For your love

Бесконечная отстройка Небесной столицы приводит к тому, что оторваться от всего этого хоть на пару денёчков кажется непозволительной роскошью. Как и ожидалось, в один прекрасный момент терпение заканчивается и предложение Фэн Синя ненадолго улизнуть уже не воспринимается как полный бред. Вино покупается на местном рынке. Солнце садится за линию гор, вытягивая тени длинными языками. Трава на склоне сыреет от вечерней росы. Распахнувшиеся перед ними необъятные просторы наполняют лёгкие долгожданной свободой. Му Цин расстилает плащ, потому что сидеть на мокрой земле глупо. А Фэн Синь плюхается прямо так, не поведя бровью. Всё вокруг дышит той самой беззаботной юностью, и тошно, и всё равно пробирает щемящими грудь воспоминаниями. Так и просятся лёгкие разговоры, после моста д-д-дружбы становится получше, но всё равно слишком многое лежит между ними спрессованным веками комом невысказанного. Поэтому, оказавшись наедине посреди пустого поля в мире смертных, они притворяются рыбками, молча глотая воздух вперемешку с рисовым вином. И так проходит достаточно времени, чтобы при долгом взгляде на солнце, оно начинало плыть из стороны в сторону. Фэн Синь в очередной раз отпивает из чарки и неловко косится на Му Цина, не зная, что и делать. Если они вот так напьются, просто сидя на одном месте, это никуда не годится. А тот, кажется, даже не помнит о присутствии кого-то рядом и просто наслаждается пейзажем. Солнце золотит ему скулу и прорывается сквозь пряди у лица. Его профиль завораживает из-за непривычного спокойствия, заставляя пройтись взглядом по каждой детали, а потом снова и снова, чтобы убедиться, что глаза не подводят. Это всё так сильно контрастирует с обыденным накалом между ними, что запускает в голове какие-то невиданные мыслительные процессы, а по телу мурашки. Разве может кто-то с таким дурным характером быть настолько очаровательным? — Что? — Му Цин, кажется, не слепой и заметил, что на него смотрят. Фэн Синя дёргает от неожиданности, он бормочет: — Ничего, — и прячется за чаркой, от нервозности чуть её не проливая. Но маленькая победа первого глотка вселяет уверенность, и он выпаливает, — Смотрю, как ты в закате выглядишь. Му Цин фыркает, расценивая по-своему: — И как? Тянет обратно превратиться в рыбку, но Фэн Синь продолжает идти на поводу крови, взбурлившейся от вида такого манящего Му Цина: — Красиво. Тот мгновенно меняется в лице, хмурится и поджимает губы. Зря. Ведь Му Цин правда красив. Весь. Это очевидно, как день и ночь, как стороны света, которым не суждено соприкоснуться. Черты лица и в тени, и в солнечных лучах красивы, губы, осыпающие его проклятиями каждую встречу, красивые, волосы, блестящие, элегантно перехваченные серебром, так красиво отросли со времён Сяньлэ… Фэн Синю даже становится не по себе, что он всё это знает. Просто Му Цин всегда был таким. Следил за собой выше всяких похвал, искрился гордостью, заявляя всем своим видом, что достоин только лучшего. И, даже несмотря на происхождение, это так шло ему. И Фэн Синь полон уверенности, что его чарующую силу замечают все вокруг. Му Цин допивает очередную чарку и отставляет её куда-то в траву. Вино запутывает мысли, в которые неожиданно просачивается древняя песня, чьи слова прижигают клеймом больное сознание. Сначала он сопротивляется ей, но мелодия становится чётче, набирая обороты, и вскоре занимает собой все мысли. Му Цин, поддавшись, начинает тихо напевать: — Хочу застрять в твоей голове и свести тебя с ума. Хочу остаться с тобой до рассвета и хочу бросить посреди ночи. Хочу быть хорошим человеком и видеть, как ты улыбаешься. Фэн Синь замирает, не донеся чарку до рта, снова чуть не расплескав всё её содержимое. А Му Цин наконец-то отрывается от заката и впервые за их сегодняшний побег фокусирует взгляд на единственном близком, кто спустя столько лет остался рядом, пусть и сомнительно. В его глазах плещется что-то уязвлённое, дикое, от чего у Фэн Синя пересыхает в горле, но он не находит в себе силы сделать хоть один глоток. — Ради твоей любви я сделаю что угодно, — губы растягиваются в насмешливой улыбке, в уголках глаз собираются складочки. Ногти Фэн Синя жалобно скрипят по чарке. Это просто песня. Просто песня. Му Цин ненадолго замолкает, переводя дыхание: — У меня так много того, что я могу тебе дать. Скажи, чего ты хочешь? — его голос надламывается так, что всё это походит на настоящую отчаянную просьбу, маска напускной дурашливости трескается. И Фэн Синь смотрит на него ошалевшими глазами, полными растерянности и страха. Что он творит? Он повторяет это про себя снова и снова, пока пение льётся с невероятно красивых губ Му Цина и режет на живую, потому что каждая строчка про то, что годами старался напрочь выжечь из головы. Это просто наваждение. Почему он не может оторвать взгляд от человека, с которым грызётся? Почему хочет, чтобы тот постоянно смотрел на него? Почему хочет коснуться изящных запястий, которые так твёрдо держат убийственно острое лезвие меча прямо у его горла? Фэн Синь хочет коснуться его так сильно, что сводит внутренности. Он не помнит, чтобы хотел коснуться кого-то так же сильно. И сейчас этот кто-то сидит рядом и делает непонятно что, значение чего до ума Фэн Синя не особо доходит. Да и сам Му Цин не совсем понимает, чего добивается. Он много раз пытался понять, кто они друг другу, но только запутывался. Как минимум потому что они оба мужчины. Оба боги войны, которые обязаны исполнять молитвы и приносить людям пользу, и нечего забивать голову чем-то другим. Но Му Цин прекрасно понимал, что, если бы не все сдерживающие факторы, он бы уже давно попытался пойти на сближение. Ещё до первого вознесения Его Высочества. Склонил бы голову Фэн Синю на плечо, пока они, сидя рядом, по десятому разу читали учения в монастыре. Общался бы с ним о всякой ерунде. Возможно, даже обнял бы из сильной благодарности, как обнимал матушку. Му Цин постоянно терзался из-за того, что сравнивал себя с ним, что старался догнать его уровень боевого мастерства, но каких бы высот не достигал, всё равно рядом с Фэн Синем всегда чувствовал, что находится под защитой. Но ведь это глупо, он и сам мог себя защитить. Всё равно, рядом с ним почему-то становилось спокойнее, появлялась непоколебимая уверенность в хорошем исходе любой ситуации, будто одно его существование — четырёхлистный клевер. Но именно Фэн Синь постоянно разбивал его вдребезги грубыми словами, расковыривая раны, зная, на что надавить. Когда-то мама говорила ему про любовь так: защищён и уязвим одновременно… Му Цин думает, что это какой-то дурдом. Прости, мам. Прохладный ветерок шелестит травой и играет с волосами Му Цина. Фэн Синь удручённо вздыхает и опускает взгляд, неожиданно замечая, что их руки, упирающиеся в землю, разделяет всего пара сантиметров. Сознание как назло подсовывает картинки. Почему же так до безобразия хочется коснуться? Кровь снова вскипает, он собирает всё, что накопилось, в одно движение. Будь что будет. И их мизинцы соприкасаются. Му Цин вздрагивает и испуганно разворачивается. Фэн Синь уже смотрит на него в ответ. Они пересекаются взглядами и тут же отводят глаза. Сердце судорожно бьётся где-то в горле. Не встретив видимого сопротивления, Фэн Синь решается действовать дальше. Забывая, что нужно дышать, он едва ощутимо проводит подушечками по костяшкам Му Цина, по фалангам, по тыльной стороне ладони. Как хотелось всегда. И с каждым движением в солнечном сплетении вспыхивает тепло. У Му Цина пробегают мурашки. Щекотно. Пальцы инстинктивно чуть сгибаются. — Перестань, — отрезает он. И Фэн Синь перестаёт. Дышится тяжело, воздух густой. Му Цин сидит, замерев, и гипнотизирует точку вдали за горами. Фэн Синя опьяняет не вино, а весь этот вечер. Между ними явно происходит что-то ужасно важное. — Скажи, — вспоминает Фэн Синь последние строчки, — чего ты хочешь? Му Цина кривит всего. Он не знает, чего хочет от него Фэн Синь. Но знает, чего хочет сам. И он не имеет права на собственные желания. Они неисполнимы. Всегда были. Главное правило жизни он выучил ещё с детства в нищете и издевательствах: хочешь, но не получишь. Хотеть не вредно, говорят. В случае с Фэн Синем вредно всё. И сам он тоже вредный до невозможности. Он долго смотрит на Фэн Синя, а тот всё чего-то ждёт, смешной. Они не могут ничего. Даже если очень хочется. Фэн Синь стойко выдерживает этот полный обиды и злости взгляд, хоть и хочется от него спрятаться. Он не отводит глаз, никак не комментирует. Просто смотрит в ответ. И неожиданно подаётся вперёд, приближаясь так, что его тёплое дыхание чувствуется на коже. Паника бьёт наотмашь, и Му Цин тут же отшатывается: — Тебя Собиратель Цветов покусал? — и встречает сопротивление сжавшимися на плече в мёртвой хватке пальцами Фэн Синя. Тот словно растягивает момент. Точно хочет что-то сказать, но велит себе помолчать, закусив губу для верности. Му Цина всё это не на шутку заставляет волноваться. Опасно. Брови сходятся в глубокой складке. Он чеканит: — Нет, Фэн Синь. Это невозможно. Им даже близко так нельзя. Это чистое бе-зу-ми-е. — Нет, — повторяет он. Фэн Синь судорожно выдыхает и падает лицом куда-то между ключицей и плечом Му Цина. Прижимается крепко, обхватывает руками спину, зарывается носом в изгиб шеи. Сгребает его в кучу и замирает. У Му Цина выбивает весь воздух из лёгких. Этими объятиями он грезил настолько долго, что они уже закрепились в мыслях неисполнимой детской мечтой. Такой далёкой и прекрасной. А потом Фэн Синь касается губами его шеи. Просто прижимается, почти невесомо. И у него кружится голова. Му Цин пахнет очень приятно: распускающимися весной деревьями? черешней? Не разобрать, но запах такой родной, от него ведёт. Он прижимается ближе, дышит Му Цином и целует уже ощутимее чуть выше. Ещё выше. Следующий поцелуй приходится в линию челюсти, и она вдруг кажется ему какой-то сумасшедше привлекательной. Какой же Му Цин невообразимо красивый. Фэн Синь ластится к его щеке, как кот, и мажет губами по скуле. Следующий поцелуй на грани. Проверка, как далеко ему позволят зайти. В уголок губ. Му Цин вздрагивает всем телом. Это был спусковой крючок к тому, чтобы оттолкнуть, накричать, обвинить во всех возможных грехах и нарушении обетов. Но Му Цин почему-то не двигается, отчего у Фэн Синя внутри всё сжимается. Он не верит. Он выпускает одной рукой спину Му Цина из объятий, поднимает и осторожно кладёт ладонь ему на щёку. Какая сентиментальность. Ему кажется, что он сейчас расплачется. Фэн Синь больше не может. Он немного наклоняется и дотягивается до безумно красивых губ. И в этот момент всё взрывается. Становится плевать на «нельзя», на «неправильно», на долгие годы непонимания и ругани. Хоть один раз. Пусть это случится хоть раз. Он готов распрощаться с жизнью сразу после, но пусть. Он впечатывается в губы напротив всей своей душой. Притягивает Фэн Синя за шею отчаянно, будто утопающий. Стараясь быть ближе, ближе всего, что могло и не может быть. Оба вцепляются друг в друга, боясь, что в следующую секунду они исчезнут. Му Цин по наитию шевелит губами, стараясь не думать о том, что не знает, как это делается. Стараясь вообще не думать. Его верхнюю губу обхватывают в ответ. И Му Цину кажется, что он теряет рассудок. Фэн Синь, исполняя заветное желание, пропускает шёлковые пряди длинного хвоста сквозь пальцы, ощущая их мягкость. Опора в виде рук исчезает, они теряют равновесие и падают на плащ. Фэн Синя пробирает смехом. Трава под спиной мягкая и влажная. Последние солнечные лучи окрашивают всё вокруг светло-розовым, звёзды начинают проступать на небе бледной россыпью. Они только что дали этим неясным чувствам право на жизнь. Хоть раз. Фэн Синь снова тянется к его губам. Порывисто, опасаясь, что в следующую секунду его оттолкнут и такой возможности уже не будет. И это совсем не похоже на то, что он представлял себе раньше. Он думал, что любовь — это грязно и пошло. Но сейчас, когда губы Му Цина прижимаются к нему, когда его изящные руки упираются в плечи Фэн Синя, хватаясь за одеяния, как за последнее спасение, это ощущается иначе. Как слияние душ. — Ты дрожишь. Му Цин прерывисто выдыхает: — Пошёл ты, — и это звучит для Фэн Синя до одури нежно, настолько, что хочется снова крепко-крепко сжать его в объятиях. Но он только улыбается открыто, светло. У него солнце в глазах. Му Цин наблюдает за картиной перед собой заворожённо, и не нужен ему уже никакой закат. С горящих губ всё-таки срывается, — Дурак, — Он аккуратно приподнимает мелко трясущуюся руку и ведёт пальцами по лицу Фэн Синя. Подушечки скользят по виску, скуле, крылу носа. Фэн Синь задерживает дыхание, — Ты всегда… — начинает Му Цин, но осекается. Откровение кажется слишком громким в идиллии затихшей природы. Фэн Синь не выдерживает интриги и чуть приподнимается: — Что? — Ничего. — Нет уж, говори. Вот же настырный. — Ты всегда… — произносит он с видимым трудом, но бросает эту идею, — Я не понимаю, что ты делаешь, почему ты так на меня действуешь. Ты… — его тон резко меняется, — преданный, как собака, слишком прямой, раздражает, — Фэн Синь напрягается, — Но, когда ты смотришь на меня… — Слова заканчиваются раньше, чем он успевает их подобрать. Му Цин старается умерить пыл, мечась между желанием вспылить и разом раскрыть все карты, — всё остальное становится неважным. Не знаю, как это назвать. Фэн Синь бегает взглядом по лицу напротив, находящемуся так близко впервые. Му Цин выглядит как само искушение. Фэн Синь робко заправляет чёлку ему за ухо и невпопад отмечает: — Ты красивый… Тот закатывает глаза, привычка старая, как их знакомство. — Ну хватит уже, ты так Цзянь Лань соблазнял? Ты вообще меня слушал? Фэн Синь мгновенно выспыхивает: — Да какая Цзянь Лань! Я просто правду говорю! — Да что ты понимаешь? — Был бы рад понять тебя. Му Цин подвисает. А в этом есть смысл. Спустя пару секунд он, тоже чуть приподнявшись, прижимается губами к его лбу. Так трогательно, так по-детски, будто им всё ещё по семнадцать. Поцелуи дорожкой тянутся ниже: к виску, к скуле, к уголку глаза. Каждое касание аккуратное, будто он дотрагивается до святыни. Отстраняется и смотрит прямо в глаза. — Ты был моим самым сокровенным желанием. Сердце Фэн Синя выпрыгивает, колотясь где-то в фантомном касании на лбу. — И что теперь? — Теперь? — Му Цин пытается состроить на лице что-то беспечное, но уголок губ предательски дрогает. Он не знает, как отвечать. И ощущает, будто в этот миг всё, только начавшееся строиться, рушится и последняя надежда ускользает. Но Фэн Синь притягивает его к себе. На этот раз поцелуй тягучий и сладкий, как мёд, ласковый. Фэн Синь вновь вплетает пальцы в тёмные волосы, а Му Цин скользит руками по плечам и затылку, взъерошивая причёску. Фэн Синь прижимается губами к шее — там, где бьётся пульс, срывающийся на бег, целует всё его лицо, местечко за ухом, ямочку у основания шеи, скрытые под слоями ткани острые ключицы, запястья, пальцы — везде, куда может дотянуться. Му Цин задыхается от смущения, ему кажется, что Фэн Синя слишком много, что это переходит все грани, но просто прикрывает веки и улыбается. Зачем останавливаться, если не хочется? Фэн Синь замечает это: — Улыбайся чаще. Губы сами собой растягиваются шире: — А ты заставь. Фэн Синь на это удивлённо моргает, и Му Цин не выдерживает. Смех улетает вольной птицей далеко в горы, и Фэн Синь чувствует, как внутри него всё плавится. И тянет смеяться самому. Они снова целуются, пальцы переплетаются и расходятся, чтобы потянуться к новому прикосновению. Где-то на периферии бродит ощущение, что всё наконец-то на своих местах. — Только попробуй теперь снова сделать какую-нибудь гадость. Я спущусь и лично сожгу все твои храмы. — Не сделаю, — Му Цин на такое уверенное заявление хмыкает и отрицательно качает головой. Фэн Синь становится серьёзнее, — Обещаю. Ты веришь мне? Му Цин смотрит на него долго. Очень долго. Весь мир сосредоточен в его взгляде. Он щурится: — Нет, конечно. С чего это я должен тебе верить? — пихает Фэн Синя в бок, резко садится, упираясь руками в сырую траву, будто ничего не произошло, и очень сосредоточенно всматривается в уже еле различимые очертания пейзажа. Губы неконтролируемо растягиваются в улыбке, которую Му Цин не особо-то и пытается скрыть. Фэн Синь устраивается поудобнее, кладя руки под голову, и любуется сияющим на фоне звёздного неба Му Цином. По-видимому, заночуют они в поле. Совсем скоро до слуха начинает доноситься пение сверчков. И на душе становится тепло, как никогда за восемьсот лет. Сегодня, когда день встретился с ночью, стороны света, вопреки всему, соприкоснулись. Наверное, всё-таки неслучайно они оба вознеслись богами Юга.