На speed-ах

Вечер воскресенья. У Занки была хуевая неделя. Можно подумать, что для него хуевым днем является каждый, ведь Занка Ниджику учится в медицинском университете, с утра до ночи зубрит слова на латыни, в страхе призвать дьявола из глубин ада, и единственным топливом для поддержания жизни и какого-никакого намека на функционирование, служит крепкий кофе без сахара в убийственных для нормального человека дозах. На улице — сырость, грязь, мерзопакостность. На проезжей части и тротуарах — бесконечный поток дождевой воды, копящийся в огромные грязные лужи, которые нужно обходить за несколько кварталов. Зябко, сыро, на очках то и дело оседают моросящие капли дождя, подол черного пальто промок насквозь, сумка, наброшенная на плечо, тянет вниз под тяжестью бесконечного количества лекций, так и норовясь обеспечить своего хозяина сколиозом. Выходя из дверей кофейни, Занка думал, что день не может закончиться хуже, что дно уже пробито и снизу никто не постучит. Он считал, что еще никогда не был так вымучен и выжат, как сейчас. Но, как говорится, — никогда не говори никогда. Стоило ему выйти и захлопнуть за собой стеклянные двери, как он услышал вколачивающийся в уши рев моторов, увидел промелькнувших перед его глазами черных фурий в лице группы мотоциклистов, несущихся на запретной скорости в опасной близости к тротуару, а дальше — только окотившая с головы до ног мутная дождевая вода, взметнувшаяся из-под колес того мотоциклиста, что был ближе всего к Занке. Это была конечная остановка для него, его нервов, попыток держать самообладание. Лицо — в мутных грязевых каплях; во рту появился солоновато-землистый привкус; очки залило; пальто подлежит не химчистке, а крематорию; он промок еще больше и стал злее в несколько сотен раз, а виной тому — какой-то особенно пришибленный мотоциклист, решивший, что может окатить случайного прохожего из лужи. Тишина в ушах сменилась противным звоном — и это был звук обрывающейся последней нити, связывающей Занку с его обычной, сдержанной личностью. Внутри него что-то щелкнуло. Сломалось. Занка, тот самый тихий, интеллигентный, всегда вежливый и учтивый Занка Ниджику сорвался с цепей. Руки, которые еще минуту назад дрожали от холода, сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Он стоял в луже из грязи и собственного унижения, и смотрел вслед удаляющейся группе гонщиков. Но они остановились метрах в тридцати от Занки, перекрыв своими железными махинами полторы полосы проезжей части. Они смеялись — это было видно даже по тому, как тряслись их плечи под кожаными куртками и как содрогались шлемы на их головах. Для них это была игра. Для Занки — точка невозврата. Занка двинулся вперед — с каждой секундой по мере приближения к группе гонщиков он чувствовал, как уходит вся усталость, как ее сменяет неимоверный поток из злости и всплывающих в голове нецензурных оскорблений. Он никогда не разбирался в мотоциклах, для него они были стальными монстрами, порождениями прогресса, опасности и слабоумия. Но Занка подошел к тому самому, что окатил его грязевой водой минутой ранее — черному, с вкраплениями ядовитого фиолета. Остановившись вплотную к переднему колесу, он почувствовал запах горячего металла, бензина и мокрой кожи. Владелец мотоциклиста сидел на корточках, возясь с какой-то запчастью, его черный мотошлем с тонированным, зеркальным забралом скрывал лицо. Занка сложил руки на груди, пытаясь унять дрожь в пальцах, пытаясь не наброситься с кулаками, и дождался, пока мотоциклист поднимет голову. — Эй, кретин. — Голос Занки прозвучал на удивление громко и отчетливо, перекрывая шум дождя и шепот остальных участников мотобанды. Мотоциклист замер. Он лениво отодвинул тряпку с рук и медленно развернулся всем корпусом, оставаясь на корточках, но глядя на Занку снизу вверх. Блеск его зеркального забрала был почти насмешливым. Он слегка склонил голову набок, и этот жест говорил лучше всяких слов — ему было абсолютно плевать на того, кто к нему обращается. — Шлем наглухо затонирован, что ли? — Продолжил Занка, делая шаг еще ближе, почти касаясь мотоциклиста коленом. — Проблемы с органами чувств, или просто с головой, раз не видишь пешеходов на тротуаре? Занка снял очки, и с них, как с карниза, стекла грязная вода. Без очков его взгляд стал голым, незащищенным и пугающе пронзительным в тусклом свете. Мокрые капли стекали по его переносице, застревали в ресницах, но он даже не моргал. Он ждал. Он хотел, чтобы этот мотоциклист понял, что сегодня он выбрал не ту жертву, и что просто так он не уедет. Тишина повисла в воздухе, тяжелая, как мокрая шерсть на пальто Занки. Группа мотоциклистов позади замолчала, почуяв неладное, но никто не встрял в разговор. Моторы заглохли, и теперь слышен был только шум дождя и тяжелое, размеренное дыхание Занки, стоящего над сидящим незнакомцем. Тишина длилась ровно три удара сердца. Занка стоял, чувствуя, как вода стекает по его вискам, щекочет шею и противно заползает за воротник рубашки. Мотоциклист, наконец, поднялся. Не спеша, с ленцой, словно у него в запасе была целая вечность. Он был ненамного выше Занки, но шире в плечах, куртка сидела на нём как вторая кожа, грубая и потёртая, с заклёпками, тускло поблёскивавшие в каплях дождя и в свете проезжающих фар автомобилей. Его шлем, этот чёртов зеркальный монстр, отражал сейчас искажённое лицо самого Занки: мокрое, бледное, с горящими глазами и сжатыми челюстями. И этот факт бесил до зубного скрежета — вместо того, чтобы видеть врага, он видел только самого себя. Мотоциклист медленно, с противным, нарочитым хрустом, повернул голову вправо, потом влево — разминая шею. Потом упёр руки в бока, оттопырив большие пальцы за ремень штанов. Он шагнул вперёд, почти вплотную к Занке, сократив и без того мизерное расстояние. Занка почувствовал, что от парня пахло бензином, железом и сырой кожей — запах опасности, замешанной на полном безразличии. Занка не отступил. Ни на миллиметр. Его нос почти уткнулся в затонированное стекло шлема — там, где у нормальных людей должно быть лицо. И он усмехнулся. Усмехнулся криво, с вызовом, обнажив зубы, как оголённый провод. — Что, молчишь? — Голос Занки стал ниже, вкрадчивее, в нём появились нотки, которых он сам в себе никогда не слышал. — Язык проглотил, когда по лужам гонял? Или у вас, у кожаных выблядков, коммуникация только через сигналы: "бип-бип, я мудак"? Где-то сзади раздался смешок. Кто-то из компании мотоциклистов хрюкнул в кулак, но тут же заткнулся — атмосфера стала слишком электрической, высекающей искры и готовой вот-вот воспламениться. Дождь всё так же моросил, но теперь каждая капля казалась тяжелее, будто воздух налился свинцом. Мотоциклист поднял руку. Очень медленно. Занка внутренне сжался, приготовившись к удару, но вместо кулака перед ним возник указательный палец, обтянутый чёрной перчаткой. Палец упёрся Занке прямо в грудь — в мокрую ткань пальто, туда, где билось сердце. Занка не отшатнулся. Он вообще перестал двигаться, и, кажется, дышать тоже. Вместо того, чтобы отступить, ретироваться, потому что силы явно не равны, он поднял свою руку и перехватил запястье мотоциклиста — там, где перчатка переходила в голую смуглую кожу под курткой. Сжал. Крепко. Костяшки побелели, ногти впились, оставляя следы полумесяцев. — Убери палец, — Произнёс Занка шёпотом. — Пока я его тебе не сломал. Он чувствовал, как пульс у того под пальцами участился. И это дало ему силу. Это дало ему то самое дерзкое, пьянящее чувство контроля, которого он был лишён весь этот проклятый день. Мотоциклист замер. На секунду — всего на одну — его поза потеряла ту вызывающую расслабленность и показную самоуверенность. Он дёрнул запястьем, но Занка не отпустил. Наоборот, он шагнул ближе, почти прижавшись своей грудью к груди противника, и заглянул в тонированное стекло, будто пытаясь прожечь его взглядом. — Слушай сюда, кожаный придурок, — Голос Занки вибрировал от сдерживаемой ярости и адреналина. — Ты сегодня выбрал самый хуевый день, чтобы быть самым хуевым человеком на этой улице. Ты облил меня грязью. Ты испортил мою одежду. Ты вывел меня из себя, а это, знаешь ли, дорогого стоит, — Он говорил быстро, зло, с выверенными паузами. — И сейчас у тебя есть ровно один шанс доказать, что ты не просто мешок с кожей и тестостероном. Сними шлем, — Это был не вопрос. Это был приказ. — Снимай, или я разобью его о твой же байк. Тишина стала абсолютной. Напряженной. Казалось, ее можно было почувствовать кожей. Мотоциклист медленно, с демонстративной неспешностью, поднял руки к шлему, пальцы в чёрных перчатках нащупали застёжку. Щелчок. Ещё один. И он стянул шлем одним плавным, почти театральным движением, словно снимал корону, которую Занка так и грезил втоптать в лужу. Занка на секунду моргнул. Он ожидал увидеть что угодно: квадратную челюсть бандита, шрам через всю щёку, тупые глаза быка, да даже прыщавого зубрилу, но вместо этого на него смотрело красивое, юное лицо, почти его ровесник, или чуть старше. Тёмные длинные дреды выпали из-под шлема, раскинувшись по широким плечам, скрываемым кожаной курткой; острая линия челюсти; тонкая, чуть кривоватая линия губ, сложенных в полуулыбку на смуглом лице. И глаза — тёмные, глубокие, с отражением фиолетовых неоновых вывесок от магазинов, с такой смесью наглости и любопытства, что Занка невольно ощутил, как где-то внутри шевельнулось что-то неопределённое. Что-то, из-за чего желание размазать лицо напротив показалось еще более заманчивым, чем секундой ранее. — О, — Выдохнул Занка, наклоняя голову и оглядывая лицо мотоциклиста с притворным сожалением. — Это даже грустно. Занка выдержал паузу, растягивая момент и ожидая реакции от парня напротив, но тот молчал, только приподнял бровь, ожидая продолжения. — Портить такое красивое лицо, — Прошипел Занка, и его губы скривились в усмешке, в которой не было ни капли тепла. — Жаль, не удастся сохранить товарный вид. И Занка ударил. Без замаха. Без предупреждения. Короткий, резкий, хлёсткий удар — кулак, сжатый до побелевших костяшек, врезался прямо в скулу мотоциклиста — туда, где острая кость переходила в мягкую плоть щеки. Удар был поставлен плохо — Занка никогда не дрался по-настоящему, и техника у него была любительской, но ярость вложила в него силу. Голова мотоциклиста дёрнулась в сторону, тёмные дреды мокрой гривой хлестнули по лицу. Занка отшатнулся, ожидая ответной реакции. Внутри него всё кипело — адреналин, злость, чувство победы от того, что он наконец-то сделал это. Ударил. Не просто словами. По-настоящему. Правда, он не рассчитал, что он — хилый, продрогший и одинокий против своры здоровых мотоциклистов — крайне сомнительная перспектива на победу. Но мотоциклист не упал, не пошатнулся, стоял ровно также, как и до удара — будто ему это не доставило абсолютно никакого урона. Он просто повернул голову обратно, и на его губах заиграла улыбка. Медленная, ленивая, почти порочная улыбка. Он провёл языком по внутренней поверхности щеки — туда, куда пришёлся удар, — и его глаз чуть прищурился, будто он пробовал на вкус собственную кровь и находил её приятной. Занка замер. Что-то пошло не так. В его голове крутилось множество сценариев, как если бы ему прописали ответный удар, или толпа мотоциклистов вскочила со своих железных монстров и набросилась на него, или даже если бы парень напротив зарыдал. Что угодно. Но не то, что происходит сейчас — как во второсортных гейских рассказах, которые он зачитал до дыр между заучиванием костей позвоночного столба на латыни. Мотоциклист шагнул вперёд. Один шаг, сокративший расстояние до нуля. Теперь они стояли лицом к лицу — Занка, промокший, дрожащий от ярости и адреналина, и этот парень, с разбитой губой, из которой сочилась тонкая струйка крови, и с этой чёртовой улыбкой, которая становилась всё шире и шире. — Неплохо, — Голос мотоциклиста оказался низким, с хрипотцой, которая царапала слух, и с явным дерзким тоном. — Зачётный удар, очкарик. Давно мне так не прилетало, — Он облизнул губу, слизывая кровь, и наклонился к самому лицу Занки. Теперь они дышали в одном ритме, и Занка мог видеть каждый шрам на его лице, каждую тень от мокрых ресниц. — Но, видишь ли, — Голос стал тише, глубже, отчего Занка внутренне сжался. — Ты сделал одну маленькую, совсем крошечную ошибку. Занка попытался отступить, попятился назад, стараясь увеличить запредельно близкое расстояние между ним и смуглым парнем напротив, но мотоциклист же, напротив, подался ещё ближе, не давая сокращавшим их сантиметрам стать больше. Он положил ладонь на плечо Занки — не грубо, но с таким намёком на силу, что шея под пальцами заметно напряглась. — Ты испортил мою физиономию перед крайне важным для меня днем, — Он говорил это шепотом, но в этом шепоте слышалось рычание загнанного зверя, который только притворяется ручным. — Ты ударил меня. При всех. — Его взгляд на секунду метнулся к товарищам, которые теперь стояли, расстегнув куртки, готовые вмешаться в любую секунду, зачуяв назревающую драку, но он поднял руку, останавливая их. Уж с хиленьким япошкой он как-нибудь справится. Наверное. Занка почувствовал, как ладонь на его плече сжалась чуть крепче, и внутренне приготовился к удару. Но парень напротив не бил. Он просто стоял, дышал в лицо Занки и улыбался — той самой порочной, чуть кривоватой улыбкой, которая делала его красивое лицо опасным и привлекательным одновременно. — Важный день, значит, — Выдавил Занка, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А я думал, что для таких, как ты, существует только два знаменательных дня — вылезти из утроба матери и сдохнуть под своим же байком где-нибудь в канаве. Как мы поглядим, из мамки-то ты вылез. Джаббер усмехнулся, и от этой усмешки его плечи чуть дрогнули. Он убрал руку с плеча Занки, но не отстранился. — Острый язык, — Протянул он. — Но, знаешь, удар у тебя неплохой — для задрота. Техника хромает. Ты бьёшь плечом, а надо корпусом. И кулак сжимаешь неправильно — большой палец внутрь, так можно сломать себе же. Занка моргнул. От неожиданности. От непонимания. — Ты что, сейчас даёшь мне уроки бокса? — Выдохнул он, и в голосе проскользнуло искреннее недоумение, смешанное с раздражением и отсутствием логической цепочки всего этого разговора. — А что, ты хочешь ещё раз попробовать? — Мотоциклист приподнял бровь, пересеченную небольшим шрамом, и в его взгляде мелькнул вызов. — Я даже удар подставлю. Скажем, в челюсть. Только теперь бей правильно, чтобы мне было интересно. Занка стиснул зубы. Адреналин всё ещё кипел в его крови, но он понимал: этот парень — не тот противник, которого можно взять понтом. Он был странным. Непредсказуемым. И это пугало больше, чем если бы он просто заехал ему по лицу в ответ. От него непонятно, чего стоит ожидать; выглядит, как взведенная бомба, которую хрен разминируешь. — Я уже сделал все, что хотел. — Сказал Занка, старательно выдыхая из голоса дрожь. — Ты вообще всегда такой? Или сегодня особый день, когда ты решил быть максимально невыносимым? — Обычно я просто игнорирую тех, кто мне неинтересен. Как видишь, тебя я не проигнорировал. — Слушай сюда, — Занка поднял руку и указательным пальцем ткнул мотоциклиста в грудь — туда, где под курткой билось сердце, туда, куда ранее ткнул сам парень. — Ты облил меня с ног до головы, ты испортил мне вещи, ты подставил свою рожу под мой кулак — и получил по заслугам. По-твоему так относятся к тем, кто хоть капельку заинтересовал? — Занка смотрел исподлобья, явно раздраженный сложившейся ситуацией, которую срочно нужно было разруливать хоть в какую-то сторону. — Парень, по тебе клиника плачет. — Он принялся вытирать очки, которые всё ещё были в грязных разводах, и посмотрел на мотоциклиста с ледяным спокойствием. — Искренне надеюсь, что у тебя расцветет огромная гематома на щеке, и ты великолепно впишешься в свой дохера важный день. И в следующий раз, когда увидишь пешехода у лужи, просто сбавь скорость. Это не сложно. Если, конечно, твой маленький мозг справится с такой сложной задачей. Занка развернулся. Медленно, с чувством собственного достоинства, которое он всеми силами пытался сохранить, сжимая холодные руки в кулак в попытке унять безудержную дрожь. Он сделал шаг. Второй. Третий. Мотоциклист не окликивал его, не пытался догнать и прописать пару-тройку ударов по челюсти, не смеялся в след. Но Занка готов поклясться, что чувствовал спиной тяжелый взгляд, прожигающий насквозь. Он продолжил идти. Не оборачиваясь, шаг за шагом, вбивая ноги в лужи, чувствуя, как вода заливается в ботинки, как с него течёт, как дрожит его тело от холода и нервного напряжения. Позади раздался рев мотора, взвизг шин и удаляющийся звук мотоциклов.

***

Утро понедельника встретило Занку серым, промозглым светом, просачивающимся сквозь жалюзи общежития. Он выпил две чашки крепкого и безумно горького кофе подряд, надеясь, что кофеин выжжет из головы всю дурь, что произошла накануне. Не помогло. Конечно, блять, не помогло. Он пришёл в университет за полчаса до начала лекции по фармакологии, занял место на задней парте, разложил конспекты и уставился в одну точку, пытаясь вспомнить, что такое агонисты и антагонисты рецепторов. В голове была пустота. Занка отчаянно пытался ухватиться за обрывки информации с прошедшей темы по предмету, но перед глазами то и дело всплывал силуэт смуглого парня с копной дредов на голове. Прозвенел звонок, лекционная аудитория стремительно начала заполняться студентами. Рядом с Занкой примостился какой-то малознакомый парень с потока — Ниджику не запоминал имена, не видел смысла в излишних любезностях и даже не ответил на приветствие этого юноши. Тот, кажется, особо не расстроился, и просто отвел взгляд на вошедшего преподавателя. — Сегодня у нас особенная лекция, — Раздался голос старого профессора фармакологии, который вечно выглядел так, будто не сегодня-завтра встретит костлявые руки смерти. — К нам пришёл практикант из клинического центра. Молодой специалист, очень талантливый, между прочим. Прошу любить и жаловать. Занка зевнул, не поднимая головы. Ему было плевать. Он листал конспект, собирая воедино обрывки запомнившейся информации и пытаясь соединись ее в цельный пазл. Он ненавидел фармакологию также сильно, как и все предметы, в которых обычная логика или зазубривание информации не поддавались его контролю. Когда в аудиторию вошёл кто-то — шаги были уверенными, тяжёлыми, будто в тяжелых ботинках, не похожими на шаркающую походку профессора. По аудитории пронёсся шёпот. Кто-то ахнул. Кто-то засмеялся. Кто-то присвистнул. Занка поднял глаза. И мир перестал существовать. На кафедре стоял он — вчерашний мотоциклист. В чистой белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, открывавшими смуглые, жилистые предплечья, с темными дредами, собранными в низкий хвост, и с большим белым пластырем на скуле. Пластырь не скрывал ничего — под ним угадывался внушительный, уже начавший желтеть синяк, который расползался на пол-лица, как клякса, случайно попавшая на карту. Занка почувствовал, как пол уходит из-под ног, как стул отъезжает от его тощей задницы, как в ушах раздается противный протяжный звон. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом начало биться где-то в горле, мешая сделать вдох и вызывая приступ асфиксии. — Блять, — Выдохнул он. Тихо. Одними губами. — Ебанный пиздец, галимое дерьмо, сукин сын... Сосед по парте обернулся в сторону Занки и удивлённо уставился на него. Тот обычно не ругался. Вообще. Но сейчас Занка не обращал на это внимания. Его взгляд был прикован к кафедре, к этому чёртову пластырю, к этим темным омутам, которые уже скользили по классному журналу. — Доброе утро, — Голос мотоциклиста, а теперь еще и преподавателя — Занка узнал бы эту хрипотцу из тысячи — разнёсся по аудитории. Спокойный, уверенный, заметно грамотно поставленный. Такой же, как и вчера, только без дерзкого подтона. — Меня зовут Джаббер Вонгар, можете обращаться ко мне профессор Джаббер, хоть мы с вами и примерно одного возраста. Я буду вести у вас практикум по клинической фармакологии в ближайшие несколько недель. — Он улыбнулся. И хотя улыбка была профессионально-дружелюбной, Занка знал, что под этой улыбкой скрывается тот самый порочный изгиб губ, который он видел вчера, когда врезал Джабберу по челюсти. — Давайте, наверное, начнем с учета посещаемости, а затем продолжим. "Блять, блять, блять. Какая же ебанная хуйня. Где я так провинился в прошлой жизни, что в этой — со мной происходит ебанный пиздец?" — Занка вжался в спинку стула, надеясь, что сможет раствориться, стать невидимым, провалиться сквозь пол. Джаббер пошел по списку, называя имена и фамилии, а студенты вставали из-за лекционных парт, отмечая свое присутствие. Занка знал, что очередь неминуемо дойдет и до него. Знал, что не окажется незамеченным, даже если его мертвенно бледное лицо сольется с тем же оттенком побелки на стене. Знал и боялся этого даже больше зачета по анатомии. Он судорожно отсчитывал все фамилии, которые числились до него, нутром чувствуя подкрадывающееся щемящее чувство тошноты и неизбежности. — Занка Ниджику, — Занка бы никогда не хотел слышать, как этот гребанный мотоциклист, преподаватель, Джаббер — у него слишком много наименований — произносит его имя вежливо, поставленным голосом. Но он услышал. И его сердце пропустило удар, ладони покрылись липким потом, а в голове промелькнула тысяча и одна форма слова "пиздец". — Присутствует? Занка, превозмогая непонятно откуда взявшуюся увеличенную в сотни раз силу гравитации, давящую на него, поднялся из-за лекционной парты, выпрямил спину под гнетом тяжелого взгляда узнавания и протянул руку вверх. — Здесь. — Только и выдавил Занка, скрывая подступающую дрожь в голосе. Больше он не дерзит, не рвется с кулаками, не покрывает матом и не пытается из кожи вон вылезти, лишь бы поставить выскочку на место. Теперь он только стоит: снаружи — как статуя, как кремень, как абсолютно невозмутимый Занка Ниджику, а внутри — сжимается до туго стянутого узла. Темные глаза Джаббера встретились с пронзительным ледяным взглядом Занки. И Занка понял — тот его узнал. И сейчас он смотрел на него, и в этом взгляде читалось всё: и узнавание, и торжество, и та самая чёртова улыбка, которая пряталась за маской преподавательского спокойствия. Джаббер не отводил пристальный взгляд: он наклонил голову чуть вбок — тот самый жест, что он сделал вчера на улице, когда сидел на корточках и смотрел на Занку снизу вверх. Только теперь все кардинально изменилось, перевернувшись с ног на голову, и сделав еще пару оборотов. Теперь Джаббер смотрел сверху вниз, с кафедры, и в этом было что-то почти издевательское. Или не почти. Едва заметно, одними уголками губ, Джаббер растянул их в торжествующей усмешке и кивком головы позволил Занке — отныне, его студенту на ближайший практикум, сесть за парту. Занка невольно вспомнил, как, теперь уже преподаватель, облизывал разбитую губу, слизывая кровь, и как его язык касался ранки, и как он наклонялся к самому лицу Занки. И все эти мысли смешались в самую дерьмовую на вкус кашу в его голове. Имена, которые шли по списку после Занки, он уже не слышал — звуки доносились как из-под толщи воды: угадывалась интонация, посыл, смысл — но никакой четкой формулировки. Перед глазами плыло — от ярости, от негодования, от стыда и, наверное, от доли унижения. — Надеюсь, сегодня вы будете крайне внимательны, — Закончив с перекличкой проговорил Джаббер, обращаясь ко всей аудитории, но смотря при этом прямо на Занку — глаза в глаза. — Потому что я люблю задавать вопросы. Много. И особенно тем, кто сидит на последних рядах и считает, что может отсидеться в тени. Джаббер сделал паузу и едва заметно кивнул в сторону Занки — так, что никто, кроме него, не заметил. Ниджику почувствовал, как от накатившей злости внутри него поднимается горячая волна раздражения. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя отметины. Он хотел вскочить, выбежать, закрыться в туалете, желательно смыть себя в толчок унитаза и никогда не возвращаться. — А теперь подскажите, что проходили на прошлой лекции, и мы начнем... — Джаббер взял маркер и повернулся к доске, и Занка, готов он поклясться своими здоровыми и пока не отбитыми почками, что увидел, как его плечи слегка подрагивают. Он смеялся. Внутри себя. Этот ублюдок смеялся над ним, потому что знал — Занка никуда не денется и будет пресмыкаться перед ним, потому что отныне — они не более, чем преподаватель и студент. Занка вцепился в край стола. Пальцы побелели. Взгляд заволокло пеленой ярости и раздражения. — Сука. — Прошептал Занка снова сквозь зубы, и на этот раз сосед по парте уже отчетливо услышал ругательство, обернувшись к нему. — Эй, парень, ты чего? Ты бледный как смерть. — Всё нормально, — Выдавил Занка, не сводя глаз с обладателя копны дредов на кафедре, который уже вовсю писал формулы на доске, словно ничего не произошло. — Просто ожидается очередная хуевая неделя.