литургия поражения

молельный дом пропах сырым подвалом и ладаном, жжённым здесь в избытке, будто пытающимся задушить самого бога, запереть его в дыме, не давая видеть, что здесь творится – но гниль и ладан уже сплелись в одного зверя с множеством ног, как апокалиптическая саранча, дышащего прямо в лицо, и в этом дыхании слышится что-то похожее на молитву, забывающуюся на полуслове. лео морган сидит на грязном матрасе в углу, прислонившись спиной к стене с выцветшими иконами, несущими стёртые до пустоты лики святых, словно вылизанные языком времени, и кажется, что это не он опирается на доски, а доски пьют его тепло, как причастное вино, медленно, без остатка. его белые волосы с отросшей чёрной полосой у черепа не горят под тусклой лампой – они впитывают свет, как свеча, втягивающая последний воздух перед тем, как погаснуть, как могила, принимающая дождь и не возвращающая ничего обратно. короткая стрижка торчит ёжиком, сломанным частоколом, напоминая терновый венец, так и не законченный. колечко в нижней губе блестит влажно, когда он затягивается дешёвым табаком – словно металл причастия, пробующий кровь, давно там не бывавшую и уже не подлежащую вере. порванная футболка сползает с плеча, открывая родинки, рассыпанные по бледной коже как случайные созвездия – но это созвездия для тех, разучившихся молиться и ищущих знаки не на небе, а на чужом теле, как на испорченном писании. он не смотрит на антонелли. он смотрит сквозь него – в стену, в пустоту, в себя, где уже много лет идёт тихая, беззвучная литургия поражения, разыгрываемая им снова и снова, будто служба, выученная до автоматизма, где остаётся только правильно падать ниц, не разбивая лицо перед отсутствующим алтарём. кими стоит на коленях в трёх шагах от матраса – там, где пол особенно холодный, как камень в старой церкви, а доски, прогнившие до хруста, пропускают дыхание земли, влажное и голодное, словно сама почва, ждущая, когда её накормят плотью и молитвами. его кудрявая голова опущена так низко, будто он несёт на затылке невидимый крест, вросший в позвонки и ставший частью скелета. тёмные ресницы отбрасывают дрожащие тени на скулы с фиолетовыми кругами – круги, что как клеймо греха, проступающее изнутри без чьей-либо руки. большие глаза цвета старого янтаря не мигают – он не может оторвать взгляд от пальцев лео, сжимающих сигарету, словно от огня, обещающего очищение, если повезёт. длинные, с обкусанными ногтями, с въевшейся грязью под ними, не вычищаемой уже ничем. часть священного тела. часть алтаря, не освящённого никем, кроме отчаяния, боли, бесконечно повторяющегося «прости», произносимого без звука. всё остальное – прах. прах, принимаемый им мысленно, как причастие, всякий раз, когда лео выдыхает дым в потолок, и дым поднимается, словно исповедь, не получающая ответа. — я твой раб, — шепчет молодой человек не в губы, а в пустоту между ними, не смея приближаться, словно стоящий перед святыней с грязными руками. пустота пахнет табаком и слюной, способной утопить его, если бы было позволено, как в святой воде, давно протухшей, но продолжающей считаться чистой. лео даже не лидер секты – такой же прихожанин, как и этот дрожащий парень с руками, чистыми от шрамов и порезов, чистыми как простыни в доме, давно покинутом, как саван, ещё никого не укрывший. но кими не видит разницы. для него разницы не существует. он выбрал себе божество не в алтаре, а в затхлом углу, среди окурков и чужого дыхания, среди молитв, не услышанных и не предназначенных быть услышанными. и это всё в сто раз липче, грязнее, невыносимее – как слизывать мёд с лезвия, как причащаться из чаши, наполненной одной только ржавчиной. здесь нет любви. любовь требует двух. здесь – поклонение, направленное в стену, превращённое в болезнь, в одержимость, в беса, не изгоняемого, потому что его кормят. лео позволяет себя боготворить так же, как позволяет себя обнимать: не отвечая, не отталкивая, просто существуя, как чёрная дыра, притягивающая свет и не выпускающая ничего обратно, даже стона, даже вздоха, даже лёгкого «отойди», как молчаливый бог, слышащий всё и не отвечающий ни на одну молитву. иногда он поворачивает голову, и его холодные светло-голубые глаза с выключенным выражением скользят по лицу кими – как лезвие по горлу, как палец по губам перед исповедью, не принимаемой никогда. и этого достаточно. этого хватает, чтобы тот не дышал минуту, закусив губу до капилляров, чувствуя, как внутри ломается что-то ещё – позвонок, ребро, последняя надежда быть названным по имени, а не просто замеченным, как замечают свечу перед тем, как задуть. кими протягивает руку и касается края ботинка лео – осторожно, как слепой, проверяющий, не сон ли это, как верующий, впервые прикасающийся к мощам и боящийся не почувствовать ничего. светловолосый не дёргается. он даже не затягивается сильнее. он просто смотрит в одну точку, где стена встречается с потолком, где трещина рассекает штукатурку как старый шрам, как расколотая икона, и выпускает дым медленно, очень медленно, пока тот не растворяется в сыром воздухе, смешиваясь с ладаном и гнилью, с плесенью на стенах и с мочой в углу, превращаясь во что-то, что можно было бы назвать духом, если бы здесь ещё оставалось хоть что-то святое. и это всё. бог не сказал ни слова. бог даже не благословил, не отвернулся, не наказал. но для того, кто не слышал ничего доброго за всю жизнь, кроме звука собственных рёбер, ломающихся об пол, молчание становится молитвой. становится причастием. становится рукой, не бьющей, и потому кажущейся святой. и этого достаточно, чтобы стоять на коленях ещё один час. ещё один день. ещё одну жизнь, остающуюся незамеченной даже тогда, когда она кричит, как кричат в пустой храм, надеясь, что эхо – это ответ.