дышать. В глазах защипало, но он тут же сморгнул, не позволяя слабости взять верх. — Можно к ней? — спросил он хрипло, голос звучал непривычно, будто он не говорил несколько дней. Врач чуть покачал головой. — Сейчас нельзя. Если завтра состояние улучшится, её переведут в палату — тогда сможете её увидеть. А пока… просто ждите. И постарайтесь немного отдохнуть. Ей сейчас нужна ваша сила, а не ваше истощение. Стёпа кивнул, не споря. Спорить не было сил. Да и не хотелось. Главное — она жива. Остальное он выдержит. Он медленно прислонился спиной к белой стене, прикрыл глаза. Плечи чуть опустились, но напряжение не ушло — оно просто сменило форму. Теперь это был не панический страх, а тяжёлая, вязкая тревога, которая никуда не денется, пока он не увидит её своими глазами, не услышит её голос, не почувствует, как она сжимает его руку. Тишина коридора снова накрыла его, но теперь в ней было что-то другое — не пустота, а ожидание. Тяжёлое, но уже не безнадёжное. Внезапно тишину разорвал резкий звук — звонок телефона. Стёпа вздрогнул, вытащил телефон из кармана, не глядя на экран, ответил: — Да. — Стёпа, — голос Соколовой звучал устало, но в нём слышалось облегчение. — Глеб найден. Саша забрал его домой. Всё хорошо. На секунду Стёпа даже не понял, о чём речь — мысли всё ещё были там, в операционной, рядом с Ритой. Но потом смысл слов дошёл до него, и он снова выдохнул, на этот раз с другим чувством — с благодарностью. — Спасибо, Юля, — тихо сказал он, и в этом «спасибо» было больше, чем просто слова. — Спасибо, что вытащила его. — Как Рита? —  спросила она.  — Прооперировали.  — Держись, Стёпа. Рита сильная. Она выкарабкается, — мягко сказала Соколова. Он снова прислонился к стене, закрывая глаза. В голове всё ещё шумело, но теперь к страху примешивалось другое чувство — слабая, но настоящая надежда. «Она выкарабкается»— повторял он про себя, цепляясь за эти слова, как за спасательный круг.  «Обязательно выкарабкается». 

***

Утро в больнице пахло лекарствами и слабым, едва уловимым запахом кофе из дежурки. Свет лился в коридор через высокие окна, делая белые стены почти ослепительными. Стёпа так и не ушёл: просидел всю ночь на жёстком пластиковом стуле в углу холла, то проваливаясь в тяжёлую полудрёму, то снова вскакивая, будто боялся пропустить хоть секунду. Форма помялась, лицо осунулось, в глазах застыла усталость, смешанная с тревогой, которая не отпускала ни на минуту. Когда к нему подошла дежурная медсестра — невысокая женщина с усталыми, но добрыми глазами, — он даже не сразу понял, что она говорит. — Ваша жена пришла в себя, — тихо, но отчётливо произнесла она, чуть наклонив голову, будто хотела смягчить даже эти хорошие слова, чтобы они не ударили слишком резко. — Состояние по-прежнему тяжёлое, но стабильное. Она в сознании. Стёпа подскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся и покатился по полу. Он даже не заметил этого. Как и того, что медсестра осеклась, назвав Риту его женой. Медсестра чуть улыбнулась — не весело, а так, как улыбаются люди, которые каждый день видят, как надежда побеждает страх. — Идите за мной. Только тихо. И не волнуйте её сильно. Ей сейчас нужен покой. Он шёл за ней по коридору, стараясь не бежать, но ноги сами несли вперёд, и он то и дело сбивался на быстрый шаг, пока не оказался у нужной двери. Медсестра кивнула, приоткрыла её и тихо пропустила его внутрь. Палата была небольшой, с одним окном, сквозь которое пробивались первые лучи солнца. Рита лежала на кровати, с закрытыми глазами, тяжело, но ровно дыша. Капельница тихо капала, тонкая трубка тянулась к вене на руке. Грудная клетка и живот были туго перемотаны бинтами, и от одного этого вида у Стёпы внутри всё сжалось. Он подошёл ближе, стараясь ступать бесшумно, будто боялся спугнуть это хрупкое возвращение к жизни. Осторожно поставив стул рядом с кроватью, он сел, наклонился вперёд и взял её ладонь в свою. Она была тёплой, но какой-то непривычно безвольной, и это пугало больше всего. Он поднёс её пальцы к губам и оставил на них лёгкий поцелуй, будто пытаясь передать ей через это прикосновение всё то, что не мог сказать словами. Из глаз сами собой выкатились слёзы — он даже не пытался их скрыть. Они катились по щекам, тёплые и тяжёлые, и он просто не мог их остановить. — Я так испугался, Рит, — прошептал он, не сводя с неё глаз, будто если он хоть на секунду отведёт взгляд, она снова исчезнет. — Так сильно испугался, что не успею. Что не смогу сказать тебе… что люблю. Я так сильно тебя люблю. Рита медленно, будто каждое движение давалось ей с огромным трудом, открыла глаза. Они были мутными от боли и лекарств, но в них тут же вспыхнуло узнавание. Уголки губ чуть дрогнули — она хотела улыбнуться, но сил не хватило. Да и не нужна была улыбка. Достаточно было этого взгляда, который говорил больше любых слов. Она смотрела на него не отрываясь, будто пыталась запомнить каждую чёрточку его лица, убедиться, что он здесь, настоящий, живой. Пальцы в его руке чуть шевельнулись — слабый, едва уловимый ответ, но для Стёпы он значил всё. Стёпа снова поднёс её руку к губам, закрыл глаза на мгновение, вдыхая этот родной, едва уловимый запах. В палате повисла тишина, но она больше не была пугающей. Теперь это была тишина, в которой можно было дышать. В которой можно было надеяться. В которой двое людей, прошедших через страх и боль, наконец-то снова были вместе.