Заброшенный храм

Нил вышел из дома когда солнца еще даже близко видно не было. Он выскочит оттуда так быстро, что почти запнулся о порог и чуть не шлепнулся, Боже храни эти чертовы перила за которые он еле как успел ухватиться. План был простой: быстро перебежать дорогу, дойти до окраины их маленького городка и зайти в заброшенный храм, желательно при этом не упасть по дороге, и не переломать свой мольберт к чертям собачьим. Он ввалил в него столько денег, что теперь бережет как зеницу ока уже третий год. Могли бы люди заинтересовался странным парнем, который резко бежит к заброшенному храму? Определенно. Так будет ли он все таки бежать и топать на всю округу? Естественно. Нил не умеет быть достаточно тихим в такие напряженные моменты, хотя, казалось, жизнь его уже давно должна была одарить подобным навыком, но увы и ах — он все тот же остолоп каким был год назад, и за год до того. Да и всю свою жизнь, в принципе. Но Нилу все равно нравилось бегать. Да, на спине висит мольберт, пара холстов и краски с кисточками сложенные в рюкзак, но это только раззадорило. Будто он бежит на беговой дорожке с блином, весом в двадцать килограмм в руках, а позади него стая блохастых и явно бешеных собак. Адреналин, все дела. Только подначивает на глупые поступки. Сбегать из дома ночью стало привычкой с момента переезда в Пальметто. Именно после переезда начались все проблемы, и именно после начала этих проблем Нил нашел лучшее решение — бежать от них как можно дальше, не оглядываясь. А еще прятаться в кладовке пока родители собачатся друг с другом, но это проблемы того Нила, который остается дома. Этот же Нил бежит со всех ног к храму, будто он станет его спасением. Достаточно иронично, ведь сам Нил даже не крещёный, не то что верующий. Видите ли, Нил давно понял эту банальную истину — у всех проблем есть ноги, с помощью который они приходят, и чтобы решить эти проблемы, нужно либо сломать эти самые ноги, либо попросту вырвать их с корнем. Ну, или хотя бы найти откуда они растут. Вот и его мать как-то занялась данным вопросом, да и нашла эти самые ноги. Женские, вечно снующие рядом с отцом. Секретарша, если коротко и по делу. В общем, самый первый пункт уже сделан, она смогла найти откуда растут ноги. Но вот, ни сломать, ни вырвать она их не может, ибо подобное карается законом их штата, а о веселой жизни в четырех стенах Мэри никогда не мечтала. Ну, это по ее словам. Переходя улицы, Нил и правда замечает парочку бездомных собак, поэтому логически прибавляет темпа и даже в их сторону не смотрит, чтобы ненароком не разозлить своим присутствием. До храма добирается в два раза быстрее чем планировал, за что явно должен благодарить тех блохастых комков шерсти. Позже придется подкинуть им немного колбасы или что-то в этом роде. Вход в храм, пусть тот и заброшен уже лет десять, выглядит все так же величественно: высокие арки, теперь заросшие странными сорняками, красочные разводы, потускневшие со временем, и большие ворота, пропускающие в самую глубь зависимости сектантов их города. Нет, правда, в этом храме есть чертовы круги для призыва, Нил их своими глазами видел. Внутри храм выглядит хуже, чем снаружи: разграбленный, разрушенный и оскверненный вандалами с их пристрастием к граффити. Но, Нил мог увидеть в этом свой стиль, и именно поэтому приходит сюда так часто. Найдя самое лучше и не захламленное место, (видимо, здесь раньше стояла очень большая икона), он достаёт весь свой арсенал для личной медитации: мольберт, который быстро устанавливает на землю; пара холстов разных размеров; краска, предпочтительно масляная; кисти и палитра. Ею служила, говоря кстати, старая картонка, но Нила это никак не останавливало. Его семнадцатилетний мозг стоически отрицал тот факт, что эту проблему нужно как-то решать, и просто мирился с этой, почти порванной на две части, картонкой, воспринимая ее как неотъемлемую часть себя и продолжение рук. Самая лучшая палитра в этом чертовом мире. Найдя свой новый объект восхищения, а им служила стена, самая чистая и нетронутая на его взгляд, где висела часть иконы. Та была порвана так, будто люди просто решили схватится за нижний край рамки, и повиснуть на нем, разорвав искусство неровно и оставив лишь голову. Самые глупые шутки начали приходить в голову когда он это увидел, но решил игнорировать их, ибо сам ворвался в обитель божью, и вести себя так было крайне не вежливо. Именно здесь он размышлял так, будто рядом с друзья из рта не лилось полное дерьмо, еще похлеще того, что он придумал только что. Его натура художника, которая прячется где-то глубоко в груди, нашла себе выход, и он уже вовсю мешал краску, и примерял с чего бы лучше начать. Быстро покрыв весь холст отстраненно серым цветом, (как вообще можно рисовать на белом холсте?), он начал выводить очертания стен и этой самой оборванной иконы. Прервал его настойчивый звон телефона, который он по своей же глупости не включил на беззвучный режим. Решив, что это родители, он проигнорировал звонок, зная что они быстро бросят затею пытаться дозвониться до сына. Когда он уходил они были полностью погружены в новую ссору, и сейчас, наверняка, у одного из них был маленький перерыв на одышку после криков. Ничего, пара минут и они вновь заведутся как деревенский трактор, создавая такой шум, что пол района на уши встанет. Продолжая рисовать, Нил даже на секунду подумал, что чувствует себя просто прекрасно. Такое спокойствие приходит к нему редко, и он просто не мог прервать себя, уходя от него. В такие моменты ему казалось что любой шорох мог вытащить его из тихой гавани, но на самом же деле он был будто отключен от мира, видя только то, что было перед ним. А сейчас это холст, стена огромного храма и кисть в руке. Возможно, единственные вещи, которые никогда бы не повысили на него голос. И не потому что они неживые и у них нет рта, а потому что только с ними он имел общий язык, и только они могли понять его в такие загруженные моменты как этот. Он рисовал, начинал детализировать эту ободранную икону, шероховатости и осколки штукатурки на стенах, большие колонны по обе стороны от бывшего искусства. Был полностью погружен в работу своей мечты, и даже не заметил как начал приближаться восход. Свет начал падать так удачно, ровно на икону, открывая его глазу все краски и детали, которые он не мог увидеть в тени. Кажется, на губах даже появилась улыбка. Легкая, удовлетворенная. Такая, которая проскакивает на его лице изредка, лишь с определенными людьми и в определенных местах. То, что он утаивает от родителей и учителей, то, что он только начал показывать своим друзьям, и то, что слишком часто видел только один человек. Человек, который стоял перед ним. — Твою мать! Нил вскрикнул, отскочив от холста словно ошпаренный, и в ужасе уставился на Эндрю. — Нил. Голос Эндрю был.. Мягко говоря, угрожающим? Да, именно так. Угрожающим, тяжелым и раздраженным. Таким, будто он только что проснулся, и сразу приехал сюда, на поиски пропавшего. — Какого хрена я должен искать тебя в пять утра? Видимо, Нил не ошибся в своих предположениях. — А, я, эм, — его глаза начали метаться из стороны в сторону, а рука с кистью и вовсе начала рисовать круги в воздухе, — Почему не.. Позвонил? — он нервно улыбнулся, смотря на блондина. — Я, блять, звонил, — Эндрю показал ему экран своего телефона. Звонок. Ему. Прямо сейчас. Нил обернулся к огромному обломку стены, где лежала его сумка, а на ней — телефон. Звонок проходил, но звука не было. Даже вибрация выключена. — Аа, — протянул парень, смотря на телефон с громким именем входящего звонка от блондина, — Видимо, я выключил звук пока рисовал. Прости. Он быстро схватил телефон, будто пытаясь успеть принять звонок, но тот уже был сброшен. Нил оглянулся на Эндрю, но парень уже убрал свой телефон в карман, и хмуро смотрел на него, скрестив руки на груди. — Объясни. Не вопрос. Не просьба. Это требование. В стиле Миньярда, говоря кстати. С этим парнем Нил познакомился около четырёх лет назад, когда они только-только переехали в Пальметто. Нил пошел в новую школу, Эндрю уже учился там, пусть и на класс старше. Нил мог бы сказать что их знакомство было логичным, но оно, на самом то деле, было отнюдь не из приятных. При первом же посещении уроков живописи получить мольбертом в лицо было очень неприятно. — Да я просто отдыхаю. — как можно небрежнее бросает Нил, отмахиваясь, — Все как всегда. — Если все как всегда, то ты не просто отдыхаешь, Нил, — ох уж этот Эндрю, все то он знает. Нил бросает на него раздраженный взгляд, как бы прося не стоять и не умничать с утра пораньше. — Слушай, ты же знаешь что ты не должен бежать именно сюда когда что-то происходит, так ведь? — вдруг спрашивает Эндрю, вздохнув, — Ваймак готов впустить тебя в наш дом в любое время дня и ночи. Нил улыбнулся, почесав затылок. Дэвид Ваймак — опекун Эндрю и его брата близнеца уже больше десяти лет. Он, имея на руках родного сына и недавно умершую жену, решился взять под опеку двух беспризорников с улицы. Одел, напоил, накормил, комнату выделил. Устроил им пятизвёздочный отель проще говоря, и тянул на себе все то время до прихода Эбби, его нынешней жены. Доброй души человек, между прочим, пусть и с вечно хмурым лицом. — Я не буду пользоваться его слабостью к детишкам с плохой историей, — усмехнулся Нил, наконец отложив кисть, — И так у вас чуть ли не живу. — Если ты имеешь в виду ужин в нашем доме раз в месяц то, да, ты у нас, можно сказать, прописан, — закатывает глаза блондин, — Нет, Нил. Серьезно. Хватит бегать в этот храм по ночам, это пиздецки крипово. — А может я этого и добиваюсь? — смеётся Веснински, опершись бедром о большой камень бывшей колонны, — Репутация крипового парня фанатика меня вполне устраивает. Эндрю вздыхает, и проводит ладонью по лицу, подняв глаза к дырявому потолку. — И почему такие идиоты притягиваются ко мне? — говорит он, смотря вверх, — Я что, блядский магнит для психов? — Не пытайся, — усмехается Нил, скрестив руки на груди, — Тебя не услышат, храм заброшен. Эндрю бросает на него злой взгляд, и обходит холст с красками, подходя к Веснински. Их разделяли два шага, но этот парень и их сделать не в силах, Нил знал это. Эндрю Миньярд мог бы казаться загадкой в жизни Нила, человеком, которого он способен понять, но не разгать, а это разные вещи. Каждое его слово и жест, выражение лица и походка — все это выглядело как отточенные годами навыки, которые не просто прижились, а въелись в его тело, став неотъемлемой его часть. Кажде слово, казалось, било ровно в цель, а взмах руки и мазок кисти по холсту — произведение искусства, от которого глаз отвести невозможно. Иногда Нилу казалось, что Эндрю и есть произведение искусства, которое попало в его серый дом совершенно случайно, будто по ошибке. Он казался таким пасмурным и хмурым, но жил на контрасте с яркостью и четкостью, от которых, бывало, глаза резало будто наждачкой. Он мог быть таким неприкосновенным, но в то же время тактильным, что зубы сводило и желваки от напряжения гуляли в разные стороны, а тело попросту застывало, не зная можно ли ему вообще двинуться, или лучше просто стоять и наблюдать. Эндрю мог отстраниться в любой момент, но в тоже время мог подойти к нему и взять за руку, чтобы он попросту не упал пока гуляет по тонкой линии бордюра. Он мог кинуть в него кисть на общих уроках искусства, а мог бережно взять его руку в свою, показывая отточенные движения и правильную фигуру на холсте. А все это сопровождалось непонятной реакцией самого Веснински, который не мог понять что именно он должен делать, и может ли он вообще. Ведь, Эндрю так четко знал свои границы, обозначал их общаясь с другими, но в то же время пускал Нила чуть ближе чем остальных, позволяя легкие прикосновения руки к руке, или сон на его плече во время долгой поездки в автобусе. Он мог дать Нилу целый мир, но в тоже время мог и забрать его, ведь он сам и есть этот мир, которого Нилу так нехватало все это время. Эндрю Миньярд — диковинка, которая привлекает взор, но не дает прикоснуться к себе без долгой проверки на вшивость. Но и Нил не коллекционер, который стремится прибрать его к рукам тот час как увидел. Нет, Нил обладает безграничным терпением, и готов ждать так долго, что и старость станет ярским, беззаботным сном. — Не стоит, — тихо говорит Нил, когда Эндрю тянет к нему руку, — А вдруг я жадный? — Ты можешь быть жадным. — он кивает головой, и вопреки всем ожиданиям хватает Нила за воротник его кофты, притягивая к себе, и заставляя пошатнутся, — Я никогда не запрещал тебе этого. Ты сам придумал эти границы, и теперь держишь себя в рамках, о которых я даже не говорил. Нил застыл, уставившись на Эндрю широко раскрытыми глазами. Они стоять в тени, и свет падает на стену позади Эндрю, но Нил готов поклясться что видит блики солнца в его медовых глазах. Он готов жизнь отдать за свою правду, но в тоже время знает что никому об этом не расскажет, и позволит знать об этом лишь себе самому. Он сглатывает вязкую слюну, смотря в глаза напротив. За спиной Эндрю — холст, с его недописанной картиной, который уже и вовсе не интересует, одинока стоя в стороне. Теперь эта картина — лишь наблюдатель, безмолвный и слепой, ровно тот, кто может присутствовать здесь и сейчас, став свидетелем смятения и нерешительности Натаниэля Веснински, который уже давно отрёкся от своего имени. Он медленно, будто боясь спугнуть, тянет свою руку к лицу Эндрю, и когда его ладонь оказывается в опасной близости с его бледной кожей на щеке, Эндрю наконец отмирает. Он первым нарушают те границы, которые казались Нилу тонкой стенкой терпения и трепета, и прижимается щекой к его ладони, прикрыв глаза. Все это кажется таким нереальным и живым одновременно, что по спине идет легкая дрожь, а большой палец начинает выводить круги на бледной коже парня, будто стараясь запомнить это прикосновение на всю оставшуюся жизнь. — У меня есть рот, и я вполне способен сказать тебе, когда нужно остановиться, — почти шепчет Эндрю, взглянув на него из-под ресниц, — А ты обладаешь достаточным терпением и тактичностью, чтобы остановить себя. Нил позволяет себе лёгкую улыбку, и румянец на щеках. Черт, ему семнадцать лет, он может позволить себе все прелести подросткового периода которые прошли мимо него. Когда Эндрю отпускает его, Нил сам делает маленький шаг вперед, сокращая расстояние. Его ладонь все еще на щеке Эндрю, палец все так же гладит нежную кожу, а глаза все так же прикованы к меду во взгляде блондина, не смея оторваться и потерять этот редкий момент близости, который они позволили другу. Это не выглядит как слабость или мимолётный шанс, нет, это выглядит как редкий момент нежности и притягательного внимания друг к другу, которые они хранят глубоко внутри, заставляя ожидать подходящего момента. Это чувство, неподвластное описанию и человеческим реалиям, поселяется в них, заставляя неотрывно смотреть друг на друга, и застыть в этом моменте, желая продлить его как можно дольше, а может и вовсе остановить время хотя бы на долю секунды, чтобы быть рядом. Рука Эндрю находит его плечо, осторожно сжимая и создавая новый контакт между ними, сокращая расстояние. Нил не уверен к чему был совершен этот жест, но он был рад ему. Он был рад тому, что Эндрю готов прикоснуться к нему, готов ответить на чувства, о которых они никогда не говорили в слух, но ощущали так четко, будто оно витало электрическим разрядом между ними, заставляя то и дело оборачивается и находить ответный взгляд таких чужых, но одновременно родных глаз. Чувство, заставляющее искать друг друга в толпе, и находится настолько близко, насколько они могут себе позволить. Чувство, от которого Нил не хочет сбегать, а к которому хочет идти на встречу, ломая все стены и срывая замки, лишь бы быть рядом. Когда Эндрю сокращает расстояние между ними до считанных сантиметров, Нил застывает. Его тело будто горит, рука на щеке блондина становится горячей, и холодной одновременно, словно его лихорадит после проливного дождя. Когда Эндрю почти касается его носа своим, смотря ровно в глаза, Нил готов умереть прямо в этом храме. И плевать что это место не для него, плевать что это место заброшенно и его тело скорее всего не найдут; он готов к этому. Готов ко всему что ему даст Эндрю, лишь бы тот не переставал касаться его. Лишь бы он никогда не отворачивался, и всегда был рядом, находя его глаза своими, и хватая за руку в большой толпе, чтобы не потеряться. Когда Эндрю касается его губ своими, Нил все же решается закрыть глаза, стараясь запомнить этот вкус и это тепло так четко и обжигающе, как оно есть на самом деле.