Свет уходящей луны

Потеря кока, к которому Лирен странным образом успела привязаться, словно выжгла последнюю нервную клетку в её теле. Ту самую, которую ему не удалось спасти. В последнем обновлении пираты настигли его на кухне — он отбивался, убил их всех, но сам получил смертельную рану. И теперь Лирен корила себя за то, что не была рядом, что не успела, что снова кто-то, кто стал ей дорог, ушёл на её глазах. Точно в холодном бреду, Лирен металась в постели собственной каюты: её тело, истощённое бесконечными стычками, препятствиями и использованием силы, что рикошетом возвращалась обратно, на мгновения выбивая здравый рассудок. А вина и утрата, и осознание, что она не смогла удержать того, кто стал ей дорог, травили душу, не давая ни покоя, ни забвения. Её тело сдалось. Под натиском испытаний, под грузом ответственности, под тяжестью каждого прожитого дня, когда приходилось выбирать между долгом и собой. Это была защитная реакция — единственное, что осталось, когда разум отказался справляться. Уже третьи сутки Лирен — то ли в полудрёме, то ли в лихорадочном трепете — металось, точно загнанный раненый зверь на холодных, чуть пожелтевших от пота простынях. Её пошатнувшееся сознание спало в клетке собственного тела, свернувшись беззащитным зверьком в полутьме лунного света, что серебристой дорожкой просачивался сквозь иллюминатор. У постели командира штурвала дежурили по очереди — каждый из членов экипажа. Элеонор приносила воду и лекарства, чтобы обтереть и сбить жар Лирен, тело которой горело огнём от каждого нового приступа. На некоторое время это помогало: дыхание выравнивалось, а судороги отступали, оставляя лишь измождённое спокойствие. Но через несколько часов лихорадка возвращалась с новой силой, сотрясая Лирен в очередном мучительном приступе. Лирен почти не приходила в сознание, и это безусловно беспокоило каждого. Даже у Раэля ничего не получалось: едва он пытался пробиться к ней в сознание, как тут же встречал глухое сопротивление — будто сама Лирен, даже в беспамятстве, отгораживалась от мира непроницаемой стеной боли и вины. Ашриэль всегда приходил поздно. Когда каюта пустела, когда стихали шаги в коридоре и даже Элеонор, выбившись из сил, уходила к себе — только тогда он появлялся на пороге. Бесшумно, как тень, он опускался на край кровати и молча брал её руку в свою. Ледяные пальцы смыкались вокруг горячего запястья, и он сидел так до рассвета — неподвижно, не пытаясь её разбудить, не пытаясь достучаться до её сознания. Он просто держал её за руку, глядя в потолок или в окно на звёзды, и ни разу не шевельнулся, даже когда её тело сотрясал очередной приступ. Ему не нужно было, чтобы она просыпалась. Ему нужно было, чтобы она знала: кто-то есть. Даже если она не могла этого чувствовать. Тот, кто держит её за руку, ни за что не отпустит, даже если она провалится в кромешную темноту — он последует за ней, шаг за шагом, не спрашивая дороги. Ашриэль даже не понял, когда так сильно успел привязаться к этой назойливой, несносной и своенравной девчонке. Но теперь понимал отчётливо, как никогда: назад дороги нет, ибо даже её голос — пускай насмешливый и дерзкий, колючий, как осколки льда, — неустанно звучал в его голове: иногда полушепотом, стирающим границы между сном и явью; иногда очередной едкой бравадой, от которой у него перехватывало дыхание. И он мог поклясться всеми богами этого расколотого мира, что больше не имеет ни малейшего желания заглушать его. Напротив — он жаждал слышать его чаще, особенно наяву, когда мог видеть, как её глаза вспыхивают знакомым вызовом. Эта девчонка стала его проклятием, его наваждением, самой запретной тайной, которую он прятал даже от себя. И пока перстень погибшей жены — холодный, тяжёлый, чужой — по-прежнему висел на его груди под тенью одежды и жёг кожу ледяным напоминанием, он не смел его снять. Потому что это кольцо на мгновение отрезвляло рассудок, не давая сердцу окончательно раствориться в новых чувствах, которые он так боялся испытывать. Особенно — привязанность. Ту самую, что пробиралась под кожу тихой, но неумолимой болью, напоминая, что он уже терял однажды. И терял слишком дорогую цену. Но когда солнце всходило, заливая каюту тусклым серебристым светом, на смену ему приходил Сайлен. Ашриэль поднимался, стискивая зубы, и возвращался за штурвал — временно, вместе с помощницей, беря на себя долю капитана. Он не оглядывался. Но каждый раз, когда его пальцы касались холодного дерева штурвала, он чувствовал на своей ладони отголосок её жара. И знал: вечером он снова придёт. Снова сожмёт её руку. И никуда не уйдёт, даже если мир рухнет в Разлом. Ещё буквально за сутки до пробуждения Лирен оставила лихорадка. Дыхание выровнялось, стало размеренным, глубоким, тело перестало сотрясаться в мучительных приступах, и жар, который так долго терзал её, наконец отступил, оставляя лишь бледность да тени под глазами. Ей стало как будто лучше — по крайней мере, внешне. Но она всё равно не приходила в себя. Сознание оставалось где-то глубоко внутри, словно боялось подняться на поверхность и столкнуться с реальностью, которая ждала её там. Поэтому члены команды решили: все немного отдохнут. Уставшие, измотанные бессонными ночами у её постели, они разошлись по своим каютам. Но дело было не только в ночных дежурствах — на борту скопилось множество других забот, которые требовали их рук. Кто-то разгребал погромы после недавних стычек, кто-то очищал палубы от крови и осколков, Селеста, девушка-травница, возилась с ранеными и готовила мази. На кухне после той страшной ночи, где погиб кок, до сих пор царил хаос: кто-то убирал разбитую посуду, кто-то затирал тёмные пятна с пола, кто-то пытался наладить уцелевшие запасы провизии. Другие избавлялись от тел — пиратов, что ворвались на корабль и нашли свою смерть там же, где надеялись взять добычу. Работа кипела, тяжёлая, грязная, необходимая, и каждый делал то, что мог, чтобы корабль снова задышал ровно. Сайлен занимался изучением дальнейшего пути — прокладывал маршрут, сверялся с картами и звёздами, рассчитывал каждый поворот, чтобы корабль не сбился с курса. Ашриэль же командовал у штурвала, стоя на мостике и направляя судно сквозь звёздную пыль, отдавая распоряжения рулевым и следя за показаниями приборов. Остальные трудились не покладая рук, пока Лирен лежала в забытьи. Впервые за долгие дни никто не сидел рядом, никто не менял компрессы, никто не вглядывался в её лицо в надежде увидеть проблеск сознания. Корабль мерно покачивался, убаюкивая, и даже Ашриэль, который обычно приходил глухой ночью и уходил только с первыми лучами солнца, на этот раз остался на мостике — его вызвали неотложные дела, а Лирен, наконец переставшая метаться в горячке, казалось, была в безопасности. Время тянулось мучительной патокой. Корабль проделал уже треть пути, когда однажды прямо посреди ночи, закутанная в тёплое одеяло, поверх которого лежало тёплое покрывало, принесённое Ашриэлем из собственной каюты, Лирен наконец открыла глаза. Сначала темнота въелась в уставшие после долгого сна глаза серной кислотой — острая, выедающая, беспощадная. Выругавшись под нос, она сжала веки и потёрла их, чтобы искра вспышки боли утихомирилась, но та лишь пульсировала где-то в глубине черепа, не желая отступать. Голова была точно вата — тягучая, спрессованная, липкая. В горле пересохло так, что каждый вдох отдавался сухим хрипом. Всё ныло, а тело, особенно шея и плечи, затекли так, что казалось — любое движение отзывается в позвоночнике глухой, ноющей болью, будто её тело всю ночь выжимали, как мокрую тряпку. Она лежала неподвижно, пытаясь вспомнить, что случилось, но воспоминания распадались на обрывки: лица, голоса, чей-то крик, холодный металл на кухне, кот, падающий на колени. И тут же — защитная волна, отбрасывающая всё это обратно во тьму, потому что думать об этом было слишком больно. Слишком свежо. Слишком. Лирен медленно повернула голову и только тогда заметила, что лежит не под одним, а под двумя одеялами — одно было её, второе явно незнакомое, тёмное, плотное, с едва уловимым запахом, который она не могла не узнать. Холодный оттенок трав, металла и чего-то неуловимого, что принадлежало только ему. Ткань была тяжёлой, чуть шершавой, хранила следы чужого тепла, которое уже почти рассеялось, но всё ещё ощущалось прикосновением к коже. Лирен вдохнула этот запах глубже, и в груди что-то дрогнуло — неясное, тёплое, болезненное. «Он мог и не приходить, — мелькнула мысль, — но покрывало здесь. Значит, был». Она точно помнила, что видела его в каюте Ашриэля, на спинке стула, когда заходила туда несколько дней назад. Значит, он всё-таки приходил. Ночью. Когда она была без сознания. И эта мысль отозвалась в груди странным, трепетным теплом. — Ашриэль, — прошептала она одними губами, и собственный голос показался чужим — хриплым, надломленным, выцветшим, как старый пергамент. Мысль об Ашриэле зацепила её почему-то с первой же секунды пробуждения. Она не могла объяснить, почему именно его имя сорвалось с губ, почему именно его покрывало согревало её, почему именно его запах вплелся в её сон и остался там, как заноза. Среди всего того хаоса, что творился в её голове — лица, голоса, кровь, потеря, — именно он всплыл первым. Будто какая-то невидимая нить связала их за эти ночи, когда она была без сознания, и теперь, очнувшись, она потянулась за этой нитью, даже не до конца понимая почему. И от этого на душе становилось тепло и горько одновременно. «Ты совсем рехнулась, Лирен, — пронеслось в голове. — Только очнулась — и уже мысли о нём? Да ты даже не знаешь, сколько пробыла в отключке. Сутки? Трое? Неделя? Это вообще немыслимо. А он, скорее всего, даже не заметил, что ты очнулась, — холодный, вечно занятый, вечно отдающий команды. Вот и думаешь о нём, как какая-то…» Она не договорила, но мысль повисла в воздухе, едкая и колючая. Она знала его характер: этот ледяной, непробиваемый Ашриэль, который всегда держал дистанцию, всегда смотрел свысока, всегда был готов съязвить в ответ на любую её выходку. А она, дура, бежала к нему в мыслях, как мотылёк на свет, хотя он даже не просил её об этом. «Ну и дура, — подумала она с усмешкой. — Но что есть, то есть». Лирен потянулась, чувствуя, как мышцы ноют от долгого лежания. Взгляд упал на тумбу у кровати — деревянную, грубоватую, с выщербленным краем. На ней стоял кувшин с водой, тоже деревянный, тяжёлый на вид, и рядом с ним — стакан. Она протянула руку, но пальцы дрогнули, задев край стакана, и тот с глухим звоном упал на пол, покатился по доскам и замер у стены. — Да чтоб тебя, — выругалась она хрипло, зажмуриваясь на мгновение. Голос казался чужим, словно не её. Она полежала ещё немного, собираясь с силами, потому что тело отказывалось подчиняться. Голова кружилась, в висках пульсировала тупая боль, но Лирен понимала: ей нужно встать, иначе она так и сгниёт в этой постели. Спустя время, глубоко вздохнув, она заставила себя сесть, а затем, опираясь на край кровати, поднялась на ноги. Пол качнулся под ней, и она ухватилась за спинку кровати, чтобы не упасть. Корабль мерно покачивался на волнах — это медленное, размеренное движение ощущалось во всём теле, в каждой клетке, словно само судно дышало и жило своей жизнью. Где-то за бортом слышался тихий, постоянный шум воды — она плескалась о деревянные бока корабля, перекатывалась, шипела, создавая тот самый бесконечный фон, который сопровождал их каждый день в этом плавании. Иногда к этому шуму примешивался скрип досок, короткий, но отчётливый, когда очередная волна мягко ударяла в корпус. В каюте было прохладно — ощутимо прохладно, словно корабль двигался в сторону ледников. Лирен поёжилась, кутаясь в покрывало, что принёс Ашриэль, и подошла к маленькому иллюминатору. За толстым стеклом простиралась бездна, усыпанная звёздами, и где-то там, вдали, угадывались бледные, холодные отблески — возможно, ледяные поля или айсберги. От них веяло неестественным холодом, который просачивался даже сквозь стены корабля. Она постояла немного, глядя наружу, чувствуя, как ноги дрожат, а тело покачивается в такт движению судна. Где-то в груди пульсировала тупая, ноющая боль — не физическая, а та, что от потери. Но она заставила себя отогнать эти мысли. Сейчас ей нужно было другое. Она огляделась. Каюта была небольшой и скромной: деревянная койка, тумба, на стене висел старый светильник, в углу стоял таз с водой. Похоже, Элеонор или кто-то другой оставляли его здесь, чтобы Лирен могла умыться, когда очнётся. Лирен подошла к тазу, провела пальцами по воде — та была ледяной, почти обжигающей холодом. Она зачерпнула её ладонями и умылась, чувствуя, как прохлада прогоняет остатки дрёмы и возвращает ясность. Она посмотрела на своё отражение в тёмной поверхности воды — бледное, осунувшееся лицо, синяки под глазами, растрёпанные волосы. «Боги, ты выглядишь так, будто тебя переехала повозка. И ты собралась к нему? Это не просто глупо, это катастрофа. Он посмотрит на тебя и решит, что ты призрак». Она усмехнулась собственным мыслям, но в этой усмешке не было злости — только привычная самоирония, которая помогала ей не раскисать даже в самые паршивые моменты. Пальцы сами потянулись к волосам, пытаясь хоть немного привести их в порядок, распутать колтуны. «Ну хоть не лысая, и на том спасибо». Она провела мокрыми ладонями по лицу ещё раз, потом по шее, чувствуя, как оживает кожа. Она покачала головой, отгоняя мысли, и, укутавшись плотнее в тёплое покрывало, что до сих пор хранило его запах, вышла из каюты. Она просто хотела прогуляться, подышать воздухом, осмотреться, прийти в себя после долгого беспамятства. Ноги несли её вперёд, покачиваясь в такт движению корабля. Она не ожидала увидеть его на палубе — думала, он где-то в каюте или на мостике, занятый делами. Но когда она ступила на палубу, ночной ветер ударил в лицо, холодный и солёный, разметав её волосы, она прищурилась и увидела его — Ашриэль стоял за штурвалом, прямой, неподвижный, в лунном свете, как высеченный из камня. Сердце на мгновение пропустило удар. «Чёрт, — подумала она. — Только этого не хватало». И тогда он, даже не повернувшись в её сторону, произнёс негромко, с лёгкой усмешкой в голосе: — Наконец-то пришла в себя. Она замерла на мгновение, а затем усмехнулась, скрестив руки на груди и стараясь придать голосу обычную язвительность, хотя внутри всё дрожало от какой-то странной радости. — Сколько я спала? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Ашриэль чуть склонил голову, глядя на тёмную гладь океана, и ответил с лёгким, почти неуловимым безразличием: — Около пяти дней. Или семи. Я уже сбился со счёта. Лирен застыла. Внутри всё оборвалось — холодный ком страха и удивления. «Пять? Семь? Целую неделю?!» Она открыла было рот, чтобы выдохнуть что-то резкое, но слова застряли в горле. — Что… что произошло? — спросила она тише, чем хотела бы. Ашриэль наконец повернулся к ней — медленно, словно нехотя, но она успела заметить в его взгляде ту самую тень, которую он обычно прятал за ледяной маской. Он окинул её изучающим взглядом, задержавшись на её бледности, дрожащих пальцах, а затем — на тёмном покрывале, в которое она куталась. В его глазах мелькнула короткая усмешка. — Вижу, тебе пришлось по вкусу моё покрывало, — сказал он с лёгкой, почти ленивой насмешкой. Лирен хмыкнула, поведя плечом, и усмехнулась в ответ, стараясь придать голосу ту саму колкость, что всегда спасала её в неловкие моменты: — Просто не было ничего более подходящего под руку. Что попало, тем и укуталась. Я не знала, что оно твоё, — добавила она с лёгким вызовом, хотя внутри всё дрожало от мысли, что он знает: она врёт. Она прекрасно узнала это покрывало ещё в каюте, но признаваться в этом не собиралась. Ашриэль, разумеется, всё понял. В его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — он сочёл, что она врёт, но не подал виду, лишь чуть прищурился и промолчал, оставляя её маленькую ложь без ответа. Лирен перевела дыхание, чувствуя, как под покрывалом на ней только лёгкая сорочка, которая колыхалась то ли от ветра, то ли от его близости, то ли от того странного жара, что вдруг охватил её. Она чувствовала себя одетой, но рядом с ним её тело налилось странным, почти обжигающим теплом. И она поймала себя на мысли — той самой, что пугала её до дрожи. Семь дней. Целых семь дней она была в отключке. Она не видела его. Не слышала его голоса. И она скучала по нему. По-настоящему скучала. Это было вдвойне странно, нелепо, неправильно — она, которая всегда держала дистанцию, вдруг осознала, что где-то внутри, в самой глубине, что-то сдвинулось. Ей было страшно от этой мысли. Она почти физически чувствовала, как что-то в ней — какая-то метка, одержимость — тянется к нему, как игла к магниту. «Что с тобой происходит? — спросила она себя мысленно. — Ты точно повредилась рассудком вместе с телом». — Так ты ответишь мне на мой вопрос? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Что произошло? Ашриэль посмотрел на неё прямо, и в его глазах мелькнула та серьёзная тень, которую она уже научилась читать. — Твоё тело износилось, — сказал он прямо, без попыток смягчить правду. — Сила, которой ты пользовалась в последнее время, выжгла тебя изнутри. Ты слишком много брала на себя, Лирен. Мы с Элеонорой предполагаем, что организм сам выключил твой рассудок, чтобы не дать тебе сойти с ума от боли и перенапряжения. Это была защитная реакция. Просто… слишком сильная. Она слушала, чувствуя, как холод пробирается под кожу, смешиваясь с ночным бризом. Каждое его слово звучало как приговор, но в то же время — как странное облегчение. Значит, она не просто развалилась на части. Её тело пыталось выжить. И он стоял здесь и говорил ей это прямо, без жалости, но с этим его ледяным, почти неуловимым участием. Она поёжилась, и ветер, казалось, стал ещё резче, пробирая до костей даже сквозь плотную ткань покрывала. Она не знала, дрожит ли от холода или от близости его голоса. — Мы держимся курса, — добавил он, чуть отвернувшись к океану, словно давая ей время переварить. — Корабль идёт по маршруту, задержки почти нет. Тебе не о чем беспокоиться. Он чуть повернул голову в сторону и коротко кивнул кому-то из тени. Лирен только сейчас заметила, что за штурвалом стоял молодой парень — один из помощников, — и Ашриэль, даже не глядя на него, передал ему управление коротким жестом. Корабль чуть дрогнул, когда штурвал перешёл в другие руки, но тут же выровнялся, продолжая свой путь сквозь ночь. Ашриэль выпрямился, отряхнул руки, словно сбрасывая с них невидимую пыль, и теперь уже полностью повернулся к Лирен. Он сделал шаг к ней. Не резко, не порывисто — а плавно, как всегда делал, словно каждое его движение было просчитано. Но в этот раз Лирен почувствовала, как сердце пропустило удар. Она ощутила его тепло на расстоянии — странное, почти обжигающее, несмотря на прохладный ветер. Он стоял так близко, что она могла разглядеть тени под его глазами, тусклый лунный свет, скользящий по его лицу. Это было незнакомое чувство — она много раз стояла рядом с ним, но никогда не ощущала себя настолько… заметной. Она слегка качнулась на палубе, чувствуя, как её тело всё ещё предательски слабо после долгой горячки. Чтобы удержать равновесие, она инстинктивно ухватилась за край борта, пальцы вцепились в дерево, а под ногами качнулись доски в такт волнам. Она перевела дыхание и снова подняла взгляд на него, стараясь не выдать растерянности. Он заметил её движение, и его рука дёрнулась, словно он уже собирался перехватить её, поймать, поддержать — но остановился в последний момент, так и не прикоснувшись. Миг, не дольше секунды, но Лирен успела это заметить, и внутри что-то затрепетало. Он сдержал себя. Не стал показывать, что заметил её слабость, но она почувствовала это — едва уловимое движение, почти импульс. Ей стало почти обидно, что он не позволил себе этого, но вместе с тем она почувствовала странную благодарность за то, что он не стал её жалеть. Он стоял напротив, пряча руки за спину, и смотрел на неё как ни в чём не бывало, давая ей время собраться самой. Она выдохнула, мягко сжала борт пальцами и выпрямилась, чувствуя, как ветер снова касается её лица. Ашриэль неспешно поднёс руку — медленно, словно проверяя, позволит ли она. Кончики его пальцев коснулись её растрёпанной пряди, убрали её с лица, и Лирен замерла. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по коже пробежали мурашки. — Выглядишь ужасно, — сказал он негромко, без тени насмешки, скорее — с той холодной заботой, которую она так редко видела в нём. Она моргнула, прогоняя странное оцепенение, и усмехнулась — с привычным вызовом, стараясь спрятать дрожь в голосе. — Мастер комплиментов, ничего не скажешь, — фыркнула она, пытаясь вернуть себе привычную броню дерзости. — Ты бы ещё сказал, что я похожа на медузу, которую выбросило на берег. — Я и так это сказал, — парировал он с тем же лёгким безразличием, и в его голосе проскользнула тень улыбки, которую она почти не видела. Лирен фыркнула, но внутри разливалось что-то странное — тёплое, невесомое, чужое. Она не знала, как назвать это чувство. Каждый раз, когда он стоял так близко, её мысли путались. Она смотрела на его руки, на то, как он сдержал себя мгновение назад, и внутри теплело, хотя она боялась признаться себе в этом. — Я распоряжусь, чтобы тебе подготовили ванну и ужин, — сказал он, отступая ровно на шаг и возвращая себе привычную дистанцию. Голос снова стал ровным, командным. — Тебе нужно отдохнуть и прийти в себя. У нас теперь другой кок, — добавил он будто между прочим, и Лирен на мгновение замерла. Мысль о том, что кок теперь другой, ударила где-то под дых, на миг выбивая из колеи. Потому что старого кока, Мортимера, она вдруг вспомнила его лицо, его вечно ворчливый голос, его руки, которые так ловко управлялись с ножами и котлами. И понимание накрыло её с головой — там, на кухне, погиб не только кот, не только пираты. Там погиб он, Мортимер, тот, кто кормил их каждый день, кто ворчал на них за то, что они приходят поздно, но всегда оставлял для них тёплый ужин. И теперь его больше нет. — Что случилось с его телом? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы... вы похоронили его? Ашриэль посмотрел на неё — ровно, спокойно, но в его взгляде мелькнула та самая тень, которую она уже научилась читать. — Мы выбросили тело кока за борт, — сказал он негромко. — Как положено. По морскому обычаю. Тебе не нужно об этом думать. Лирен вскинула бровь, и на её губах снова заиграла та привычная усмешка, которая всегда появлялась, когда она чувствовала, что теряет контроль: — С каких пор ты командуешь на моём корабле? Он чуть приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло что-то почти дразнящее: — С тех пор, как ты была в отключке, и мне пришлось брать всё на себя. Привыкай, Лирен. Она хмыкнула, пряча язвительную улыбку, и всё же ничего не ответила, чувствуя, как внутри, где-то в самой глубине разрывало на части. Лирен проводила мужчину колючим взглядом, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует то странное, трепетное тепло от его близости. Она перевела дыхание и покачала головой, пытаясь вернуть себе привычную колкость. «Что значит, привыкай, — мгновенно пронеслось у неё в голове. — Я уже проснулась, между прочим. Это мой корабль. Я буду стоять за штурвалом. Он что, думает, я позволю ему командовать?» Она усмехнулась собственным мыслям, и в этой усмешке проскользнула привычная злость — та самая, что всегда вспыхивала, когда кто-то пытался указывать ей, что делать. «Вот ведь заносчивый ублюдок, — подумала она, скрещивая руки на груди. — Явился тут, командует, распоряжается. И с чего он взял, что я буду терпеть?» Злость её, впрочем, длилась недолго. Она уже почти растворилась в мягком покачивании корабля, в запахе соли и ветра, в лунном свете, что разливался по палубе серебряной дорожкой. Лирен вздохнула, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи, и сама не заметила, как уголки её губ дрогнули в улыбке. Лирен направилась обратно в каюту, всё ещё кутаясь в его покрывало, вдыхая его запах, чувствуя его тепло на коже. И когда она уже почти дошла до двери, когда впереди замаячили тёплый свет и тихий плеск воды в подготовленной ванне, она поняла, что злость её исчезла. Вместо неё разливалось что-то другое — лёгкое, почти невесомое, что пугало её больше, чем любая вспышка гнева. Она нежилась в этом чувстве, позволяя себе просто быть, просто чувствовать, просто дышать. Рабочая рутина на «Аверрис» и его палубе сменялась днём за днём. Лирен чувствовала себя гораздо лучше — увереннее, бодрее, словно горячка и недельный сон выжгли из неё всю слабость, оставив лишь закалённую сталь. Особенно хорошо ей было за штурвалом собственного корабля, когда дерево под пальцами становилось продолжением её воли, а ветер — союзником. Она любила это плавание. Любила чувствовать, как солёный морской бриз бьёт в лицо, треплет волосы, забирается под воротник рубашки, оставляя на коже миллионы мелких холодных мурашек. Любила вдыхать этот воздух — влажный, свежий, смешанный с запахом соли, водорослей и дерева, нагретого солнцем. Ветер играл с её прядями, разметывая их по плечам, и она прикрывала глаза, позволяя себе насладиться этим мгновением свободы. Казалось, что сам корабль дышит в такт её груди, что волны перекатываются в ритме сердца, и нет ничего роднее этого бесконечного простора, этой синей глади, уходящей за горизонт. Рядом с ней, как обычно, склонился над картой и компасом Сайлен. Белобрысый навигатор с длинными светлыми волосами, почти белыми, выгоревшими на солнце. Они часто выбивались из-за ушей, и он то и дело заправлял их за ухо рассеянным жестом, но ветер снова путал их, и пряди падали на лицо, мешая смотреть. От морской воды и постоянной влаги они вились ещё сильнее, мягкими волнами обрамляя его скулы, придавая ему почти мальчишеский, беззащитный вид, который так не вязался с его серьёзным, сосредоточенным лицом. Иногда он просто сдувал их с губ, даже не отрываясь от карты. Сайлен был её другом — надёжным, молчаливым, всегда готовым подставить плечо. Он редко лез в душу, но чувствовал её настроение без слов. Их связывала долгая дорога, общая работа и то тихое взаимопонимание, которое не требует громких фраз. Но иногда, когда она задерживалась взглядом на его согнутой спине и белых прядях, она ловила себя на мысли, что рядом с ним — легко. Просто. Без этого липкого, жгучего, невозможного жара. А потом она чувствовала на себе его взгляд — Ашриэля. Тот самый, серый и холодный, как лёд в глубине океана, пронзительный до дрожи. И мир переворачивался. Он не стоял рядом, не лез в карты, не касался её. Он мог находиться в другом конце палубы, поправлять снасти, разговаривать с кем-то из команды — но всё равно она ощущала его внимание. Спиной. Затылком. Кожей. И когда она оборачивалась, его глаза уже были устремлены на неё: внимательные, почти пронзительные, серые — по-прежнему холодные. И хотя в них никогда не таилось тепло, было в них что-то, что ловило, манило, затягивало, точно магнит. Заставляло на миг замереть, а потом загоняло сердце девушки до самых верхних пределов — так сильно, что во рту пересыхало, пальцы на секунду теряли хватку, и даже свежий ветер не мог сбить этот жар, разливающийся по груди. И когда он уходил к себе, оставляя её одну на палубе, под девичьей грудью неприятно ныло и саднило. Точно без его взгляда, без его присутствия, сердце разучивалось находить правильный ритм, сбивалось с шага и билось глухо, будто пыталось догнать его тень, ускользающую по коридору. Она ловила себя на том, что ловит отголоски его шагов, вслушивается в тишину, которую он оставляет после себя, и злилась на себя за эту странную, почти болезненную привязанность. «Что за чертовщина», — думала она, отворачиваясь к горизонту, но в груди всё равно оставалось то самое ноющее чувство, которое она не могла ни объяснить, ни заглушить. Она смотрела на его спину, на то, как он уходит, и внутри неё тихо и отчаянно хотелось, чтобы он обернулся. Хотя бы раз. Или, может, даже не обернулся, а просто задержался, просто остался рядом на секунду дольше. Но он уходил. А она оставалась у штурвала, впиваясь пальцами в дерево и стараясь убедить себя, что ей всё равно. Что это ничего не значит. Что она просто привыкла к его тени за спиной. Но когда он исчезал в темноте коридора, она чувствовала, как внутри неё медленно, но верно разрастается пустота, которую уже ничем не заполнить — ни ветром, ни солнцем, ни работой. И она знала, что завтра всё повторится. Он снова возникнет где-то на палубе, снова бросит на неё тот самый взгляд, от которого перехватывает дыхание, и снова уйдёт. А она останется — одна, с этим странным, пугающим, но таким сладким чувством, которое она уже не хотела отпускать. Однажды ночью, в одну из самых холодных на этом маршруте — ведь они шли вдоль кромки ледников, и даже сквозь обшивку корабля пробирался тот самый лютый холод, что сковывал пальцы и вымораживал дыхание, — Лирен ворочалась в постели, никак не находя себе места. Одеяло, даже поверх которого лежало тёплое покрывало Ашриэля, не согревало как надо: ноги оставались ледяными, а тело колотила мелкая дрожь, что никак не хотела униматься. Она содрогалась от очередного порыва стужи, слышала, как за бортом завывает ветер, как ледяные крошки царапают стены корабля, и чувствовала, как внутри неё нарастает та самая, знакомая тревога, которая всегда приходила перед самыми тяжёлыми снами. Она знала, что стоит ей закрыть глаза — и она снова окажется там. В том доме, из которого когда-то сбежала. Где её пытались сломать, надругаться, уничтожить. Где чужие руки сжимали запястья так сильно, что кости грозили хрустнуть, а собственный крик тонул в пьяных голосах и хриплом смехе. Она выругалась сквозь зубы, рывком скинула с себя одеяло и, оставшись в тёплой пижаме, что прихватила с собой на случай таких морозов, свесила ноги с кровати. Пол обжёг ступни холодом, и она на миг замерла, привыкая к этому резкому ощущению. Она вжалась ладонями в лицо, одновременно вцепляясь пальцами в свои тёмно-каштановые волосы — и принялась распутывать их, разбирая спутанные пряди почти до боли, до слёз, пока каждый завиток не ложился ровно, хоть и безжалостно путался снова. В груди ныло от бессонницы и холода, в голове шумело от тишины, и в этот момент она мечтала лишь об одном — о чашке горячего кофе. Или, может быть, о горячем сидре со специями, густом, пряном, обжигающем, чтобы согреть кости изнутри. Она облизнула пересохшие губы и тут же вспомнила: когда-то давно, в один из бесконечных переходов, она припрятала одну бутылочку в ящике своей каюты — на всякий случай, для самых отчаянных ночей. И сейчас этот случай настал. Вспомнив об этом, она буквально подскочила на кровати, как ребёнок, который нашёл спрятанный подарок, и ринулась к шкафу, даже не чувствуя холода босых ног на деревянном полу. Она шарила в ящиках, дрожащими пальцами перебирала вещи, пока её ладонь не наткнулась на то самое стекло — прохладное, гладкое, обещающее тепло. Спустя несколько минут, уже усевшись в постели, она закуталась с головой в одеяло, подтянув колени к груди, и, прижав бутылку к губам, сделала первый осторожный глоток прямо из горлышка. Жидкость обожгла горло, разлилась по телу мягким огнём, и она зажмурилась от удовольствия. Накануне она почти ничего не ела — не было аппетита, да и времени, — и на пустой желудок действие алкоголя почти сразу ударило в голову. Лёгкая, приятная дурнота разлилась по телу, заставляя веки тяжелеть, а мысли — течь медленнее и теплее, точно патока. Она усмехнулась собственному состоянию, чувствуя, как холод отступает, уступая место этому пьяному, почти беззаботному теплу. Она всегда была крепка в этом деле, но сегодня даже её организм решил сдаться без боя. Она отпила ещё, чувствуя, как тепло растекается по жилам, отпуская напряжение, скручивающее плечи. Голова чуть кружилась, и она откинулась на подушку, прикрыв глаза. Бутылка в руке всё ещё была тёплой, но мысли уже начинали путаться, терять остроту — и она позволила себе просто плыть по этому ощущению, растворяясь в полумраке каюты. Но сон пришёл не сразу. А когда пришёл — принёс с собой не покой, а старые, выжженные в памяти картины. Лирен снова оказалась там, в том доме, откуда когда-то сбежала. Те же стены, та же духота, тот же запах страха и чужого пота. Голоса — низкие, пьяные, настойчивые. Руки, тянущиеся к ней, срывающие одежду, сжимающие запястья так сильно, что кости грозили хрустнуть. Она слышала свой собственный крик — глухой, задыхающийся, который никто не слышал. Чувствовала, как её тело немеет от ужаса, а внутри разрастается та самая пустота, которую она так старательно заливала алкоголем и работой, но которая никогда не исчезала до конца. Прошёл, может быть, час. Или чуть больше. Это был даже не сон — скорее дремота, липкая, тягучая, полная обрывков и теней, которые не складывались в картину, но оставляли после себя горький осадок. Она проваливалась в неё и выныривала, чувствуя, как тело ломит от холода, а в груди разрастается то самое, знакомое до зубного скрежета чувство одиночества. Оно приходило всегда в такие моменты — когда она оставалась одна в тишине, когда никто не касался её плеча, не дышал рядом, не согревал дыханием. Оно было липким, как этот полумрак, и таким же холодным, как стены каюты. Именно в такие моменты она ловила себя на мысли, что ей хочется тепла. Мужского тепла. Она забыла, каково это — когда сильные руки обнимают тебя не для того, чтобы причинить боль, а чтобы согреть. В принципе, она никогда в нём особенно не нуждалась — всегда была сама по себе, всегда справлялась. Но сейчас, в этой ледяной пустоте, внутри неё что-то сдвинулось, и она поняла, что нуждается. И нуждается в тепле только одних рук. Его рук. Она всячески старалась выкинуть эту мысль из головы, но стоило ей подумать об Ашриэле, как всё возвращалось с новой силой. Она вспомнила тот момент в его каюте, когда они стояли друг напротив друга в ходе тренировочной схватки, и он прижимал её к себе сильнее, обхватывая за талию так, что их тела соприкасались почти вплотную. Она чувствовала его жар, его дыхание у своей шеи, и как что-то горячее, запретное спускается по её животу, разливаясь там тягучей, опасной волной. Она тогда заставила себя погасить это ощущение, списать на адреналин, на игру. Но сейчас, лёжа одна в ледяной каюте, она вспомнила это слишком ярко. Вспомнила его обнажённую грудь, крепкие плечи, и даже тот самый шрам на его глазу — всё это почему-то возбуждало в ней нечто глубокое, давно забытое, почти дикое. И жар, который она тогда почувствовала, вернулся. Он разлился по телу с такой силой, что кожа вспыхнула, а сердце забилось где-то в горле. Она смахнула с себя одеяло, сбросила его на пол и поднялась, чувствуя, как ноги дрожат, а воздух в каюте становится вдруг слишком спёртым. Она несколько раз прошлась по комнате, сжимая волосы в кулаках, ощущая, как путаются пряди под пальцами, как сдавливает грудь от этой внутренней борьбы. Она остановилась у зеркала, посмотрела на своё отражение и увидела тот безумный, горячечный взгляд — чужой, почти дикий, полный желания, которое она так долго подавляла. И в тот же миг её пронзила мысль, точно током: она захочет пойти к нему. В его каюту. Сейчас. Не думая о последствиях. Не спрашивая разрешения. Просто пойти и позволить себе то, чего она так боялась и так хотела. Она накинула на себя поверх пижамы тёплый халат, запахнула его и завязала пояс потуже. Кожа под ним всё ещё горела от того внутреннего жара, и Лирен чувствовала, как каждый шаг отдаётся в груди глухим, требовательным стуком. Она уже бежала. Выскользнув из каюты, Лирен кралась по коридору, оглядываясь через плечо, чтобы никто не заметил её в этот поздний час. Тишина стояла мёртвая, лишь корабль тихо поскрипывал, да где-то вдалеке слышались редкие шаги вахтенного. Она вжалась в тень у стены, пережидая, пока шаги стихнут, и снова рванула вперёд. «Командир корабля, — пронеслось у неё в голове, пока она кралась в темноте, сжимая пальцами край халата. — Командир корабля прячется, шкерится по каютам, как крыса. Боже…» Лирен стыдилась этого момента. Она чувствовала, как щёки заливает жар, как где-то в груди поднимается тошнотворная волна стыда за себя, за свою слабость, за то, что она, капитан, ведёт себя как подросток, сорвавшийся с цепи. Но жажда, та самая, что овладела её разумом, была сильнее. Одержимость, которая росла в ней все эти дни, глушила голос рассудка, заглушала все доводы, все предостережения. Она уже почти не думала — она просто чувствовала. Её тело двигалось само, подчиняясь этому дикому, почти животному желанию — быть рядом с ним, чувствовать его близость, его дыхание, его руки. Она бежала, не оглядываясь, и внутри неё, где-то глубоко, пульсировало только одно: он. Только он. Лирен бежала. Лирен кралась. Лирен срывалась с места снова и снова, оставляя за спиной призраки стыда и сомнений. Волосы разметались по плечам влажными прядями, щёки горели, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Но несколько раз по пути она останавливалась. Прижималась затылком к холодной деревянной стене коридора, закрывала глаза и шептала себе под нос, сжимая кулаки: «Дура, дура, дура… Вернись. Вернись, пока не поздно». Голос её дрожал, но ноги уже не слушались разума. Лирен стояла так секунду, другую, вдыхала холодный воздух, пыталась унять бешеный стук сердца — и снова срывалась с места, будто что-то тянуло её вперёд сильнее, чем страх и сомнения. Она уже почти не думала. Только одно желание вело её вперёд — быть рядом с ним, чувствовать его тепло, его руки, его дыхание. Лирен добежала до его двери, на мгновение замерла, глядя на тёмную деревянную поверхность, и, не раздумывая, не постучав, толкнула её и шагнула внутрь. В каюте было темно. И на удивление прохладно — часть окна в трюм, или как это называлось, была приоткрыта, и оттуда тянуло свежим, почти ледяным воздухом, смешанным с запахом соли и ночи. Лирен замерла на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку, и чуть прищурилась, вглядываясь вглубь. Она видела кровать. На ней, на спине, неподвижно лежал Ашриэль. По всей видимости, он спал — дыхание его было ровным, глубоким, но она заметила, как его губы чуть шевелились, будто он что-то бормотал во сне. Однако она не слышала ни звука — её собственное сердце колотилось так громко, что заглушало всё вокруг, и даже собственное дыхание казалось ей слишком шумным в этой тишине. Она долгое время стояла, точно нерушимая статуя, и смотрела на него. На его расслабленное лицо, на тени, которые ложились на его скулы от лунного света, пробивающегося сквозь приоткрытое окно, на его руки, лежащие вдоль тела. И внутри неё, вопреки всему, разливалось странное, почти болезненное спокойствие. Она стояла, боясь сделать вдох, боясь, что он проснётся и увидит её здесь, в его каюте, в его темноте, в его тишине. Матрас под Лирен скрипнул, и девушка почувствовала, как тело Ашриэля слегка качнулось от её движения. Старая деревянная койка, обитая грубой тканью, жалобно отозвалась на её вес — такие кровати в каютах кораблей того времени были простыми и надёжными, с пружинным основанием, которое при малейшем движении издавало тот самый протяжный, металлический скрип. Лирен замерла, боясь дышать, чувствуя, как тепло его кожи проникает сквозь тонкую ткань халата. И в какой-то момент Ашриэль шевельнулся — не резко, а скорее сонно, будто почувствовав присутствие. Он приоткрыл глаза: сначала один, потом второй, и его серые зрачки на мгновение расширились от неожиданности, когда он увидел Лирен, сидящую на краю его кровати, прямо рядом с ним, в темноте, с кинжалом в руке. — Лирен? — его голос прозвучал хрипло, даже сипло, с лёгким недоумением, которое быстро сменялось холодным спокойствием. — Что ты здесь делаешь? Девушка не ответила. Вместо этого её рука сама скользнула в карман халата, где всегда лежал небольшой кинжал — привычка, от которой Лирен не могла избавиться. Она вытащила его, и прежде чем Ашриэль успел что-то сказать или двинуться, прижала лезвие к его шее, заставляя не шевелиться. — Молчи, — произнесла она тихо, почти шёпотом, но голос её дрожал, и Лирен чувствовала, как бешено бьётся сердце, готовое выскочить из груди. В этот момент девушка вообще не думала о последствиях этого поступка. Она толком не соображала, что делает — только инстинкты и лёгкое опьянение от его близости вели её вперёд, заглушая голос рассудка. Хмель всё ещё пульсировал в крови, притупляя страх и стыд, оставляя лишь первобытную, почти животную потребность быть ближе, чувствовать его, дышать им. Лирен не планировала этот жест, не обдумывала его — просто сделала, потому что не могла иначе. Ашриэль приподнял голову, оторвал её от подушки, несмотря на то, что холодный кончик кинжала всё ещё упирался ему в шею. Он даже не дрогнул, не попытался отстраниться, лишь смотрел на Лирен с тем самым холодным, почти снисходительным любопытством, от которого девушке становилось одновременно жарко и страшно. — Ты что, с ума спятила? — спросил он с лёгкой хрипотцой, и в его голосе проскользнула едва заметная насмешка. — Ты осмелилась прийти сюда опять без стука, посреди ночи, да ещё и с ножом? Ты хоть понимаешь, что творишь? Ты совсем повредилась рассудком? Мужчина чуть прищурился, и его ноздри едва заметно дрогнули — он принюхался, втягивая воздух, улавливая её запах, смешанный с остатками алкоголя. И усмехнулся, будто всё понял. — Ты что, выпила? — спросил он, и в голосе его появилась та самая лёгкая, почти ленивая насмешка. — Решила проверить, что бывает с теми, кто тревожит мой сон? Койка под ними снова качнулась, когда Ашриэль чуть повернулся, и Лирен вскрикнула — негромко, скорее от неожиданности, чем от испуга, но звук сорвался с губ раньше, чем она успела его сдержать. Девушка почувствовала, как её тело напряглось, а сердце пропустило удар. В каюте было свежо и прохладно, и откуда-то тянуло едва уловимым, но стойким запахом, который Лирен не могла определить сразу — что-то древесное, чуть терпкое, с нотками можжевельника и, возможно, мыла с морской солью или даже лавандовой воды, которой в то время пользовались для бритья. Это был запах, пропитанный временем, когда мужчины ценили простые, натуральные ароматы: смолы, дёготь, ветивер, иногда — одеколон с нотками цитруса и пряностей. Он был суровым, мужским, таким, что оседал в груди, смешиваясь с её собственным дыханием, заставляя голову кружиться ещё сильнее. — Я пришла потому что этого хотела, — ответила Лирен, и голос её дрожал, но в нём звучала та самая дерзкая, вызывающая нотка, которую Ашриэль так хорошо знал. Мужчина усмехнулся, приподняв бровь, и его серые глаза блеснули в полумраке. — Интересно, — сказал он, и его голос стал глубже, почти мурлыкающим, с той ехидной хрипотцой, от которой у девушки внутри всё переворачивалось. — Из всех мужчин, что есть на этом корабле и на корабле Раэля, ты выбрала именно меня. Хм. Странно. Ашриэль на мгновение замолчал, и его взгляд скользнул по лицу Лирен, останавливаясь на её губах, на том, как она прикусывает их, стараясь не дрожать. — А разве этот белобрысый, как ты его называешь, твой верный навигатор, не скрадывал твоё одиночество? — усмехнулся он, и в голосе его проскользнула та самая ядовитая, почти ревнивая нота. — Он мягче, теплее, не такой... колючий. Мне кажется, он тебе больше подходит. — Мы просто друзья, — ответила она, и в голосе её прозвучала лёгкая, почти вызывающая усмешка. — И он не в моём вкусе. Так что не ищи здесь подвоха. — Слезь с меня! Немедленно! — его голос стал низким, почти рычащим, с той угрожающей хрипотцой, от которой по коже девушки пробегали мурашки. — Иначе… — Иначе что? — спросила Лирен, и её голос дрожал, но в нём звучала та самая дерзкая, вызывающая нотка, которую он так хорошо знал. Она чуть наклонилась вперёд, упираясь кинжалом сильнее, и лезвие упёрлось прямо в сонную артерию на его шее. Ашриэль запрокинул голову, откидывая её назад, чтобы Лирен случайно не проткнула ему кожу — слишком глубоко, слишком опасно. В тот момент её волосы скользнули по его лицу, касаясь щеки, губ, шеи. Запах её волос — смесь морской соли, дыма и чего-то сладкого, почти неуловимого, что напоминало о летних ночах и далёких берегах, — окутал его, и он на мгновение замер, прикрывая глаза. А потом нервно сдул упавшую прядь, но не отстранился, продолжая ловить её запах, вбирая его в себя, будто она была единственным, что имело значение в этот миг. Лирен поддалась бёдрами вперёд, сильнее прижимаясь к нему, чувствуя, как его тело напряглось под ней, как его дыхание сбилось на мгновение, и в этом движении было столько вызова, столько безумной, почти животной отваги, что Ашриэль на миг замер, сжимая пальцы на её шее чуть сильнее, будто пытаясь вернуть себе контроль. — Ты пожалеешь об этом, — прорычал он, и его серые глаза сверкнули в полумраке холодным, бешеным огнём. Лирен усмехнулась, но внутри всё сжалось от его голоса, от его близости, от того, как его пальцы сжимались на её шее. Её взгляд упал на цепочку, что висела на его шее. Тонкую, почти невидимую в темноте, с кольцом, которое лежало прямо на его сердце. Девушка прищурилась, и в голосе её зазвучала та самая ехидная, ядовитая нота, которую она так умело прятала за дерзостью. — Мне не нравится, что ты носишь это кольцо, — сказала она, и её голос стал тише, но в нём звенела сталь. — Мне не нравится, что ты до сих пор думаешь о своей покойной женушке. Ашриэль усмехнулся в ответ, но его улыбка была холодной, почти опасной. — А тебе какое дело, что я ношу? — парировал он, и в его голосе зазвучала та самая ледяная насмешка, от которой у девушки внутри всё переворачивалось. — Ты пришла сюда, чтобы учить меня, как жить? Или чтобы доказать, что ты лучше её? Лирен сглотнула. Горло её сжалось, и она почувствовала, как внутри, где-то в груди, что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Она не могла произнести ни слова, не могла даже дышать — только смотрела в его серые глаза, в которых не было ни капли тепла, только холодная, ледяная насмешка. Ашриэль чуть склонил голову, и его взгляд впился в неё с такой силой, что девушка на мгновение забыла, как дышать. — Запомни, — сказал он, и его голос стал тише, но в нём зазвучала та самая ядовитая, колкая нота, от которой у Лирен внутри всё обрывалось. — Ты никогда не станешь ей. Я тебя никогда не полюблю. И уж тем более… — он сделал паузу, и его голос стал почти беззвучным, — никогда с тобой не разделю постель. Эти слова упали между ними, как калёное железо, и Лирен почувствовала, как у неё внутри, где-то в груди, рухнуло что-то важное, будто сердце пропустило удар и остановилось на мгновение. Она ощутила, как пятки вдруг стали горячими, как кровь отлила от лица, оставляя холодную пустоту. Ашриэль будто знал, за какие нити дёргать, чтобы выбить её из равновесия. Лирен сильнее надавила ему на кожу, чувствуя, как лезвие врезается в неё, и когда она чуть сместилась по центру, он зашипел — тонкая полоска крови выступила на его груди, и она увидела, как тёмная линия проступает на светлой коже. Лирен отомстила ему. Немножко. Прямо сейчас, в этот миг. Она полоснула его лезвием — неглубоко, но достаточно, чтобы Ашриэль почувствовал боль, и в тот же миг выплюнула ему в лицо, сжимая зубы: — Ненавижу тебя. Мужчина усмехнулся ей в лицо — холодно, почти весело, будто это была лишь игра, в которой он знал свой следующий ход. — А ты думала, я это тебе сказал, чтобы услышать признание? — прозвучал его голос, низкий и хриплый, с той самой ядовитой ноткой, от которой внутри всё переворачивалось. — Нет, ты сама сюда пришла. Я тебя не звал. Её взгляд снова упал на цепочку с кольцом, и Лирен поддела её лезвием кинжала. — Не смей, — произнёс он тихо, и в его голосе впервые проскользнула та самая опасная, ледяная нота. Но девушка лишь коварно усмехнулась и резко перерезала цепочку. Металл жалобно звякнул, и кольцо упало куда-то в темноту. — Твою ж мать! В тот же миг лицо Ашриэля переменилось. Гнев, холодный и бешеный, исказил его черты, и он рванулся вперёд с такой яростью, что Лирен не успела даже вскрикнуть. Он ударил по её запястью, выбивая нож, и в одно мгновение перевернул её, оказавшись сверху. Его пальцы сомкнулись на её шее — не душить, а придушить, обездвижить, заставить замереть. — Ты, наглая контрабандистка, — прорычал он низко, хрипло, почти угрожающе. — Что ты творишь? Лирен смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как его пальцы сжимаются на её горле, как воздух становится спёртым, как пульс бьётся у его ладони. И в груди её разливался тот самый странный, пьяный, ликующий жар, который она не могла объяснить, но который уже не хотела отпускать. Она смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как его пальцы сжимаются на её горле — не сильно, но достаточно, чтобы обездвижить, чтобы заставить замереть, чтобы она не могла издать ни звука. Его торс был обнажён, и при свете луны она видела, как напрягаются мышцы его груди и плеч, как тени ложатся на рельеф его тела, подчёркивая каждое движение. Лунный свет просачивался сквозь приоткрытое окно, заливая комнату серебристым сиянием, и в этом полумраке он казался почти статуей — высеченным из камня, но живым, дышащим, опасным. Она заметила шрам на его лице, проходящий через бровь — тонкую, бледную линию, которая при этом освещении казалась почти светящейся, добавляя его облику что-то дикое, звериное. Воздух в её груди перехватило, но это было странное, почти упоительное ощущение, и она не хотела вырываться, не хотела прекращать эту игру. Лирен чувствовала странное возбуждение — больное, неправильное, почти пугающее. Ведь когда тебя душат, когда чужие пальцы смыкаются на твоей шее, ты должна бояться, должна рваться, должна кричать. Но она чувствовала другое. И это пугало её сильнее, чем его хватка. Этот мужчина влиял на неё странно, иррационально, ломая все привычные рамки, заставляя тело откликаться на то, чему не должно было быть места. Она чувствовала тяжесть его тела, прижимающего её к матрасу, чувствовала, как его дыхание касается её губ, и это ощущение было слишком реальным, слишком живым, чтобы игнорировать. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — прорычал он, и голос его был низким, хриплым, почти чужим. — Ты врываешься ко мне, угрожаешь, режешь мои вещи, а потом смотришь так, будто я должен тебя простить. Кто ты вообще такая, чтобы являться сюда и требовать от меня что-то? Он склонился ниже, и его лицо оказалось в считанных сантиметрах от её. Лунный свет скользил по его скулам, подчёркивая резкие черты, делая его взгляд ещё более пронзительным. — Неужели думаешь, что я позволю тебе управлять мной? Думаешь, эта игра, которую ты затеяла, сработает? — Он почти усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Ты ошибаешься. — Если я тебе так мешаю, — прошептала она, и в голосе её послышалась та самая колкая, ядовитая усмешка, — давай, сделай что-нибудь. А то я уже заждалась. Думаешь, я испугаюсь твоих рук? Я сама пришла к тебе с ножом, забыл? Хочешь поиграть? Давай, я не против. Она сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от его пальцев, как его дыхание касается её губ, и внутри неё поднималась та самая странная, пьяная смесь страха и желания, которую она не могла контролировать. Она замолчала, чувствуя, как её собственные слова повисают в воздухе, тяжёлые и обжигающие, как её дыхание, смешанное с его дыханием. Ашриэль смотрел на неё, и внутри него бушевало нечто, чему он не мог найти названия. Эта девушка одновременно жгла его своим присутствием — её тело, её дыхание, её близость заставляли просыпаться те чувства, которые он давно, казалось бы, похоронил в себе, считал мёртвыми. И в то же время она бесила его до дрожи. Своей наглостью, своей непокорностью, этим ядовитым языком, который резал острее её кинжала. Он смотрел на её губы, на то, как они шевелятся, готовые выплюнуть очередную колкость, и в голову лезли совсем другие картины, для которых этот язык мог бы пригодиться, если бы она замолчала. Он злился на себя за эти мысли, за этот жар, который разливался в груди, за то, что она — эта наглая, своенравная девчонка — умудрялась выводить его из равновесия сильнее, чем любой враг. Его пальцы на её шее чуть дрогнули, и он склонился к ней ещё ближе. Лирен на мгновение замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар, думая, что он сейчас её поцелует. Но вместо этого его рука скользнула под подушку, и в следующую секунду он вытащил оттуда свой собственный кинжал — длинный, с тускло блеснувшим лезвием в лунном свете. Он усмехнулся ей прямо в лицо, обнажая зубы. — Никогда не знаешь, что к тебе заглянет в гости на ночь, — тихо проговорил он, и в его голосе звучала ледяная насмешка. Она не успела даже вздохнуть, как лезвие скользнуло по её телу — он провёл им вниз, легко касаясь кожи через ткань пижамы. Кинжал остановился чуть ниже пупка, там, где заканчивался край пижамной рубашки, и он чуть натянул ткань остриём, заставляя её почувствовать тонкое, острое давление металла. Она почувствовала, как лёгкий холод пробегает по животу, как дыхание сбивается, как каждый нерв в теле вибрирует от этого прикосновения. — Ты думала, что я позволю тебе управлять мной? — прошептал он, склоняясь так близко, что его губы почти касались её уха. — Думала, что эта игра, которую ты затеяла, закончится так, как ты хочешь? Ни за что. Ты пришла сюда одна. В мою каюту. Ты сама сделала этот выбор. И теперь ты не уйдёшь, пока я сам не решу, что мне с тобой делать. Он слегка нажал на лезвие, чуть затягивая ткань, и она сглотнула, чувствуя, как внутри неё разливается тот самый странный, пьяный жар, который она уже не могла контролировать. — Скажи мне, Лирен, — продолжил он, почти мурлыкая, — ты действительно думала, что я не смогу тебя остановить? Что я не замечу, как ты крадёшься в мою каюту с кинжалом? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то звериное, опасное, но в то же время притягательное. — Я знал, что ты придёшь. Я просто ждал, когда ты перестанешь играть. — Играть? — выдавила она, чувствуя, как голос дрожит, но внутри неё поднимается ярость. — Я не играю, Аш. — Нет, ты не играешь, — повторил он, передразнивая её. — Ты хочешь, чтобы я тебя взял. Но ты слишком горда, чтобы признать это. Она сглотнула, чувствуя, как его слова пронзают её точно таким же холодом, как и лезвие, что всё ещё касалось её живота. В этот момент она заметила, как тонкая струйка крови — его крови, той, что она оставила на его груди — медленно стекала вниз, к его животу, теряясь в темноте его штанов. Это выглядело странно, почти завораживающе, и в её голове, вопреки всему, возникла дикая, почти одержимая мысль: она хотела бы прильнуть к его коже и провести языком по этой дорожке, смакуя привкус металла, его запах, его кровь. Это было неправильно, это было опасно, но она не могла остановить эту мысль — одержимость, страсть, что-то животное, что проснулось в ней и требовало выхода. Она почти физически чувствовала этот вкус на языке, и он был пьянящим, как самый крепкий алкоголь. — Или, может быть, ты действительно хочешь, чтобы я выбрала другого мужчину? Знаешь, Раэль был очень внимателен ко мне. Тот ритуал, который он проводил… он был чем-то большим, чем просто магия. Между нами есть связь. Он всегда был рядом, когда мне было тяжело. Он не хамит мне, не отталкивает, пытается защитить. Может быть, мне стоит попробовать с ним? А действительно, я стала задумываться над твоими словами... Она не договорила. Потому что в следующую секунду он сорвался. Она ахнула от неожиданности, но её звук тут же утонул в его дыхании, когда он накрыл её губы своими. Он целовал её жадно, грубо, почти болезненно, забирая у неё кислород, обжигая лёгкие, вжимая её в матрас всем телом. Прежде никогда так жадно, так властно и даже так грубо, почти дико, Лирен не целовали мужчины. Вернее, она не позволяла, чтобы её целовали. Был физический контакт — разрядка, не более. Просто тела, просто ночи, просто тепло, которое не грело. Но сейчас, когда она чувствовала вкус его губ, она поняла, что это пьянит её сильнее, чем любое вино. Сильнее, чем солёный морской бриз, который она так любила, чем запах свободы и бескрайнего горизонта, чем весь океан, который она считала своим домом. Он был её новым горизонтом, её новой одержимостью. Она чувствовала его дыхание, его руки, его тело, и внутри неё разливался тот самый странный, пьяный, ликующий жар, который она не могла объяснить, но который уже не хотела отпускать. Его дыхание сбивалось, когда он оторвался от её губ и вжался лицом в её шею, целуя, покусывая, вбирая её запах, словно пытаясь утолить голод, который терзал его всё это время. Его руки скользнули под край пижамы, сжались на её талии, притягивая ближе, и голос его сорвался — хриплый, низкий, почти неузнаваемый. — Чёрт бы тебя побрал, — выдохнул он, уткнувшись носом в её кожу, и его слова прерывались от поцелуев, от почти бешеного ритма, в котором билось его сердце. — Ты… ты забираешь мой покой. Всё, что я так долго строил… ты разрушила. Он сжал ткань её пижамы, рывком потянул вниз, и она почувствовала, как прохлада касается её плеча, но его руки были горячими. Он приподнялся над ней, глядя ей в глаза, и голос его дрожал от той же смеси ярости и желания, что и у неё. — Слишком много одежды, — прошептал он, и это прозвучало почти как жалоба. — Ты пришла… ты сама пришла. И теперь я не могу остановиться. Он снова припал к её губам, и слова утонули в поцелуе, в его руках, в том, как он прижимал её к себе, словно боялся, что она исчезнет, если отпустит. Их поцелуи становились всё более жадными, рваными — они кусали друг друга, впиваясь зубами в губы, в шеи, в плечи, оставляя следы, которые пульсировали потом под пальцами. Они старались коснуться друг друга обнажёнными телами — как можно больше, как можно теснее, будто пытались срастись в одно целое. Даже в этом их движении была дуэль — кто кого переборет, кто кого заставит сдаться первым. Они переплетались, как тени, которые танцевали на стене в серебристом лунном свете — обнажённые, мокрые от пота, сплетённые в один клубок, и их дыхание, их стоны, их движения, всё это казалось чем-то диким, почти звериным. В какой-то момент Лирен обхватила его шею руками, придвигая его лицо ближе, и провела влажным языком по его шраму, проходящему вдоль глаза. Она чувствовала, как его кожа дрожит под её языком, как его дыхание сбивается, и в этом движении было что-то почти одержимое — она хотела запомнить его, хотела почувствовать его, хотела оставить свою метку на том, что делало его таким, какой он есть. Он замер на мгновение, заворожённый её прикосновением, и на его губах мелькнула та самая хищная усмешка, которую она так хорошо знала. Она хотела грубости. И он давал ей её — вжимал в матрас, сжимал её бёдра, наклонялся, чтобы оставить следы на её коже. В какой-то момент он замер, глядя на неё сверху, его дыхание было тяжёлым, и в глазах его, в этом полумраке, промелькнула не та тень, которую она ожидала — вопрос. Тихий, почти невесомый, но всё равно пронзительный. — Лирен… Ты… Она поняла сразу. Он не спрашивал прямо. Он просто коснулся её бедра, чуть задержавшись, ожидая. И она усмехнулась ему в лицо — коротко, почти вызывающе. — Были, — ответила она, и в голосе её прозвучала та самая сталь, которую он так хорошо знал. — Но не такие... Этого было достаточно. Он припал к ней, и больше вопросов не было. Только жар, только тела, только эта дикая, почти болезненная потребность друг в друге. Она хотела грубости — и он давал её, впиваясь пальцами в её кожу, оставляя следы, которые она запомнит надолго. И их тени продолжали танцевать на стене, сплетённые в одно целое, пока лунный свет медленно скользил по их обнажённым телам. Она ахнула от неожиданности, когда он резко перевернул её на живот, вжимая лицом в подушку, приподнимая бёдра, прижимаясь всем телом сзади, и в этом движении было что-то первобытное, почти звериное, что заставило её сердце биться где-то в горле. Их стоны утопали в тишине каюты, разбавляясь лишь мерным шумом волн за бортом, скрипом деревянной койки, да их собственным прерывистым дыханием, которое смешивалось с плеском воды где-то внизу. Луна заливала комнату серебристым светом, и их сплетённые тени двигались в этом полумраке, как единое целое. Она вжалась пальцами в ткань простыни, сжимая её, ощущая в полную силу каждое его движение — грубое, глубокое, напористое, и в этом ритме, в этом жёстком, почти безжалостном темпе, было что-то завораживающее. Она не сдерживалась, не притворялась — она просто позволяла себе чувствовать, позволяла себе быть, позволяла себе принадлежать ему в этой дикой, почти животной близости. Шлепки его тела о её кожу звонко разносились по каюте, отдаваясь жаром, смешиваясь с их стонами, и она впивалась пальцами в ткань, чувствуя, как его дыхание срывается, как он теряет контроль — ровно так, как она хотела. Он брал её грубо, без лишней нежности, так, как она просила — и в этом было больше страсти, чем в любых словах, больше близости, чем в любых объятиях. Она чувствовала его всего — его руки, его дыхание, его тело, и больше не было ни стен, ни каюты, ни корабля — только они, только этот жар, только эта ночь, которая, казалось, будет длиться вечность. Они лежали, прижавшись друг к другу, вспотевшие, тяжело дышащие, всё ещё чувствуя, как дрожь пробегает по телу от пережитого. Их дыхание постепенно выравнивалось, и в тишине каюты слышался лишь плеск волн за бортом да их собственные сердца, медленно успокаивающиеся после бешеного ритма. Лирен прижималась к нему, чувствуя, как его руки обнимают её, как его тепло окутывает её под одеялом, которое они натянули на себя, когда жар схлынул. Она чувствовала его близость — его дыхание, его запах, его кожу, которая всё ещё горела, но уже мягко, уютно. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. Не казалась, не притворялась — она действительно была в безопасности, как будто впервые за долгие годы могла позволить себе просто быть, не защищаясь, не играя, не сражаясь. Она чувствовала себя спокойной. Тишина, его дыхание, его руки — всё это укутывало её, словно она обрела нечто большее, чем просто любимого мужчину. Она обрела дом. И это было страшно и прекрасно одновременно. Ашриэль молчал, но его рука медленно гладила её по спине, и в этом движении не было ни спешки, ни злости — только тихое, почти неуверенное удивление. Он не ожидал, что она может быть такой — тёплой, доверчивой, прижимающейся к нему, как к единственному спасению. В его голове, где всегда звучали её колкости и язвительные усмешки, вдруг стало тихо. И этот покой пугал его больше, чем любой бой. Он чувствовал, что обрёл не просто желанную женщину, а странный, почти забытый душевный покой. Он обрёл то, что не искал, но что всегда было нужно — кого-то, кто может быть рядом, кто не требует масок и не боится его теней. Он смотрел на неё, на её волосы, разметавшиеся по его груди, на её руку, лежащую на его сердце, и чувствовал, как внутри него рушатся старые стены — те, что он строил годами. Но он не боялся пустоты. Он чувствовал, как на их месте вырастает что-то новое, тёплое, живое. Не стены, а что-то хрупкое и ценное, что он не хотел разрушить. Она прижалась к нему ещё крепче, уткнувшись носом в его грудь, и прошептала, почти беззвучно, словно боясь спугнуть этот миг: — Я не хочу тебя покидать. Он замер на мгновение, и его рука, всё ещё лежащая на её спине, чуть дрогнула. Он не знал, что ответить. Он никогда не был хорош в таких словах. Но он чувствовал, что должен сказать что-то, что заставит её остаться — хотя бы на несколько часов, хотя бы до рассвета. Он провёл пальцами по её волосам, запутываясь в прядях, и тихо ответил, и голос его был хриплым, почти сонным, но в нём звучала та самая странная, новая для него мягкость: — Тогда не покидай. Останься. Хотя бы пока луна не скроется совсем. Он не знал, как долго это продлится. Он не знал, что будет утром. Но сейчас, в этом полумраке, когда её дыхание щекотало его кожу, а её пальцы сжимали его ладонь, он чувствовал, что не хочет отпускать. Он хотел остаться здесь, в этом тепле, в этой тишине, где они были просто двумя людьми, уставшими от одиночества и нашедшими друг друга. За окном медленно плыли последние облачка, а луна почти скрылась за горизонтом, уступая место первым серым проблескам рассвета. Она знала, что скоро начнётся новый день, что ей нужно будет встать, одеться, уйти — но она не хотела. Она не хотела покидать его каюту. Она вообще не хотела теперь покидать его. И ей было страшно от этой мысли, от того, что это могло значить. Что если она потеряет его? Что если этот миг окажется единственным? Что если он снова станет холодным и далёким, как только она переступит порог? Она прижалась к нему крепче, вжимаясь лицом в его грудь, чувствуя, как его рука медленно поглаживает её по спине, успокаивая, усыпляя. И впервые за долгое время она почувствовала, что не хочет быть сильной. Она просто хочет остаться здесь, в этом тепле, в этой тишине, в его объятиях. И это было страшнее, чем любой шторм, чем любой враг, чем любая битва. Потому что теперь у неё было что терять.