Strength is the ability to stop.

В зале играла музыка — слишком громкая, слишком навязчивая, слишком весёлая. Кацуки ненавидел такие мероприятия. Эти бесконечные улыбки, рукопожатия, фальшивые комплименты и люди, которые смотрели на Изуку так, будто он был экспонатом в музее. Или — хуже — будто он был доступен. Они пришли вместе. Как всегда. Изуку в своём идеально сидящем костюме, с этой своей мягкой улыбкой, которая сводила Кацуки с ума с тех пор, как они были детьми. Только теперь эта улыбка принадлежала ему. Ему. И он готов был вырвать глотку каждому, кто осмеливался смотреть на неё дольше положенного. Блондин стоял у бара, сжимая стакан с виски так, что стекло начало трещать под пальцами. Он не пил. Просто держал этот чёртов стакан, чтобы занять руки, чтобы не сжать кулаки и не врезать кому-нибудь по лицу. — Каччан, ты в порядке? — Изуку коснулся его локтя, и это прикосновение обожгло. — В порядке, — рыкнул он, даже не повернув головы. — Иди, развлекайся. Ты же любишь эти сборища. Изуку нахмурился, но ничего не сказал. Он знал это настроение — напряжение, которое копилось внутри, как пар в перегретом котле и знал, что лучше не давить. По крайней мере сейчас. — Я ненадолго, — сказал он мягко. — Просто переговорю с одним из спонсоров, и мы уедем. Бакуго кивнул, не глядя. Он слышал, как Изуку отошёл, как его голос — этот тёплый, доверительный голос — зазвучал чуть поодаль. Он прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. «Успокойся. Ты взрослый человек. Ты герой. Ты не будешь устраивать сцены на корпоративе.» Изуку улыбался. Ему. Какому-то идиоту в дешёвом галстуке, который стоял слишком близко, слишком наклонялся, слишком прикасался к его руке, когда говорил. Изуку смеялся — этим тихим, чуть хрипловатым смехом, который Кацуки знал наизусть, который принадлежал ему. Только ему. И этот ублюдок не имел права его слышать. Пальцы сильнее сжали стакан. Трещина побежала по стеклу, и виски выплеснулся на пальцы. — Кацуки? — позвал кто-то из коллег, но парень даже не повернулся. — Ты как? Выглядишь не очень. — Отвали, — процедил тот. Коллега поднял руки в примирительном жесте и отошёл. Кацуки был рад, что его боятся — это означало, что его оставят в покое. Но он не мог оставить в покое себя. Он смотрел на Изуку и этого проклятого спонсора. Смотрел, как Изуку наклоняет голову, слушая какую-то чушь. Смотрел, как его глаза загораются этим знакомым огнём — интересом. Смотрел, как этот ублюдок кладёт руку ему на плечо, наклоняется ближе, что-то говорит, и Изуку... Изуку не отстраняется. Кацуки почувствовал, как в груди что-то перевернулось. Как жар поднялся изнутри, заливая всё яростью, смешанной с чем-то более тёмным. Более липким. Более страшным. Челюсть сжалась так, что заболели зубы. Он не мог подойти. Не мог устроить сцену. Но внутри — внутри всё горело. Изуку снова засмеялся, и этот смех ударил Кацуки под дых. Он отвернулся, сделал вид, что смотрит в телефон. Пальцы дрожали. Экран мелко вибрировал от трясущихся рук. «Почему ты так лыбишься? Почему ты смотришь на него так? Почему ты не смотришь на меня?» Блондин зажмурился. Он чувствовал, как адреналин разгоняет кровь, как сердце колотится где-то в горле, а внутри поднимается что-то тёмное и отвратительное. Он ждал. Минуту. Пять. Десять. Изуку всё ещё разговаривал с этим ублюдком. Кацуки смотрел на часы. На дверь. На Изуку. Сколько ещё? Наконец он отошёл. Улыбнулся спонсору, пожал ему руку — и Кацуки увидел, как тот задержал ладонь чуть дольше, чем было нужно. Изуку не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Внутри щёлкнуло. Он резко поставил стакан на барную стойку, оставив на ней мокрый след от разлитого виски, и направился к выходу. Не оборачиваясь. Не дожидаясь Изуку. За спиной слышались знакомые шаги — чуть торопливые, взволнованные. — Каччан? — голос Изуку был озабоченным. — Каччан, подожди! Кацуки не остановился. Он вышел на парковку, с силой хлопнув дверью, и направился к машине. Ключи звенели в  руке. Он с трудом попал в замок зажигания. — Каччан, что случилось? — Изуку уже был рядом, открыл пассажирскую дверь и сел внутрь. — Ты весь вечер напряжён. Я хотел подойти, но ты... — Заткнись, — выдавил Кацуки. Голос сел. Сорвался на хрип. Он завёл двигатель. Машина взревела, и Бакуго вылетел с парковки быстрее, чем следовало. Шины визжали на асфальте. Изуку вцепился в ремень безопасности, но ничего не сказал. Он знал: когда Кацуки в таком состоянии, лучше не перечить. Всю дорогу до дома они молчали. Тишина в салоне была гробовой — тяжёлой, давящей, как могильная плита. Блондин сжимал руль до белых костяшек. Пальцы дрожали от напряжения. Изуку сидел рядом, чувствуя эту тяжесть, эту тьму, которая поднималась внутри. Он знал этот запах — запах страха и ярости. Он чувствовал его за версту. — Каччан... — начал было он, когда они остановились на светофоре. — Я сказал, заткнись, — прорычал Кацуки, впиваясь взглядом, в почти пустующую дорогу. Изуку замолчал, но в его глазах мелькнула тревога. Настоящая тревога. Он видел его  разным — злым, раздражённым, вспыльчивым, — но такого... такого он не видел давно. Они въехали в гараж, и Кацуки заглушил двигатель. На несколько секунд повисла тишина — было слышно только дыхание, тяжёлое, рваное, и стук сердца, который, казалось, заполнял весь салон. Кацуки вышел первым. Хлопнул дверью так, что машина качнулась. Изуку вылез следом, чувствуя, как в груди разрастается тревога. — Каччан, поговори со мной, — сказал брюнет, когда они вошли в квартиру. Голос был тихим, осторожным — будто он приближался к дикому зверю. — Что случилось? Я что-то сделал? Кацуки закрыл дверь. Повернулся. Изуку увидел его глаза и по спине пробежал холод. Это не была злость. Это было что-то более тёмное. Более глубокое. Страх, переплавленный в ярость. Боль, которая искала выход. Отчаяние, которое не находило слов. — ...Каччан? — спросил он тихо, делая шаг назад. — Что случилось? Кацуки не ответил. Он смотрел на парня так, будто видел его впервые в жизни — и будто боялся, что тот исчезнет. Растворится в воздухе, оставив его одного. И эта мысль — эта мысль была невыносима. Шаг вперёд. Изуку инстинктивно попятился. Ещё шаг. Изуку наткнулся спиной на стену прихожей. — Каччан, — сказал он твёрже, — скажи мне, что происходит. Кацуки схватил его за запястье. Резко. Больно. Пальцы сжались так, что Мидории показалось как под давлением хрустят кости. — Каччан! — он попытался вырвать руку. — Что случилось?! Прекрати! Кацуки молчал. Он тащил парня в спальню, не глядя, не реагируя на попытки сопротивляться. В нём будто выключили всё, что делало его человеком — остался только инстинкт. Животный, первобытный страх. — Каччан, отпусти! Мидория спотыкался, пытался удержаться за дверной косяк, но против этой слепой, отчаянной ярости он был бессилен. Кацуки сейчас казался сильнее. Намного сильнее. Он толкнул Изуку на кровать, и тот упал на матрас, ударившись плечом о спинку. Бакуго навис сверху. Дыхание — тяжёлое. Руки смяли чужой пиджак, срывая его — грубо, без подготовки, без нежности. Пуговицы рубашки разлетелись в стороны. Ткань треснула по шву. — Каччан, стой! — Изуку попытался перехватить его грубые руки, но Кацуки намертво сжал его плечи, прижимая к матрасу. — Ты делаешь больно! Бакуго не слышал. Или не хотел слышать. Он уткнулся лицом в шею Мидории, вдыхая запах, и его голос сорвался в хрип: — ...Ты даже мне так не улыбаешься. Изуку замер, но его ладони продолжали упираться в грудь напротив. Он чувствовал, как дрожит чужое тело. Не от злости — от страха. Чистого, животного страха — и перестал вырываться. — Каччан, — сказал он тихо, но твёрдо. — Посмотри на меня. Кацуки не поднял головы. Его пальцы всё ещё сжимали плечи Изуку, вдавливая его в матрас. — Кацуки, — он произнёс имя так твёрдо, что сам дёрнулся. — Кацуки. Посмотри на меня, — уже мягче, но со сталью выдохнул Изуку, расслабляя руки, перестав давить. Кацуки замер. Секунда. Две. Он знал этот тон. Это был тон, который Мидория использовал, когда больше не шутил. Когда игра заканчивалась. Он ждал, пока дыхание Бакуго чуть выровняется, медленно поднял руки и сжал его запястья — не грубо, но твёрдо. С силой, которой Кацуки не ожидал. — Стоп, — голос его был спокойным. Стальным. — Я сказал: стоп. Кацуки застыл. Тело ещё было напряжено, но руки перестали двигаться. Он смотрел куда-то в сторону, в стену, но не в глаза. Изуку медленно отпустил его запястья. Поднял ладони, положил их на щёки. Большие пальцы провели по скулам — медленно, успокаивающе. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Кацуки с трудом поднял глаза — будто веки были налиты свинцом. Изуку увидел в них панику. Чистую, детскую панику. Он не был зол. Не был жесток. Он был напуган до смерти. Мидория перевёл дыхание. — Я здесь, — сказал он мягко. — Я хочу услышать, что случилось. Ты скажешь мне? Кацуки открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Губы дрогнули. Он зажмурился, пытаясь спрятаться в чужих ладонях. — ...Ты улыбался ему, — выдохнул Кацуки. Голос срывался на шёпот. — ... Ты смотрел на него так, как... — он не мог договорить, сглотнув ком в горле, — ...ты никогда не смотрел на меня. Внутри Изуку что-то болезненно сжалось. Большой палец мягко скользнул по скуле, едва задевая горячую кожу. — Я смотрю на тебя так, — сказал он тихо, — как ни на кого в этом мире. Ты просто не замечаешь, потому что привык. Потому что я смотрю на тебя всегда. Он улыбнулся, но Бакуго не поднял глаз. Его дыхание постепенно выравнивалось, но тело начало давать слабину. — Я сделал тебе больно... — прошептал он. Голос был горьким, сломленным. Изуку медленно сел. Обхватил блондина за плечи и притянул к себе. Бакуго сначала застыл — не ожидал такого жеста, не знал, как реагировать, — но потом уткнулся лицом в его плечо. Изуку обнял крепче, запуская шрамированные пальцы в волосы — медленно, бесконечно терпеливо. — Я не боюсь тебя, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты никогда не сделаешь мне больно по-настоящему. Потому что ты любишь меня. Даже когда теряешь голову. Кацуки сжал его рубашку в кулаки, до побелевших пальцев. — Я ненавижу...— прорычал он глухо, в плечо Изуку. — Ненавижу. Каждый раз... каждый грёбаный раз. Изуку отстранился. Медленно, но не отпуская. Он снова взял лицо Кацуки в ладони и заставил его посмотреть на себя. Серьёзно. Без улыбки. — Ты хотел меня сейчас, — сказал Изуку. — Но не потому что хотел любви. А потому что хотел контроля. Это не одно и то же. И я хочу, чтобы ты это понял. Бакуго дёрнулся, как от пощёчины. Смотрел в сторону. Голос был тихим, почти безжизненным: — Я знаю. — Я не уйду, — сказал Изуку твёрдо. — Я никогда не уйду. Но если ты когда-нибудь попытаешься взять меня силой, когда я говорю «нет» — я остановлю тебя, — голос стал мягче, но не потерял твёрдости. — Потому что люблю. Потому что ты — моя опора и защита. Но я не позволю себе быть жертвой. Кацуки поднял глаза. В них была уязвимость, которую он не показывал никому. Только Изуку. Только вот так — ночью, в тишине их спальни, разбитый и сломленный. — Ты не уйдёшь? — спросил он. Голос был детским, почти беспомощным. Изуку улыбнулся — мягко, с бесконечной нежностью. — Нет. Не уйду, — он наклонился и поцеловал Кацуки в лоб. — Но я хочу, чтобы ты научился верить мне. По-настоящему. Кацуки закрыл глаза. Выдох вышел тяжёлым. — Изуку, — прошептал он, и в этом было всё: и сожаление, и страх, и надежда. — Я здесь, — ответил Изуку. Он снова притянул Кацуки к себе, крепко обнимая самого дорогого человека на свете. — Я всегда буду здесь. И в тишине их квартиры, среди обрывков сорванной рубашки и едва слышного дыхания, они остались вдвоём. Разбитые, уставшие, но всё ещё вместе. Изуку гладил  Кацуки по голове, пока тот вжимался носом в изгиб талии, устроившись меж ног Мидории. Он чувствовал , как постепенно уходит напряжение. Как плечи перестают дрожать. Как дыхание становится ровнее. — Каччан, — сказал он тихо. — Я люблю тебя. Только тебя. И никого больше. Кацуки не ответил. Просто прижался ближе, уткнувшись носом в кожу ещё сильнее, и закрыл глаза. «Только мой.» — подумал он, но теперь в этих словах не было злобы. Только отчаяние, что переросло в надежду. Только страх, что уступил место покою. Только любовь — тёмная, сложная, неуклюжая, — которая была сильнее всего.