Сломанный круг

      Шейн проснулся на чужом диване.       Голова раскалывалась так, что каждый звук отдавался пульсирующей болью в висках. В комнате пахло женскими духами, потом и алкоголем. Рядом с ним спала незнакомая девушка с русыми волосами, размазанным макияжем и полуоткрытым ртом. Шейн смотрел на неё и не мог вспомнить, как её зовут. Он не знал, сколько дней прошло. Не знал, сколько ночей он провёл в этом состоянии — пьяный, под кайфом, пустой. Время для него перестало существовать.       Он встал, шатаясь, и прошёл в ванную. Ноги подкашивались, тело болело, будто его били. Зеркало показало ему чужое лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с красными прожилками на белках, с кровоточащей ссадиной на скуле и разбитой губой. Он провёл пальцами по своему отражению и не узнал себя.       Шейн смотрел на незнакомца в зеркале и думал о том, что тот похож на труп. На живого мертвеца, который ещё не понял, что уже умер. Глаза — тусклые, пустые — смотрели на него с отвращением. Он знал, что ненавидит этого человека. Что он хочет, чтобы он исчез.       Он чувствовал, как внутри разрастается пустота — та самая, которую он пытался заполнить алкоголем, наркотиками, чужими телами. Но она не заполнялась. Она становилась только глубже. Как чёрная дыра, которая засасывала всё, что он пытался в неё бросить.       Илья ушёл. Шейн знал это. Он помнил, как Илья собирал вещи, как он смотрел на него, как он уходил. Он помнил, как закрылась дверь. Он помнил, как стоял у окна и смотрел на Илью, садившегося в машину. Он помнил, как он тогда подумал: «Ну и ладно. Мне и одному хорошо». Но это было неправдой. Ему ни капли не было хорошо.

***

      Первые дни Шейн даже не заметил, что Ильи нет рядом. Он уходил в клубы, в бары, в алкоголь, в других людей. Он возвращался домой под утро, падал на диван и проваливался в сон. Он просто существовал, как механизм, который работает по инерции. Он делал это снова и снова, каждый раз надеясь, что боль уйдёт. Но она становилась только сильнее. Она жила в нём, как червь, который грыз его изнутри.       Он встречал людей, чьи имена он не запоминал. Он пил алкоголь, который не чувствовал. Он принимал наркотики, которые давали ему иллюзию счастья на несколько часов. Сначала он была лёгкость, тепло, забытьё. Свет мигал, музыка била по ушам, и ему казалось, что он снова жив. Что он снова может дышать. Но потом действие заканчивалось, и он снова оказывался один. Снова смотрел в потолок и чувствовал пустоту. Он лежал на полу, на диване, на чужой кровати, и думал о том, что это никогда не закончится.       Шейн перестал считать дни. Он перестал замечать время. Он просто двигался от одной тусовки к другой, от одной дозы к другой, от одного незнакомца к другому. Он хотел забыть всё и забыть себя. В то же время он не мог избавиться от мысли об Илье. Он не мог перестать ждать его возвращения. Он не мог перестать надеяться, что Илья позвонит. Что он напишет. Что он скажет: «Я вернулся, Шейн. Прости меня».       Но Илья не звонил. Он просто исчез. Как тогда, пять лет назад. Только теперь он не вернётся. И Шейн осознал, что это навсегда. Он знал, что Илья ушёл, потому что он сам сделал всё для этого. Потому что он сделал ему больно. Потому что наговорил ему ужасные вещи, которые не были правдой на самом деле. Потому что он разрушил всё то хрупкое, что между ними было.       Он вспоминал, как Илья смотрел на него, когда уходил — разбито, потерянно. Как он собирал вещи с дрожащими руками. Как он вышел за дверь, не обернувшись. Он прокручивал это всё, и внутри него разливалась ужасающая тоска. Ему хотелось стереть это всё из своей памяти.

***

      Однажды, когда он снова пришёл в себя в чужой постели, он почувствовал что-то новое. Не боль. Не пустоту. Что-то другое. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и думал об Илье. О том, как он улыбался, когда они смотрели хоккей. О том, как он готовил завтрак. О том, как он обнимал его, когда ему было страшно. О том, как он уходил. Илья был единственным человеком за последнее, который не только терпел его, но и искренне пытался помочь. Это осознание не принесло никакого облечения, а скорее наоборот.       Он смотрел на телефон, на пустой чат, на последнее сообщение Ильи, и чувствовал, как внутри что-то умирает. Не постепенно. Не медленно. Вдруг. Как будто кто-то перерезал последнюю нить, которая держала его на плаву.       Илья ушёл. Он не вернётся. Он не позвонит. Не напишет. Не появится на пороге с этой своей усталой улыбкой и словами: «Я снова здесь, Шейн». Этого не будет. Никогда. Шейн смотрел на пустой экран и вдруг осознал, что всё кончено. Что он потерял не только Илью, но и самого себя. Того себя, каким он был когда-то. Того, кто верил, кто надеялся, кто пытался.       И вдруг он понял, что больше и не хочет пытаться.       Он так устал. Он был так измотан этой бесконечной борьбой — с собой, с прошлым, с болью. С каждым днём он просыпался и думал: «Сегодня я попробую. Сегодня я буду другим. Сегодня я перестану пить. Сегодня я перестану ненавидеть себя». Но ничего не менялось. Он снова срывался. Снова причинял боль тем, кто его любил. Снова оставался один.       А теперь он был полностью один. И это было своеобразным облегчением. Потому что ему не нужно было больше притворяться. Не нужно больше пытаться и бороться. Он мог просто сдаться. Логика была простой: если и Илья ушёл, то и смысла нет ни в чём. Ни в борьбе. Ни в надежде. Ни в том, чтобы просыпаться каждое утро.       Он твёрдо решил, что больше не будет даже пытаться. Он просто позволит себе падать. Вниз, в темноту, в эту бесконечную кротовую нору, которая поглощала его. Он не знал, куда она ведёт. Он не знал, есть ли там дно. Он знал только, что ему всё равно. Что он устал бороться. Что он выбрал падать, потому что падать легче.

***

      Шейн встал, подошёл к столу, где стояла почти пустая бутылка виски. Он взял её в руки, посмотрел на тёмную жидкость. Она была холодной и безразличной, как и всё в его жизни. Шейн сделал глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась по груди, но это не дало желаемого облегчения. Он смотрел на бутылку и думал о том, что это единственное, что осталось с ним. Единственное, что не уходило.       Он закрыл глаза и позволил себе провалиться. В ничто. В пустоту. В бесконечную кротовую нору, где не было света. Где не было надежды. Где не было ничего.       Но вдруг внутри него что-то щёлкнуло. Он открыл глаза и посмотрел на телефон, открыл галерею и покопался в старых фото. На экране горела фотография Ильи — та самая, где он улыбался, глядя в камеру. Шейн смотрел на неё и сам не понимал что чувствовал. Злость. Обида. Желание сделать больно. Если Илья ушёл, если он оставил его, если он предал его — почему он должен страдать один? Почему Илья должен быть счастлив, пока он, Шейн, умирает в этой пустой квартире?       Он схватил телефон и набрал номер Роуз. Она ответила почти сразу, её голос был сонным и встревоженным.       — Шейн? Что случилось? Ты в порядке?       — Где он живёт? — спросил Шейн, и голос его был холодным, чужим.       — Кто?       — Илья. Где он сейчас живёт?       Роуз замялась. Шейн слышал её дыхание — прерывистое, неровное.       — Шейн, я не знаю, хорошая ли это идея...       — Скажи мне, — перебил он. — Или я найду его сам. Скажи мне.       Роуз молчала несколько секунд. Потом она вздохнула и сказала:       — Он в Монреале, на улице Сен-Дени. Дом 24, квартира 81.       Шейн сбросил вызов и посмотрел на телефон. Он знал, что он делает. Знал, что это неправильно. Знал, что это окончательно разрушит всё. Он хотел причинить ему боль, чтобы отрезать любой путь назад. Он хотел, чтобы Илья почувствовал себя также невыносимо.       Шейн встал, оделся, взял ключи и вышел из квартиры.

***

      Шейн стоял на пороге квартиры Ильи. Он был пьян — он выпил ещё в такси, чтобы набраться смелости, чтобы заглушить голос разума, который кричал ему остановиться. Он постучал. Дверь открылась, и он увидел Илью. Уставшего, растерянного, с тёмными кругами под глазами, и, кажется, он тоже был пьян. Он смотрел на Шейна и не мог произнести ни слова.       — Я приехал трахаться, — сказал Шейн, и в его голосе была злая, дикая пустота. — Ты же этого хотел? Всегда хотел. Я знаю.       Илья покачнулся, будто его ударили по лицу. Он хотел сказать «нет», хотел закрыть дверь, но Шейн уже вошёл внутрь, уже целовал его — жёстко, пьяно, впиваясь губами, кусая, царапая, словно хотел выжечь на нём клеймо. Илья не выдержал. Он опрокинул Шейна на кровать, и они начали сбрасывать одежду, как ненужные цепи. Шейн стонал — не от удовольствия, а от какой-то дикой, надрывной боли, которую он пытался заглушить.       — Давай, — хрипел Шейн. — Сделай мне больно. Сделай так, чтобы я всё забыл.       Когда всё закончилось, Шейн лежал на скомканных простынях, дрожа, и слёзы текли по его лицу.       — Уильям, — прошептал он. — Я не должен был делать это. Я не должен был предавать его.       Эти слова ударили Илью сильнее любого кулака. Он смотрел на Шейна и понимал, что тот не хотел его — он хотел наказать себя. Он хотел причинить боль себе и Илье. А Илья позволил ему этому случиться.       Шейн сполз с кровати, начал одеваться дрожащими руками, и не оглядываясь, вышел из квартиры. Илья остался один в тишине, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.       Он смотрел на простыни, на которых остался запах Шейна, смешанный с потом и водкой, и думал о том, что он позволил им обоим упасть ещё глубже.

***

      Илья проснулся от того, что солнце светило ему в глаза. Он не сразу понял, где находится. Он в своей квартире. На первый взгляд вокруг всё как и было прежде. Однако теперь здесь всё пахло Шейном.       Он сел на кровати и вспомнил всё. Лицо Шейна, его пустые глаза, его слова: «Сделай мне больно». Он вспомнил, как он вошёл в него, как он не остановился, как он позволил похоти взять верх над собой. Он чувствовал себя грязным. Мерзким. Он был так же сломан, как Шейн. Он позволил себе эту слабость. Он стал ещё одной раной на его теле. Он думал о том, что сделал. Он думал о том, что использовал Шейна так же, как Шейн использовал его.       Илья взял телефон и набрал номер Светы. Она ответила после первого гудка.       — Илья? Ты рано. Всё в порядке?       — Нет, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не в порядке. Я сделал что-то ужасное.       — Что случилось? — голос Светы стал встревоженным.       — Я не могу... я не могу объяснить по телефону. Ты можешь приехать?       — Я уже еду, — сказала она.       Через час она сидела напротив него, сжимая его руку. Илья смотрел в пол, не поднимая глаз.       — Рассказывай, что случилось, — мягко сказала она.       Илья начал говорить. Он рассказал ей всё. О том, как Шейн пришёл к нему ночью. О том, что они оба были пьяны. О том, как Шейн сказал: «Я приехал трахаться». О том, как он не остановил его. Как он позволил себе сделать это. Как он увидел слёзы на лице Шейна и понял, что он не хотел этого — он хотел наказать себя.       — Я думал, что я сильный, — сказал Илья, и голос его дрожал. — Я думал, что я могу контролировать себя. Но когда я увидел его, я не знаю, что произошло со мной. Я использовал его так же, как он использовал меня. Я стал таким же как он.       — Ты не такой, — сказала Света, сжимая его руку. — Ты сделал ошибку. Но ты не такой.       — Я позволил этому случиться, — повторил Илья. — Я хотел его, Света. Я хотел его так сильно, что не мог остановиться. Мне просто тошно от самого себя.       Света смотрела на него с болью и сочувствием. — Вы оба поступаете друг с другом дерьмово, — сказала она. — Ты понимаешь, зачем он вообще приехал к тебе?       — Я не знаю, — Илья поднял на неё глаза. — Вряд ли он соскучился.       — Его нельзя починить, — сказала она. — Ты должен оставить всё это в прошлом, Илья.       Илья закрыл глаза. Он чувствовал только тошноту от себя и всего произошедшего.

***

      Шейн почти не выходил из своей квартиры уже неделю после произошедшего. Он даже не пил, ему было мерзко от самого себя. В один из дней телевизор работал фоном, но он не смотрел на экран. Просто нужен был звук, чтобы заглушить чувство вины, разъедавшее его изнутри.       Он не знал, как наткнулся на этот фильм. Просто переключал каналы, и вдруг увидел знакомые кадры. «Вечное сияние чистого разума». Он смотрел его когда-то давно, с Ильёй. Они тогда лежали на диване в квартире Ильи, и Шейн смеялся над этим фильмом. Говорил, что это глупо — стирать человека из памяти. Что память — это то, что делает нас теми, кто мы есть. Теперь он смотрел на экран иначе.       Джоэл и Клементина. Они любили друг друга, а потом перестали. И она решила стереть его. Стереть все воспоминания. Все моменты. Всю боль. Шейн смотрел, как Клементина говорит: «Я просто хочу, чтобы его не было. Я хочу забыть, что он вообще существовал». И он вдруг понял, что хочет того же. Он хотел забыть Илью. Хотел, чтобы его не было в его голове. Хотел, чтобы он исчез из его памяти, как будто его никогда не существовало.       Шейн смотрел на экран, и слёзы текли по его лицу. Он видел, как Джоэл пытается сохранить воспоминания о Клементине, как он борется за них, потому что не хочет терять даже боль. И Шейн думал о том, что он бы не боролся на его месте. Он бы позволил им стереть всё. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждое слово. Каждую секунду, проведённую рядом с Ильёй. Он хотел, чтобы они исчезли, как исчезают сны после пробуждения.       — Я хочу забыть его, — подумал он. — Я хочу, чтобы его не было. Чтобы не было, всего того, что произошло, всего что я сделал. Я хочу, чтобы он исчез из моей головы. Навсегда.       Он смотрел на экран, и ему казалось, что он видит себя. Он был Клементиной, которая хотела стереть Джоэла. Он был человеком, который не мог больше выносить это. Который хотел начать сначала. Который хотел забыть.       Но он знал, что это невозможно. Что нет такой процедуры. Что он не может просто стереть Илью из своей памяти. Что он будет помнить его всегда. И это было хуже всего.       Шейн опустил голову и закрыл глаза. Он слышал голос Клементины из фильма, который говорил: «Может быть, мы должны просто отпустить друг друга». И он думал о том, что, возможно, это единственный способ. Отпустить. Просто позволить Илье уйти навсегда из его жизни.       Он должен был стереть его. Если не из памяти, то из сердца.       И Шейн решил, что попытается.