Красная нить, бамбуковая кисть

      Июньское солнце медленно садилось за горизонт, перистые облака персиковых, жёлтых и красных цветов растягивались по розовеющему небу. В одном из домов деревни Букчон собиралось всё больше гостей. Родственники, близкие семье люди и друзья тянулись со всех уголков страны, чтобы отпраздновать Толь будущего наследника семьи Ким.              Маленький Сону, пускай и родился совсем слабым и болезненным, смог удивить отца стойкостью крохотного духа. Дожить до своего первого года удавалось далеко не каждому младенцу, поэтому один факт того, что, несмотря на хрупкое здоровье, малыш смог дорасти до такой знаменательной даты, значительно поднимал его в глазах отца, уже с пелёнок укладывающего на плечи парнишки бремя заботы о будущем семьи.              Именинник, завёрнутый в крошечный традиционный костюм, осматривал толпу гостей блестящими янтарными глазами. Он смеялся в руках матери, слушая тихую музыку и шёпот гостей, тянул руки к звенящим украшениям и игрался с оборками на собственной одежде. Праздничный стол ломился от еды: рисовые лепёшки, фрукты и сладости стояли то тут, то там, окружая различные блюда из риса.              — Поздравляю, Джугён-щи, — протянул высокий мужчина, кланяясь отцу семейства. — Да будет Ваш наследник так же умён и крепок, как его предки, — добавил он, бросая взгляд на смеющегося малыша.              — Благодарю, Бомсу-щи, рад видеть Вас и Вашу семью в нашем доме, — кланялся в ответ мужчина, слегка улыбаясь старому другу. — Как поживает маленький Сонхун? Ему скоро два года, я прав?              — Всё так, всё так. Мы подыскиваем ему учителя, но сами знаете, как тяжело найти кого-то, кому можно доверить такое важное дело, — вздохнул мужчина, качая головой.              Его собственному сыну исполнился год немногим раньше, чем маленькому Сону. Не прошло и года с его Толь, на котором присутствовала семья Ким, но без Госпожи, занятой новорождённым ребёнком. Сонхун тогда вытянул красную нить, символ долголетия, чем одновременно порадовал и расстроил своего отца. Он, как и любой уважающий себя конфуцианец, надеялся, что малыш потянется к кисти.              — Я уверен, в деревне Хахве найдётся достойный учитель. В конце концов Вы всегда можете перебраться в Букчон, — улыбнулся мужчина, ободряюще сжимая плечо товарища.              И без того тихая музыка совсем смолкла, когда прислуга, до этого тихо расчищавшая место в центре комнаты, разложила последние вещи на едва прогретых досках. Госпожа Ким поднялась со своего места и присела на пол, усаживая любопытно оглядывающегося сына подле себя. Перед ребёнком, разложенные в аккуратную линию, лежали несколько предметов. Моток красных ниток слева, плошка риса чуть правее, бамбуковая кисть посередине, горсть монет рядом и блестящий наконечник стрелы справа.              Господин Ким стоял за спиной малыша, его лицо было напряжённым и сосредоточенным. Тольчаби, пускай и был невероятно важно традицией, являлся лишь смутным предсказанием о судьбе малыша. В своё время он сам потянулся к стреле, но воинской доблести так и не добился, став штатским чиновником. И тем не менее он, как и все гости, с предвкушением ожидал выбор Сону.              Янтарные глаза малыша с интересом разглядывали разложенные перед ним вещи. Потрёпанная, но яркая красная нитка так и манила прикоснуться, ощутить свою мягкость пальцами. Горсть монет блестела в свете вечерних ламп, бликуя и переливаясь, а от миски риса всё ещё шёл едва заметный пар. И тем не менее малыш, думая едва ли пару секунд, потянулся к гладкому черенку бамбуковой кисти для письма.              Гости захлопали, Госпожа и Господин Ким выдохнули. Тёплые руки женщины сомкнулись вокруг малыша, крепко обнимая, пока тяжёлая рука отца поправляла рукав праздничного ханбока сына. То тут, то там зазвучали поздравления, гомон голосов заполнил комнату. Маленький Сонхун, находившийся ближе всех к улыбающемуся имениннику, задумчиво разглядывал полумесяцы счастливых глаз и крепко сжимающие кисть крошечные ладошки.              Глава семейства, в последний раз сжав плечо супруги, снова уходит, чтобы вернуться к своему разговору с товарищем. Господин Пак, явно довольный результатами Тольчаби, слегка улыбается, осторожно подталкивая супругу с сыном ближе к Сону и Госпоже Ким.              Не успевает никто из мужчин и рта раскрыть, как пронзительный детский крик разрывает мирный гомон июньского вечера, заставляя всех гостей поспешно двинуться в сторону звука. Мужчины пробираются сквозь толпу к надрывающемуся в рыданиях ребёнку, молясь увидеть чужого отпрыска залитым слезами. В самом эпицентре перешёптывающихся гостей, всё так же сидя на руках матери, Сону, до этого звонко смеющийся и веселящийся, выл словно предвещающая беду военная труба. Его маленькое личико блестело от солёных слёз, пылая красным, словно закатное небо за ханджи окон.              Рядом с пытающейся успокоить сына Госпожой Ким стояла абсолютно шокированная и потерянная Госпожа Пак. Сидящий на её руках Сонхун, обычно тихий и молчаливый даже для своего юного возраста ребёнок, словно в противовес рыдающему Сону, радостно смеялся, хлопая в пухлые ладошки. В одной из маленьких ручек мальчик держал ту самую бамбуковую кисть, которую вытянул именинник.              Господин Пак тяжело вздохнул, но в этом выдохе была и доля облегчения. Пускай подобное поведение едва ли было подобающим для будущего наследника, такое яркое проявление эмоций перед гостями было в разы хуже, и он, пускай и сочувствовал товарищу, был рад, что не его сын сейчас сотрясал стены ханока своими рыданиями. Он осторожно вытащил кисть из ладони не сопротивляющегося сына и с небольшим поклоном родителям Сону передал её обратно в ладони покрасневшего от слёз малыша. Мальчик тут же вцепился в бамбуковый черенок, его плач медленно, но верно сошёл до тихих всхлипываний.              Янтарные и блестящие глаза мальчика обиженно смотрели на всё ещё улыбающегося Сонхуна, и он, надув пухлые губы, уткнулся личиком в ханбок матери, не желая видеть лицо своего обидчика. Это была первая встреча наследников кланов Ким и Пак, и уже тогда Сону знал, что этот ребёнок ещё не раз заставит его плакать. И пускай в голове годовалого малыша ещё не было достаточно знаний и мыслей, Сону сам для себя решил, что ни за что не предоставит Сонхуну удовольствие унизить себя ещё хотя бы раз.              Маленький Пак же, чересчур позабавленный реакцией очаровательного малыша, стоило кисти оказаться в чужих руках, с удивлением ощутил, как в крошечной груди расцвело что-то новое. Оно напоминало бурлящее тепло, которое всегда заставляет его улыбаться в ожидании прогулки по саду или обеда, но не было связано ни с тем, ни с другим. В этот раз он, сам того ещё не осознавая, стоило веселью закончиться, почувствовал предвкушение перед следующим разом, когда сможет заставить маленького Сону обратить на себя внимание.       

***

      Сонхуну было семь, когда отец снова взял его с собой в поместье Кимов. Их ханок располагался в деревне Букчон, расположенной к северу от Ханяна. Многие янбаны и чиновники проживали в поселении, растили детей и постигали конфуцианские мудрости. В отличие от домов простолюдинов, имения высших слоёв отличались не столько вычурной роскошью, сколько качеством материалов. Ещё на подъезде к поместью Сонхун обратил внимание на гива, так отличавшую крыши благородных семей от крестьянских лачуг.              Сами Паки всю жизнь прожили в деревне Хахве, в Андоне. Отец мальчика гордился тем, что они живут там. Один из центров так почитаемой в стране конфуцианской культуры, даже расположение деревни было благоприятным за счёт окружавшей её широкой петлёй реки. Сонхун любил, когда нянечки и мать отводили его к воде зимой. Покрытая толстой коркой льда, она тянулась вдоль границ деревни, вызывая в груди малыша трепет вперемешку со страхом.              — А вот и вы! — произнёс Господин Ким с широкой улыбкой, кланяясь старому другу и его сыну. — Как быстро летит время, не правда ли? — протянул он с улыбкой, глядя на тихого Сонхуна.              Мальчик стоял за отцом, уже достаточно высокий для своего роста он почти доставал макушкой до пояса его ханбока. Его руки были сложены за спиной, и он осторожно смотрел на смутно знакомого ему мужчину, пытаясь держаться ровно. Ребёнок низко поклонился мужчине, вызывая тем самым довольный смешок чиновника.              — И правда, мы словно только вчера праздновали Толь Сону, — покачал головой Господин Пак, прежде чем посмотреть на сына. — Беги во двор, я уверен, Сону будет рад познакомиться с тобой ещё раз.              Сонхун кивнул, прежде чем осторожно двинуться вперёд. Тёплые полы под его ногами отдавали эхом при каждом осторожном шаге, и он, робко оглянувшись на кивающего в одобрении отца, ускорился, торопясь выйти во двор. Там, окружённый нянечками и игрушками, сидел шестилетний Сону. Его тёмные волосы едва заметно вились от влажного воздуха, и он с увлечением разглядывал растущие из аккуратных клумб цветы. Госпожа Ким, сидевшая на раскинутом поверх травы полотне, подняла мягкий взгляд на робко вышедшего из саранчхэ мальчика.              — Сонхун-щи, здравствуй, — улыбнулась женщина, чуть кланяясь, — как радостно снова видеть тебя у нас.              — Здравствуйте, Госпожа Ким, — пробормотал ребёнок, подходя ближе. Она лишь шире улыбнулась, прикрыв рот рукавом нежного персикового ханбока.              — Ты уже совсем взрослый, Сонхун-щи, ты должен быть увереннее, — протянула она, поднимаясь с места. Она поправила края чогори и, прочистив горло, обратилась к нянечкам. — Помогите мне вынести детям что-то на обед.              Прислуга глубоко поклонилась Госпоже, и они, поспешно семеня за её статной фигурой, двинулись в сторону анчхэ. Маленький Сону, брошенный в почти полном одиночестве, озадаченно замотал головой, пытаясь понять, куда же все разошлись. Взгляд янтарных глаз зацепился за неловко стоящего чуть поодаль Сонхуна, и он, на мгновение задумавшись, надулся, отворачиваясь от мальчика. Сонхун нахмурился, пытаясь понять, что успел сделать не так. Почему этот мальчишка, явно младше него, раз всё ещё нуждается в няньках, так неуважителен?              — Тебя что, не учили, что старших нужно уважать? — спросил Сонхун, подходя со спины к сидящему на корточках ребёнку. Сону не обратил на его слова внимание, продолжая разглядывать цветы. — Я с тобой разговариваю! — насупился мальчик, топая ногой.              — Я с воришками не разговариваю! — заявил наконец Сону, поворачиваясь к Сонхуну.              — Я не воришка! — ещё сильнее нахмурился Сонхун, упираясь кулачками в бока. — Просто ты — плакса!              Он до сих пор помнил, как покраснел мальчик напротив, когда он взял его кисть. Помнил мокрые дорожки на пухлых щеках, обеспокоенную мать и блестящие от обиды и слёз янтарные глаза. Сону дулся точно так же, как и сейчас, и это заставило улыбку появиться на лице юного Пака, стирая любой след хмурости с бледного лица.              — Не плакса я! — возмутился Сону, вскочив на ноги. Во весь рост он оказался ниже Сонхуна, но даже так его решительный взгляд, направленный снизу вверх, почему-то заставил старшего отступить на шаг назад.              — Плакса, да ещё какой! Ты должен уважать старших, Сону-я, ты же ещё ребёнок, — ухмыльнулся Сонхун, складывая руки на груди. Это заставило младшего лишь сильнее надуться, и Пак еле сдержался, чтобы не сжать розовеющую словно персик щёку.              — Ты всего на год старше, — пробурчал он, сверля дыры в самодовольном лице мальчика.              — И уже живу с отцом в саранчхэ. А ты всё ещё с няньками и матерью в анчхэ, так что поклонись и извинись за своё поведение, — посмеялся Сонхун, всё-таки дёрнув младшего за румяную кожу.              Это, похоже, стало последней каплей для юного Кима. Потому что в следующую секунду наследник семейства Пак обнаружил себя поваленным на свежую зелёную траву с навалившимся сверху Сону. Маленькие кулачки мальчика били его по плечам и животу, пока губы дрожали от еле сдерживаемых слёз. Сонхун, слишком ошеломленный и дезориентированный, ответил собственным громким криком.              Именно так их и нашли Госпожа Ким и нянечки: перепачканных в земле и с травой в волосах. Их лица были красными, залитыми горькими слезами, и Сонхун, надрывно умоляющий снять с него разозлённого Сону, даже не заметил, что сам прижимал к себе чужое крохотное тельце, неосознанно пытаясь успокоить младшего крепкими объятиями.       

***

      Сону одиннадцать, и его рука дрожит от нервов каждый раз, когда учитель наблюдает за ним. Пальцы смыкаются на бамбуковом черенке, посылая вибрацию его напряжённой ладони по всей длине инструмента. Он протяжно выдыхает, осторожно выводит иероглиф, который так упорно тренировал после вчерашнего занятия. В этот раз он выглядит более чем сносным, отличным даже, и воодушевлённый молодой господин поворачивается к учителю, чтобы посмотреть, видел ли он.              Но он, как и все в этом доме, слишком очарован отпрыском Паков. Сонхуну двенадцать, его навыки в каллиграфии необычайно высоки для столь юного возраста, и он уже давно освоил все те иероглифы, за которые Сону до сих пор отчитывает учитель. Старший — пример для подражания, тот самый сын, которого ставят в пример собственным детям. Он всегда сдержан в эмоциях, уважителен к старшим и прилежен в учёбе. Настоящий конфуцианский мужчина, наследник, о котором мечтает любой. Сону хочет его придушить.              Потому что всё это — картинка для взрослых, образ, который Сонхун гордо выставляет вперёд, чтобы скрыть за ним свою настоящую натуру. Сону знает не понаслышке, каков Пак на самом деле. Он грубиян, который постоянно пытается указывать Сону, хулиган, который не может перестать дразнить его при любом удобном случае.              Когда они были младше, Сону казалось, что Сонхун его терпеть не может. Как иначе мог маленький мальчик объяснить постоянные придирки, попытки вывести из себя и глупые шутки? Он постоянно плакал, пытаясь понять, за что же старший так невзлюбил его, за что издевается над своим младшим. Но вместе с тем Сонхун ни разу не выставил Сону виновником в неурядицах, так некстати случавшимся во время его забав. Была ли это ваза, разбитая вскинутой в досаде рукой младшего, или клумба, придавленная упавшим от обиженного толчка Сонхуном, он всегда брал вину на себя.              В десять лет Сону, ожидая учителя в учебной комнате, услышал, как сквозь распахнутое окно прислуга обсуждала своих собственных детей. Их повариха сетовала на сына, повадившегося докучать дочери портного. Он дёргал её за волосы, отбирал дрова, которые ей поручали отнести в лавку. «Похоже, он действительно терпеть не может эту девчонку», — подумал Сону, подпирая щёку кулаком. Он тут же вспомнил Сонхуна и тотчас, словно по команде, ощутил во рту горечь, так сродную с чернильной. Вот только прачка рассмеялась, поднимая сырые простыни над бельевой верёвкой.              — Но разве не все они такие, мальчишки? — спросила она весело, заставив Сону нахмуриться. — Как иначе ему обратить на себя её внимание?              — Но Донхва умный мальчик, разве не мог он придумать чего получше? — фыркнула тогда повариха, и Сону, всё ещё сидящий в комнате, но почему-то ощущавший себя частью разговора, активно закивал. Ведь смышлёный мальчишка способен найти способ получше, чем издёвки, правда?              — Когда человек нравится, уже как-то не до разговоров с рассудком, — протянула прачка, шорох поднятой с земли корзины ознаменовал её скорый уход. — К тому же, если все вокруг будут милы, какой ещё может быть способ отличиться?              — Что это такое, Сону-я, ты опять задремал посреди урока? — слышит младший над ухом, вздрагивая. Сонхун смотрит в его листок, тычет пальцем в кляксу, капнувшую с кисти прямо на законченный иероглиф, оставляя жирное чёрное пятно в самом центре. — Для человека, вытянувшего кисть, ты слишком плохо с ней обращаешься.              — Для человека, вытянувшего красную нить, ты слишком сильно рискуешь здоровьем, — бурчит Сону себе под нос, пряча листок за рукавом ханбока. — Учитель, Сонхун-хён опять мне докучает! — дуется младший, глядя на вздохнувшего учёного.              — Я просто хотел дать ему пару советов, — пожимает плечами Сонхун, возвращаясь к своему листку. — В конце концов, юный Господин очень способный, но пишет как курица лапой.              — Полно вам, господа. Давайте сделаем небольшой перерыв. Прогуляйтесь по саду, а как вернётесь, я надеюсь услышать выученные вами поэмы, — говорит учитель, поднимаясь с места. Он смахивает пыль с ханбока и поднимает с пола свой кат. — Я надеюсь, что не услышу от служанок, что вы опять подрались, господа.              Сону кланяется мужчине и, бросив последний взгляд на Сонхуна, торопится поскорее выйти на свежий воздух. Уже весна, и птицы, гуляющие по высоким стенам забора, чирикают от рассвета и до заката, разбавляя тишину поместья. Младший торопливо идёт по каменной тропинке, огибает дом, бормоча себе под нос заученный текст, подготовленный для урока. Возможно, он не так хорош в письме, как старший, но он гордится тем, с какой легкостью ему удаётся зазубривать писания.              Сонхуна, по правде, и быть здесь не должно было. Они с Господином Паком приехали вчера ночью. Дорога из Хахве до Букчона была долгой, по меньшей мере несколько дней и ночей. Прислуга подготовила им комнаты, и они, утомлённые с пути, тотчас отошли ко сну. Сону, потревоженный ржанием коней и грохотом открывающихся ворот, ворочался в постели, прислушиваясь к суете. Служанки носились из комнаты в комнату, скрипели половицы, и загорались свечи.              Когда всё наконец стихло, он закутался в одеяло, закрывая глаза. Пара ног, лёгких и осторожных, прошла к его покоям, оставив за собой едва слышные, мягкие шаги. Человек постоял за дверью всего ничего, едва слышно задрожала ханчжи, словно кто-то коснулся тонкой бумаги пальцами. После этого скрипнули половицы, и с быстрым, почти неуклюжим топотом некто скрылся в ночной тишине.              Сону полагает, что это была служанка. Возможно, она хотела справиться о нём, узнать, не потревожил ли его шум. Но видимо, не желая рисковать пробуждением, поспешно удалилась, заслышав кого-то ещё. Но он не уверен наверняка. Ему верится, что шаги столь лёгкие могли принадлежать лишь женщине или ребёнку, но он, засыпая, ещё не знал, что в доме есть дети помимо него.              Поутру старшие господа, облачённые в свои лучшие таллён, двинулись по делам. Сону наблюдал за ними сквозь открытое окно, сложив руки на раму и положив голову сверху. Яркий солнечный свет струился по вышитым на хюнбэ его отца журавлям, заставляя их перья переливаться перламутром. Господин Пак же, как всегда серьёзный и непоколебимый, казался мальчику настолько же пугающим, насколько свирепым выглядел тигр на искусной вышивке его одеяния. Он ещё не понимал разницы, но что-то подсказывало ему, что хищный зверь, не важно насколько парадный, не сулит ничего хорошего.              — Что ты подготовил, Сону-я? — спрашивает Сонхун, подходя к младшему со спины. Его руки сложены на пояснице, хитрая ухмылка на губах, пока он, словно тень, следует за надувшимся младшим.              — Отрывок из великого учения, разумеется, — фыркает Сону, ускоряя шаг. Деревья вокруг них сгущаются, сливовый сад скрывает двух подростков в тени своих тяжёлых, но пока покрытых лишь почками крон. — Разве это не очевидно?              — Но учитель позволил нам взять абсолютно любой текст, — тянет Сонхун, пиная мелкий камешек. — Я думал, ты проявишь оригинальность, — нарочито тяжело вздыхает старший, останавливаясь. Сону не обращает внимания, продолжая идти вперёд. — Похоже, я тебя переоценил.              Сону замирает на месте. Мало того что он здесь в гостях, Сонхун снова смеет издеваться над ним? Сколько может он насмехаться? Так радостно ему лицезреть горечь и унижение на чужом лице, что он не может сдержать своих гнусных порывов даже на несколько дней? Немыслимо.              — Пак Сонхун! Твоё поведение недостойно благородного сына! — почти кричит Сону, оборачиваясь к старшему. Его ладони сжаты в кулаки по бокам вытянутого струной тела, и он, хмуря брови, неотрывно смотрит на Сонхуна. — Так хвалишься своей образованностью, так умело притворяешься настоящим конфуцианцем, но я знаю, каков ты на самом деле!              — И каков же я, Сону-я? — хмурится Сонхун, складывая руки на груди. Лучи солнца пробиваются сквозь ветви, подсвечивая блестящие янтарные глаза младшего.              — Ты ничуть не лучше сына поварихи, Пак Сонхун! — заявляет Сону, гордо вскинув подбородок. — И если ты не знаешь пути лучше, чтобы обратить на себя внимание, чем опуститься до ребяческих издёвок, то я боле не доставлю тебе подобного удовольствия! — заканчивает он решительно.              Сону поправляет ханбок резким движением и, больше не глядя на старшего, проходит мимо, обратно в дом.              — Если действия твои — жажда внимания, стань милее всех, кого встретишь. Но если это — проявление грубости твоей души, прекрати докучать мне, — добавляет он напоследок, убегая обратно, к стоящему у края поместья учителю.       Сонхун остаётся наблюдать за удаляющейся спиной младшего. Сливовые деревья тихо покачиваются, их ветки, покрытые ещё спящими почками, едва слышно свистят на ветру. Учитель машет ему рукой, слегка хмурясь. Пак кланяется, складывая руки за спиной. В конце концов, прилежный ученик не должен заставлять учителя ждать.              — Петляющий по холмам родничок, не гордись, что удал твой поток, лишь достигнешь ты моря широкого, возвращаться тебе будет дорого. Луна яркая горы заполнит пустые, так останься и ты, будет время уйти, — бормочет Сонхун, прежде чем двинуться за младшим.       

***

      Сону шестнадцать, когда Паки приезжают в очередной раз. За последние годы они стали посещать их имение всё чаще, чем несказанно радуют Господина и Госпожу Ким. Сону может понять, главы семейств, как и их супруги, имеют достаточно тёплые отношения. Они были знакомы ещё задолго до рождения обоих сыновей, посещали предназначенные лишь для близких праздники и всегда останавливались друг у друга, когда приезжали с визитом. Он также слышал, что всё дело в выдающихся успехах Сонхуна в учёбе.              И по правде, он нисколько не удивлён. Старший всегда показывает впечатляющие результаты. От филигранной каллиграфии до безукоризненных деклараций текстов, он нередко становится примером, который родители ставят перед самим Сону. Что уж говорить о его абсолютно конфуцианском умении держать лицо? Порой младшему кажется, что у Сонхуна нет других эмоций, лишь это спокойное, отрешённое выражение безмятежности и благоразумия.              Он много времени потратил, изучая это лицо. Широкие тёмные брови, рассыпанные, словно звёзды по небу, родинки, украшающие бледную кожу. Сону разглядывал его профиль во время совместных уроков: точёную ровную челюсть, ещё не сошедшую с щёк и скул юношескую припухлость.              Порой, когда они были одни, лишь две тени под гнущимися от тяжести распустившихся розовыми цветами слив, ему удавалось уловить улыбку старшего. Она расцветала на губах медленно, озаряя лицо юноши светом сродни солнечному, растапливая льды вечно спокойного сердца. В такие моменты, лицезрея полумесяцы глаз и слыша звонкий, как ручей смех, Сону понимал, что перед ним человек. И что-то тёплое в нём вторило чужой радости, заставляя собственные щёки покрываться румянцем и растягиваться в улыбке.              В детстве радость Сонхуна всегда возмущала Сону, заставляя стыд слезами подступать к глазам, заполняя грудь бурлящей, горячей обидой. Потому что старший всегда смеялся над ним, трясся от хохота, задирая слишком чувствительного младшего. Но с годами что-то переменилось. То ли учения дали свои плоды и Сону, как и полагается благородному сыну, наконец начал постигать основы терпения, сдержанности и внимания, то ли сам Сонхун стал мягче в своих проявлениях. Но за всеми его придирками и попытками вывести на неподобающие молодому господину эмоции, Сону стал замечать что-то тёплое, почти нежное.              Забота Сонхуна проявляется в мелочах настолько скромных, они теряются за его скверным, ребяческим поведением, к которому он склоняется, стоит им остаться одним. Он всегда подвигает тарелки с угощениями ближе к Сону, убирает его рукав со столешницы, пока юноша увлечённо тренирует очередной иероглиф. Подарки, которые он дарит на дни рождения, всегда заставляют младшего зардеться, задумываясь о том, насколько же хороша память Сонхуна, раз он запомнил такую мелочь. И чем старше становится Сону, тем внимательнее он наблюдает, тем легче ему становится замечать скрытую под издёвками ласку.              Он не даёт себе задумываться о смыслах, не даёт закрыть глаза и погрузиться головой в такое трепетное внимание. Ведь если он начнёт разбираться в мотивах чужих действий, если позволит себе принять, поверить в то, что он давно понял, не станет ли оно реальным? Он страшится этого, боится до дрожи в коленях, что однажды Сонхун, и без того всегда обгонявший его, сделает очередной шаг. В конце концов, старший на то и старший. Его путь начался ещё задолго до того, как Сону родился на свет. Поэтому он всегда впереди, всегда приходит раньше, быстрее. Значит ли это, что и в этот раз он оказался в точке назначения первым? Ждёт ли он, пока младший соберётся с силами, со смелостью, сделает рывок, чтобы догнать?              Сону старается не думать об этом. Потому что чужая забота, бережность и ласка — не то, что должен проявлять один юный господин к другому. Это неправильно, недостойно благородных сынов. Подобное может с лёгкостью опорочить имена их семей, выставить их на суд всей деревни. Но чем творить столь непристалые людям их статуса вещи, более постыдно тянуться навстречу этим действиям, жаждать чужой снисходительности и трепетного внимания. С каких пор Сону стал тем, кто желает быть замеченным? Кто купается в лучах чужих эмоций, тех, что Сонхун показывает лишь ему?              Ему всегда казалось глупым, почти постыдным то, насколько сильно старший упивается его реакцией, как жадно впитывает вид его залитого слезами лица, как внимательно смотрит, стоит раздосадованному Сону вновь взорваться, проявить эмоции и чувства, не подобающие идущему по пути конфуцианства юноше. Но сейчас, чувствуя жар на щеках и трепет в груди от вида улыбки и звона чужого смеха, понимая, что никому боле не дозволено видеть всегда стойкого, молчаливого и собранного Сонхуна таким, он не может сдержаться от желания продолжать делать что-то, что угодно, что могло бы вернуть на бледное лицо цветущую улыбку, заполнить воздух вокруг них звуком искренней радости.              — Слышал, Господин Пак подумывает о том, чтобы перевести всё семейство в Букчон, — говорит Сону, не отрывая глаз от книги в своих руках. Сливовые цветы ковром опадают на землю, каждое дуновение ветра заставляет ветки дрожать, осыпаясь розоватыми бутонами на скошенную траву сада.              — Для сына аристократа ты слишком любишь собирать сплетни, Сону-я, — тянет Сонхун, поднимая голову. Он закрывает свой учебник, откладывает его в сторону, к крепким корням.              — Так сложно хотя бы раз ответить и не поясничать? — вздыхает Сону, переворачивая страницу. Сонхун посмеивается, прежде чем улечься на землю.              — Ничего не могу с собой поделать. Ты прелестен в своей обиженности, — нараспев отвечает старший, неотрывно глядя на закрывающие их своей тенью сливовые деревья. — Но ты прав, мы переезжаем в Букчон.              — Вот как. Что ж, полагаю, это было ожидаемо. С твоими выдающимися успехами лишь вопросом времени было, когда вы переберётесь поближе к столице, — бормочет Сону, смахивая опавшие на его колени розовые лепестки. Он перестал понимать прочитанное в тот самый момент, когда его имя слетело с губ старшего.              — Разве ты не рад, Сону-я? Мы сможем видеться каждый день, — нарочито блаженно вздыхает Сонхун, поудобнее устраиваясь на траве.              — Тут в пору расстроиться, нежели обрадоваться, хён, — вздыхает младший, закрывая книгу. Он кладет её на землю подле себя, складывает руки на коленях, глядя на прикрывшего глаза Сонхуна. — Не боишься испортить одежду?              Старший смеётся, мотая головой. Его губы растягиваются в слабой, едва заметной улыбке, и он глубоко вдыхает весенний воздух. Запах цветов, травы и дерева оседает в груди, щекочет нос лёгкой сладостью. Сонхуну семнадцать, и насколько бы прилежным конфуцианцем он ни был, он всё ещё не поборол идею того, что всё вокруг — для него и про него. Он уверен, его ждёт долгая, полная счастья и успеха жизнь. Иначе и быть не может. У детей влиятельных людей по-другому и не сложится. Не зря же он вытянул красную нить? Не зря же жизнь свела его с бамбуковой кистью.              — И вернулась весна, к старой сливы стволу, и распустится цвет, на тех ветках в саду, — вдруг бормочет Сонхун, открывая глаза. — Но весенньи снега валят шквалами, расцветут иль останутся палками? — заканчивает он, глядя на младшего.              Сону смотрит в ответ, и что-то внутри него замирает. Новые лепестки опадают с очередным особенно сильным потоком ветра, и они оба поднимают глаза к дрожащей кроне. Розовые бутоны и листья кружатся в воздухе, градом летят вниз, покрывая землю, головы и плечи юношей. Они оседают в волосах, Сонхун мотает головой, стряхивая цветы и морща нос. Младший тянет руку к лежащему на земле старшему, чтобы убрать застрявший лепесток. Он крутит его между пальцами, прежде чем положить на ладонь и сдуть. Сонхун не может отвести взгляд.              — Лучше встань, хён, — говорит Сону совсем тихо, смахивая лепестки с коленей, — если испортишь одежду травой, дядя будет недоволен.              Сонхун кивает и с очередной раздражающей до румянца ухмылкой поднимается с земли. Он продолжает сидеть на траве возле Сону, осматривает одежду, чтобы убедиться, что ещё не успел посадить пятен. Младший поудобнее усаживается под деревом, опирается спиной о крепкий ствол сливы, снова открывая книгу. Он закрывает лицо переплётом, пытается сконцентрироваться на написанных словах, запомнить хоть что-то.              Сонхун рядом снова меняет положение, шелестит одеждой, двигаясь. Сону чувствует тяжесть на своих коленях и вздрагивает, убирая книгу в сторону. Старший вновь лежит на траве, но его голова теперь покоится на бёдрах младшего. Его глаза прикрыты, осторожная улыбка на губах. Его собственный учебник давно лежит позабытый, пальцы одной руки цепляются за штанину младшего, не сильно сжимая.              — Разве ты не должен готовиться к эссе, хён? — бормочет Сону с тяжёлым вздохом, но не скидывает Сонхуна, позволяя остаться. Они в глуби сада, ни одно окно не выходит в эту часть двора. Их отцы снова уехали в столицу, а матери вместе с няньками наверняка заняты новорождённой сестрой Сонхуна. Сону хочется верить, что здесь они могут позволить себе крошечные вольности.              — Учёба это твоё призвание, Сону-я, — посмеивается Сонхун. — Красной нити долгая жизнь, бамбуковой кисти успешная жизнь.              Сону вздыхает, прежде чем стукнуть старшего книгой по макушке. Сонхун нарочито громко вскрикивает, бросая почти обиженный взгляд на смеющегося младшего. Его янтарные глаза превращаются в полумесяцы, румянец на щеках розовее сливовых лепестков, и улыбка слаще их аромата. В такие моменты старший забывает обо всех вещах, которые ждут от них обоих. Под тенью деревьев они просто Сону и Сонхун. И этого достаточно.       

***

      Сону восемнадцать, когда Сонхун проходит через церемонию совершеннолетия. За стенами поместья уже темно, зимняя ночь давно накрыла Букчон. Господин Пак и его семья переехали в это поместье две весны назад, но причиной, как оказалось, стали не столько успехи Сонхуна, сколько продвижение его отца по службе. Они с Господином Кимом всё чаще стали ездить в столицу, и каждый раз, наблюдая за тем, как облачённые в таллён мужчины с журавлями и тигром на своих хюнбэ садятся в повозку, что-то тяжёлое скручивается в груди Сону.              Церемония началась рано утром. Они все стояли во внутреннем дворе, члены семьи и учитель впереди, пока Кимы с остальными стояли чуть поодаль. Сонхун вышел во двор гордо, его длинные тёмные волосы были распущены, и Сону с жадностью впитывал этот образ, стараясь запечатлеть его в своей памяти. Больше никаких собранных детскими лентами причёсок, к которым они так привыкли за годы знакомства. Младший с благоговением наблюдал за тем, как происходило омовение, как длинные локоны Сонхуна собрали в сантгу и возложили на его голову первый взрослый головной убор.              Старший поклонился родителям и учителю, после сделав тоже самое для всех присутствующих старших. В момент, когда он повернулся к Кимам и склонился перед отцом Сону, младший поймал его спокойный, полный блестящего на дне счастья взгляд и улыбнулся, сжимая полы ханбока в руках.              Теперь они все сидят на праздничном пиру. На столе рисовые лепёшки и зимние блюда, в стоящих перед взрослыми чашах из белого фарфора разлито рисовое вино. Господин Ким наливает немного в пустой сосуд и, взявшись за небольшую ёмкость двумя руками, подаёт её юноше. Сонхун со скромной улыбкой и поклоном принимает чашу, отпивая. Его щёки, и без того розовеющие в прогретой печами комнате, алеют чуть сильнее, румянец яркий, словно кровь на зимнем снегу, распускается на бледной коже, пуская жар по шее наблюдающего Сону.              — Сону, отпей с нами, — говорит Господин Пак, подавая младшему наполненную чашу. Юноша принимает её двумя руками и после учтивого поклона ждёт, пока старшие ещё раз отопьют из собственных чарок.              — Спасибо, дядя, — благодарит он тихо, делая глоток. Тёплая жидкость будто немного обжигает горло, и он слегка морщится, заставляя Сонхуна ухмыльнуться.              — Когда же мы сможем посидеть на твоём квалле, Сону? — продолжает Господин Пак с улыбкой. — Не терпится увидеть, как ты станешь мужчиной.              — Мы планируем провести церемонию по лету, — отвечает Господин Ким, сжимая плечо сына. — Сону исполнится девятнадцать, и он сможет ещё усерднее взяться за подготовку к кваго.              Младший кивает головой, опуская взгляд к своей миске лапши. Сонхун отпивает ещё глоток вина, прежде чем подложить кусок мяса в тарелку Сону. Он делает так уже много лет, каждый раз, когда речь заходит об учёбе. На вопросы и удивлённые взгляды, он всегда пожимает плечами, оправдываясь тем, что младшему нужно больше есть, чтобы были силы на учёбу. И кто, если не его хён, позаботится о нём лучше всех? Это стало своего рода традицией, вслед за Сонхуном все окружающие их взрослые подкладывали что-то в тарелку Сону, словно делали вклад в светлое будущее подрастающего чиновника.              — По лету? Думаете, есть время так долго ждать? — заявляет один из аристократов, его щёки горят от выпитого вина. Он осушает ещё одну чашу, прежде чем покачать головой. Его сын, сидящий подле отца, со вздохом опускает голову. — К тому времени мы уже во всю будем воевать с японцами, помяните моё слово!              — Вздор, — отрезает Господин Пак, с грохотом ставя свою собственную чарку на стол. Белый фарфор опасно звенит, заставляя вздрогнуть всех, сидящих достаточно близко. — Япония нам не угроза.              — Вы недооцениваете их нового предводителя, — качает головой всё тот же янбан, откладывая палочки. — Я много про него слышал, и, скажу я вам, ничего хорошего его идеи нам не сулят.              Сону тихо поднимается из-за стола. Он кланяется старшим и, бросив короткий взгляд на Сонхуна, спешит выйти из комнаты. Старые доски скрипят под ногами, зимний ветер гудит за стенами. Младший идёт по неосвещённым коридорам, торопясь наружу, на воздух. Ему душно и жарко, и он не уверен, виноваты ли печи, чаша вина или жаркие речи пьяного аристократа.              Он выходит на улицу в чём был, холодный ветер пробирается под ханбок, треплет ленты в волосах. Сону ёжится, обнимая себя за плечи, но не торопится обратно, лишь вдыхает морозный воздух, глядя на покрытые первым снегом сливы в дали. Сад Паков ещё не успел разрастись, их деревья едва ли выше метра, переживают свои первые холода. В имении Кимов же, так кстати находящемся через пару заборов, голые ветви тянутся в тёмное небо, словно когтистые лапы, укрытые тонким, словно рисовая бумага, полотном блестящего белого снега.              — Ты простудишься, — бормочет Сонхун тихо, повязывая шарф вокруг чужой шеи. Его большие тёплые ладони ложатся на дрожащие плечи младшего, и Сону разворачивается к нему лицом, утыкаясь носом в чужую грудь. — Всё хорошо, Сону-я, сам знаешь, что Хван просто болтливый пьяница, — говорит он тихо, пытаясь успокоить. Он прижимает юношу ближе к себе, пытается согреть озябшее тело собственным жаром.              — А если и правда? Если начнётся война? — шепчет Сону, не отрывая лица от чужих одежд. Он давно уже слышит разговоры. О талантливом военном, взявшимся за восстановление Японии. О том, как ослабла их собсвтенная армия за годы мира.              — Не начнётся, Сону-я, даже думать о подобном не смей, — возражает Сонхун, ладонями обхватывая лицо младшего и поднимая его к себе, заставляя смотреть на него. — Японцы разрознены, в их стране давно разлад. Они нам не угроза, особенно с поддержкой Династии Мин, — говорит старший с жаром, поглаживая чужие горящие скулы большими пальцами.              — Откуда тебе знать, хён? — бормочет Сону, снежинки тают на его ресницах, смешиваясь с непролитыми слезами.              — Потому что отец так сказал, и я ему верю. А ты поверь мне, хорошо? — отвечает Сонхун, не отрывая ладоней от лица младшего. Он смотрит на блестящие от страха янтарные глаза, на дрожащие в накатывающем плаче розовые губы и не может сдержать улыбки. — Почти мужчина, а всё такой же плакса, Сону-я.              Сону не отвечает. Он шмыгает носом, его руки, безвольно висевшие по краям ханбока, тянутся к предплечьям старшего. Он цепляется за них пальцами, выдыхает облачко пара, прежде чем привстать на носках. В другом конце дома продолжает гореть свет, рисовое вино льётся по чашам, звенят палочки, ударяясь о края тарелок, пахнет деревом, специями и алкоголем. Здесь, у дальнего угла поместья, перед ещё не выросшим садом, тёплые руки наконец ставшего взрослым Сонхуна обнимают Сону покрепче, прижимая к себе, пока их губы дрожат, соединившись в тягучем целомудренном касании. Поцелуй младшего заставляет Сонхуна сжимать руки сильнее, вжимая озябшего юношу в собственное мёрзнущее тело. И даже если войне суждено начаться, он надеется, что луна сбережёт это залитое горячими слезами лицо и светлую словно солнце душу.       

***

      Сону всё ещё было восемнадцать, когда война, которой он так боялся, всё-таки началась. Не прошло и недели с церемонии Сонхуна, как их отцы снова уехали в столицу. Они вернулись позднее обычного, ночной холод кусал щёки прилёгшего на окошко Сону, всматривающегося в ясное, усеянное звёздами небо. Он сравнивал блестящие огни с родинками на бледном лице, чувствуя, как жар поднимался по шее к ушам. В его воспоминаниях лишь таящий под губами мороз и расцветающий словно сливовые цветы румянец в тех местах, где он целовал старшего продроглой декабрьской ночью.              Повозка вернулась поздно, луна давно висела меж редких облаков, её сверкающий лик озарял покрытые белым полотном дороги. Вопреки ожиданиям Сону, Господин Пак не спешил домой. Он следовал за отцом младшего, его лицо, всегда спокойное и безмятежное, выражало напряжённость ему не свойственную. И без того тонкие губы были сжаты в плотную линию, брови, такие же густые, как у сына, были нахмурены. Могучий тигр на его хюнбэ казался почти зловещим, но блёклым в свете ночных ламп.              У Сону было нехорошее предчувствие. Немногим ранее он, всё ещё встревоженный слухами о возможной войне, снова спрашивал Сонхуна о словах Господина Пака. Старший тогда, улыбаясь мягко, бережно потрепал его по волосам, наматывая кончик ленты на палец.              — Тебе не о чем переживать, Сону-я, — сказал он, оставив короткий поцелуй на чужой макушке. — Тот японец уже давно обращался с требованием позволить ему пройти сквозь наши земли, но получил отказ. Знаешь почему?              Сону покачал головой, не отрывая глаз от спокойного лица напротив.              — Потому что угрозы нет, Сону-я.              Наивно было верить словам мальчишки, который лишь недавно стал мужчиной. Пускай он сам свято верил в свою правоту, пускай источником его уверенности были слова взрослого военного чиновника, его собственного отца.              Японцы начали своё вторжение с Пусана. Они продвигались решительно, подготовленная, хорошо вооруженная армия без проблем продвигалась по территории расслабившейся, отошедшей от войн и конфликтов страны. Сону слышал, о чём шепталась прислуга. Оборонительные крепости давно пустовали, армия сокращена, а про недофинансированный флот и говорить не стоило. Как можно было с подобными ресурсами надеяться, что враг пройдёт мимо? Народ, уже много лет полагающийся на политические уловки и дипломатию, стал лёгкой мишенью для движимых грубой силой вторженцев.              Это случилось весной, чуть более чем за месяц до дня рождения младшего. Он помнит всё так, словно это случилось вчера. Перепуганные лица родителей, когда вести дошли до Букчона. Сону тут же рванул к Пакам, всё то же нехорошее предчувствие словно кошки скребло на душе. Поместье встретило его почти гробовой тишиной, не было суеты и тревоги, поселившейся в имении Кимов. Лишь глубокие складки залегли меж бровей старшего Пака и его сына, слабая дрожь коснулась рук Госпожи, державших керамическую чашку с чаем.              Сонхун провёл его в так и не подросший сливовый сад, где деревья больше напоминали цветущие кусты. Он собирал лепестки прямо с ветвей, лишь кивая на нервные причитания младшего, словно снова пытался вывести его из себя. Но не подколками и издёвками, а своим равнодушием, этой холодной маской благородного сына, которую он всегда надевал перед другими.              — Да обрати же ты на меня внимание, хён! — крикнул Сону, дергая его за рукав ханбока. — Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? Война началась, японцы идут на Ханян! — продолжил он, сжимая плечи старшего и встряхивая его хорошенько.              — Я знаю, — улыбнулся Сонхун, закрепляя цветок в чужих волосах, — но всё будет хорошо, Сону-я.              — Как можешь ты говорить такое, когда Пусан уже пал? — возмутился Сону. Он ударил старшего в грудь кулаком. Один раз, другой, уже не понимая, пытается он привести его в чувство или выместить весь свой страх на покорном юноше. — Мы можем умереть, хён, — прошептал он обессилено, прижимаясь лицом к чужому вороту.              — Но мы не умрём, любимый, — покачал головой Сонхун, заставляя младшего вздрогнуть от резкого, нового обращения. — Ведь никто из нас не вытянул стрелу.              — Обещай, что не пойдёшь воевать, — пробормотал Сону, крепче сжимая чужой ханбок в дрожащих руках. — Поклянись, что не уйдёшь.              — Клянусь тебе, Сону-я, что проживу долгую жизнь, — ответил Сонхун, прижимая младшего к своей груди.              Как и в первый раз, не стоило верить юноше, совсем недавно ставшему мужчиной. Сону давно должен был понять, что Пак Сонхун — негодяй. Лгун и обманщик, готовый сказать что угодно, лишь бы довести Сону до слёз. Ханян был захвачен немногим раньше дня рождения Сону. Их семья тогда была на пути в Пхёнъян, но и он не стал крепостью, которую они так искали. Японцы до сих пор там, копят припасы еды и орудий, чтобы продолжить путь. Многие молодые люди, которых знал Сону, отправились в ряды армии справедливости. Даже его учитель сейчас был где-то там, готовый с оружием наперевес броситься осаждать оккупированный Пхёнъян.              Сонхун, этот гнусный обманщик Пак Сонхун, ушёл с остальными. Это произошло холодной зимней ночью. Их семьи уже как месяц поселились в лесной лачуге неподалёку от захваченного города. Родители юнош и сестра Сонхуна, они все ютились в небольшом домике всего на две комнаты. Гораздо меньше роскошных поместий, в которых они жили в Букчоне и Хахве, да даже в Пхёнъяне, в котором они провели не больше пары недель.              Сону проснулся посреди ночи от пробирающего до самых костей озноба. И это было так странно, потому что за время скитаний он привык не страшиться морозов в объятиях старшего. Каждый день, стоило солнцу сесть и сумраку опуститься на чащу, Сонхун, накрытый тонким одеялом, прижимал младшего к собственной груди и закрывал глаза, оповещая отход ко сну для всего дома. Родители наверняка давно всё поняли, но то ли война заботила их больше потенциального бесчестия собственных отпрысков, то ли не было сил выяснять наверняка, но они смотрели на это сквозь пальцы. Отворачивались, когда Сонхун смахивал выбившиеся пряди со лба Сону, уходили в другую комнату, когда старший крепко обнимал обеспокоенного кошмарами младшего.              В ту ночь тепла не было. Тонкое одеяло едва ли спасало от зимнего холода, и Сону, до сих пор чересчур чувствительный к морозам, проснулся от дрожи во всем озябшем теле. Он оглянулся по сторонам, потеряно шаря рукой по пустой, но ещё тёплой циновке. За окном луна освещала поляну перед домом, и он, едва способный открыть глаза, смутно видел стоящие чуть поодаль фигуры. Сону, завёрнутый в одеяло, неуверенно вышел на крыльцо, или скорее его шаткое подобие, и, потирая глаза, сконфуженно смотрел на говорящих о чём-то Паков.              — Хён? — позвал он тихо, вжимая голову в плечи. — Что-то случилось?              Сонхун вздрогнул, прежде чем обернуться с уже привычной мягкой улыбкой. Он подошёл к младшему и, прижав ладони к красным от холода ушам Сону, осторожно растёр, заставив его одновременно поморщиться и приластиться к касанию.              — Всё хорошо, мы просто не хотели никого будить. Возвращайся в дом, Сону-я, — ответил Сонхун тихо, его руки спустились к щекам юноши, заставляя мурашки бежать по коже. Холодный.              — Без тебя не могу, — пробормотал Сону, цепляясь за чужой рукав. — Я подожду, пока вы закончите.              Сонхун смотрел на него с каким-то почти обречённым теплом, тяжёлый вздох сорвался с потрескавшихся губ. Сону всегда был упрямым, но тогда, когда это нехорошее, тяжёлое предчувствие всё никак не отступало, он не мог заставить себя оставить старшего одного. Ему всё время казалось, что он ускользнёт, растворится как дым из орудий, стоит Сону отпустить, перестать цепляться во сне и наяву.              — Ты весь продрог, Сону-я, иди в дом. Я скоро приду, обещаю, — попросил Сонхун, поднимая чужое лицо к себе. — Не веришь мне?              Сону замотал головой, заставляя старшего рассмеяться. Не удивительно.              — Поклянись, что не пойдёшь воевать, — потребовал Сону. Его губы дрожали от холода, и он был бы и рад зайти обратно в пускай и не очень, но более тёплую лачугу, но у него на душе скребли кошки и выли похлеще январского ветра.              — Я же уже говорил, Сону-я, тебе нечего бояться. Я вытянул красную нить, забыл? Ты ещё устанешь от меня во время своего квалле и будешь пытаться прогнать перед кваго, — ухмыльнулся старший, наклоняясь ближе, чтобы оставить короткий, холодный поцелуй на чужом лбу. — Возвращайся ко сну. Я скоро вернусь.              Скоро растянулось уже на неделю. Сону стоило догадаться, что верить Пак Сонхуну — это пропащая, глупая затея. Но каждый раз задумываясь об этом, он понимает, что старший его не обманул. Ведь он никогда не обещал, что не уйдёт, лишь говорил о долгой жизни, напророченной ему красной нитью. Какая глупость. Верить в примету с детского праздника. Будь всё это правдой, отец Сону был бы где-то там, на фронте, потому что в младенчестве неосторожно вытянул стрелу. Сам Сону бы сейчас не сидел у продувающего окна, вглядываясь в снежные холмы, а заучивал бы очередные тексты, готовясь сдать кваго. Он бы давно прошёл квалле и стал мужчиной, если бы тольчаби что-то значило. И Сонхун был бы рядом с ним.              Вместо этого, он не может спать уже седьмую ночь, без конца вслушиваясь в скрип снега и скрежет ветвей. В ту ночь он так и уснул один, прижимая к груди край тонкого одеяла. На утро ни одного из мужчин семейства Пак в доме не было. Госпожа Пак приняла вести с почти пугающим спокойствием. Возможно, она была мудрее Сону и не питала надежд на то, что её супруг и сын, военный и его отпрыск, решат переждать войну в относительной безопасности покосившейся лачуги.              Сегодняшняя ночь оказалась беспокойнее всех предыдущих. Сону не может перестать ворочаться, то и дело открывая глаза и разглядывая тёмный деревянный потолок. Стены лачуги скрипят под натиском беспощадной метели, ветер воет, словно раненый зверь. Его мать, свернувшаяся рядом, уже давно спит, Госпожа Пак прижимает к груди дочку, пока отец младшего давно видит десятый сон. Сону вглядывается в сгущающуюся по углам тьму до тех пор, пока она не начинает давить ему на грудь, заставляя жжение подступить в болящим глазам.              Он не замечает, как и когда усталость настигает его, утягивая полный тревоги, мечущийся разум в когтистые, беспощадные лапы кошмаров. Громкий, почти оглушительный в своей силе грохот заставляет его подскочить, и он, абсолютно не думая и не пытаясь одеться, выбегает на улицу, застревая ногами в высоких сугробах. Сону видит огонь, горящий там, где должен находиться Пхёнъян. Недостаточно сильный, чтобы заставить его сердце остановиться от ужаса, но яркий настолько, чтобы заставить его предпринять ещё одну попытку двинуться вперёд, выбраться из поглощающих массивов белого снега.              Его отец и мать, потревоженные грохотом старой хлипкой двери, бросаются следом. Они держат его за плечи, не давая вырваться, сбежать вниз по холмам в сторону гремящего орудиями города. Метель звенит и дрожит в голых кронах, бросает снег в лицо и толкает в плечи, то ли подгоняя вперёд, то ли загоняя обратно, в притихшую хижину. Сону цепляется за предплечья матери, крича, умоляя отпустить его туда, к громыхающим взрывам и струящемуся дыму. К Сонхуну.              Отец едва оттаскивает его в дом. Глубокая тропа пролегает от поляны до дрожащей под натиском бури двери, и Сону, так и не прошедший церемонию совершеннолетия, но уже давно ставший мужчиной в глазах своих старших, словно дитя рыдает на груди своей матери, так ласково и трепетно прижимающей содрогающегося сына к себе.              — Тише, милый мой, тише, — бормочет она, покрывая его голову короткими поцелуями. — С ними всё будет хорошо.              Сону не понимает, как могут они все так слепо верить в это. Конфуцианец не лжёт, благородный муж никогда не обманет и не нарушит обещание, данное тем, кого любит. Но это война, и, как бы свято Сонхун и его отец ни были уверены в том, что вернутся, с каким жаром бы ни обещали воссоединиться с родными, этого было мало. Что есть слово человека против беспощадных лап смерти? Одинокий крик на январском ветру.              Сону так и не может уснуть. Стоит солнцу подняться над холмом, он выползает из постели и, прижав колени в груди, усаживается на уже привычное ему место у побитого окна. Сквозняк забирается под полы одежды и накинутое на плечи тонкое одеяло, рёв метели заглушает грохот битвы, кружащий в резких порывах ветра снег перекрывает обзор. Сону вглядывается в молочную пелену до жжения в глазах, пытаясь разглядеть хоть что-то, успокоить мысли. Но всё, что он видит — вьющийся высоко в небе дым, но даже вспоминая горящие огни Пхёнъяна, пылающие в ночи, он не уверен, что ему не мерещится.              — Отломлю я кусок от зимней ночи, и свернув пополам в одеяле запрячу, — бормочет Сону, касаясь холодного стекла кончиками пальцев, — и когда мой любимый вернётся, я и ночи кусок возвращу.              — Что это? — спрашивает Госпожа Пак тихо, подавая юноше чашку с горячим чаем. Он принимает её двумя руками, чуть поклонившись, и она мягко улыбается, сжимая его плечо тонкой рукой.              — Это сиджо, которое хён любил рассказывать мне, когда выпадал первый снег, — отвечает младший осторожно, вспоминая привычку Сонхуна цитировать, как ему казалось, подходящую к моменту поэзию. Раньше Сону считал это глупостью, но сейчас с радостью бы послушал хоть десять отрывков, если бы это значило, что старший никуда не уйдёт.              — Похоже на моего сына, — улыбается женщина слабо, опуская глаза в пол.              — Вы так спокойны, тётя, — бормочет Сону, отпивая принесённый напиток. Он уверен, что это снадобье, скорее всего успокоительное или снотворное, но даже он понимает, что ему нужно выдохнуть, нужно позволить себе отключиться, поэтому покорно пьёт, делая маленькие глотки. — Держитесь гораздо лучше меня.              — За долгие годы, что я прожила с Господином Паком, я поняла одну важную вещь, — отвечает Госпожа Пак, присаживаясь подле младшего, — любящий человек никогда не нарушит своего слова, каким бы абсурдным оно ни казалось.              — Вы все говорите мне про то, что я должен верить, — вздыхает Сону, снова глядя в окно. — Но меня всю жизнь учили тому, что конфуцианец, учёный муж, следует за своим разумом. Так как мне отбросить мучающие меня мысли? Как внушить себе, что всё будет хорошо?              — Вера рождается в сердце, милый. И мы все знаем, что в твоём есть всё необходимое для того, чтобы довериться моему сыну, — произносит женщина с немного вымученной улыбкой. — В конце концов, что ещё нам остаётся?              Сону ничего не отвечает. Он допивает свой чай, а может всё же отвар, продолжая вглядываться в затянутое тучами и дымом небо. Наконец он встаёт с места, сильнее кутаясь в одеяло и подаёт Госпоже Пак руку с улыбкой, так похожей на те, что озаряли его лицо ещё в Букчоне.              — Тётя, когда Ваш сын вернётся, разрешите мне хорошенько его побить, — говорит он уверенно, лишь уголки губ подрагивают, вторя непролитым слезам в янтарных глазах. Госпожа Пак улыбается в ответ, кивая.              После выпитого снадобья сон приходит гораздо быстрее. А может, дело в скопившейся за бессонную ночь и беспокойное утро усталости, Сону уже не уверен. Он ожидает увидеть очередной кошмар. Окровавленное тело старшего, распластанное на поле брани, его застывшие глаза, в ужасе распахнутые на посеревшем лице. Но впервые за долгие дни он не видит ничего. Ни уходящей с ветрами высокой фигуры, ни палящих орудий и залитых алым снежных полей. Лишь блаженная тишина и кромешная тьма.              Сону просыпается от грохота всё той же хлипкой входной двери. Но в этот раз её распахивает ни он сам, ни бушующий ветер, а его отец. И без того видавшее виды дерево бьётся о промёрзшие стены, и младший, сон которого и так держался лишь за счёт абсолютной тишины, с которой оставшиеся в доме женщины передвигались по лачуге, тут же вскакивает, испуганно озираясь во все стороны. Господин Ким стоит в дверном проёме, его одежда, щедро засыпанная снегом, криво висит на часто вздымающихся плечах. Он смотрит на сына почти дикими, шальными глазами, ловя морозный январский воздух открытым ртом.              — Освободили… — задыхающимся голосом произносит он, оседая у ближайшей стены. Сону непонимающе хмурится, но его сердце, словно уже всё осознавшее, заходится в бешеном темпе. — Пхёнъян освободили… Династия Мин и… И армия справедливости… — выдавливает из себя мужчина.              Младший смотрит на него во все глаза, хлопает ресницами, пытаясь переварить услышанное. Его тело движется быстрее, чем он успевает понять, что именно произошло, беспокойные ноги снова несут его на улицу, сквозь сугробы и вниз по холмам. Убедиться, что Сонхун выжил, не пострадал, что не полёг во время осады оккупированного города. Его мать вовремя ловит его за плечи, Госпожа Пак прижимает к себе за спину, пока отец перекрывает вход собственным телом. Сону пытается вырваться, но тщетно, две пары рук и непреодолимая преграда в виде решительно настроенного отца не дают ему даже с места двинуться, вынуждая лишь обессиленно трястись.              Он должен радоваться освобождению города, но в его груди так тесно, огромный, всепоглощающий комок ужаса занимает всё место за рёбрами, вынуждая дыхание вырываться короткими всхлипами, заставляя слёзы и панику накатывать тяжёлыми волнами. В нём нет места для патриотической гордости, нет сил, чтобы выдохнуть с верой в светлое будущее и победу. Всё, что он может, — цепляться за руки своей матери и Госпожи Пак, тщетно пытаясь подавить нарастающий страх от одной лишь мысли, что Сонхун участвовал в сражении, что ему, несмотря на дурацкую красную нить, не повезло погибнуть ради благой цели.       

***

      Сону не помнит, как засыпает. Вероятно, часы рыданий делают своё дело, окончательно вымотав и без того истощённое тело. Ему снится Сонхун. Тот день в Букчоне, когда он умолял старшего поклясться, что тот не уйдёт. В его воспоминаниях сливы выше, их цветы розовым покрывалом стелятся по влажной после дождя траве. Сонхун держит его за руку, улыбаясь этой дурацкой ухмылкой, тоску по которой Сону не готов признать даже сейчас. Всё кажется настолько реальным, младший может поклясться, что чувствует тепло чужих ладоней даже сквозь пелену сна. Он открывает глаза неохотно, голова раскалывается, и веки, опухшие и тяжёлые от слёз, отказываются подниматься. Перед ним всё ещё образ старшего, окутанного светом бледного январского солнца, со снежинками в тёмных волосах и розовым румянцем на приподнятых в улыбке щеках.              — Когда же ты вернёшься, хён, — бормочет Сону охрипшим голосом, поджимая губы.              — Я уже вернулся, Сону-я, — тянет Сонхун, прежде чем наклониться и оставить короткий поцелуй на кончике чужого носа. — Ты так много рыдал, что не можешь меня узнать? И как ты планируешь стать мужчиной, если ты до сих пор такая плакса?              Сону резко садится, голова кружится от внезапной смены положения, но это совсем не важно. Потому что вот он Сонхун, сидит на полу возле его циновки и снова имеет наглость издеваться. После недели, которую Сону провёл в страхе за его жизнь. После всех слёз, выплаканных по этому мерзавцу. Он, поджав ноги, устраивается возле уже не такого спящего Сону, его рука перевязана свежим, промокшим под снегом бинтом. Покусанные морозом щёки горят розовым, словно сливовые бутоны, цветом, здоровая рука сжимает ладонь младшего.              Сону не нужно много времени, чтобы среагировать. Он бьёт старшего по лицу наотмашь и, до того как тот успевает очухаться, начинает колотить его по груди кулаками.              — Мерзавец, обманщик, подлец! — кричит Сону, осыпая растерявшегося Сонхуна ударами. — Никогда не прощу! — продолжает Сону, и старший не придумывает ничего лучше, чем прижать его к себе, прямо как в детстве, падая спиной на пол.              Сону всхлипывает в крепкую грудь, продолжая бормотать проклятья, пока Сонхун поглаживает его затылок здоровой рукой, стараясь не морщиться от боли в раненой, на которую сам же уронил младшего. Старший шепчет извинения вперемешку с тёплыми поцелуями в виски, макушку и лоб, его собственные глаза блестят от катящихся по щекам слёз.              — Тише, Сону-я, тише, — бормочет Сонхун, его голос дрожит в непонятной смеси облегчения, тоски и радости, — я же обещал, что вернусь.       

***

      Возвращение в Пхёнъян не происходит в одночасье. Сону двадцать, когда они наконец-то могут выдохнуть, осев в принадлежащем Пакам поместье. Оно меньше их имения в Хахве или нового дома в Букчоне, не похоже и на жилище Кимов. Но сейчас во всём Чосоне нет места безопаснее и теплее для измученных скитаниями семей. Война не закончилась, освобождение города стало лишь началом череды побед, вселившей надежду в ослабленный народ. Начались переговоры, но даже они не могут успокоить чиновников и простой народ. Это становится одной из причин, по которым откладывать квалле Сону больше не представляется возможным.              Они должны были провести его ещё две весны назад, но постоянные попытки сбежать и спастись, нервное ожидание благих вестей в шатком лесном укрытии, не вызывали никакого желания праздновать, тратить время на ритуал, который не имел никакого смысла в условиях военного положения. Двадцать лет — подходящий возраст для церемонии совершеннолетия. Но Сону, натерпевшись подколок и издёвок Сонхуна, не может избавиться от мысли о том, что в этом, как и во всём остальном, он оказался поздним цветком.              Его церемония проходит не так масштабно, как квалле старшего. Что не удивительно, в нынешних обстоятельствах едва ли разгуляешься, да и трудно собрать родню и близких на праздник, когда часть из них либо пала в бою, либо продолжает бороться где-то на передовой. Иногда Сону становится стыдно за то, что он не там. За то, что не сражается за свою страну, не показывает преданность государству. Но конфуцианец, помимо долга родине, обязан своим родителям. И как может он покинуть их, как может заставить волноваться, когда они столь уязвимы?              — О чём задумался, Сону-я? — спрашивает Сонхун, чуть обгоняя младшего на тропинке.              Массивные деревья раскинулись в небольшом саду поместья, своей тенью накрывая прогуливающихся юнош. Сону держит в руке небольшой веер, летний зной не покидает его даже в укрытии под раскидистыми кронами. Его квалле закончилась совсем недавно, их родители и те немногие близкие, которых удалось собрать, остались пировать, разливая рисовое вино и вспоминая все те постыдные моменты из детства младшего, которые начали приходить в затуманенные алкоголем головы.              — Я скучаю по сливам в нашем Букчонском поместье, — вздыхает Сону, поднимая лицо навстречу пробивающемуся сквозь листву солнцу. — Было бы гораздо приятнее любоваться их цветами, чем простой зелёной листвой.              — Потерпи немного, Сону-я, — смеётся Сонхун, ухмыляясь, — вот вернёмся домой, и налюбуешься на годы вперёд.              Сону смотрит на довольного старшего и вновь не может понять, откуда в нём столько оптимизма. Война не закончена, японцы всё ещё рыскают по Чосонской земле. Но Сонхун улыбается, обнажая клыкастую улыбку, его кат отбрасывает лёгкую тень на бледное лицо, крепление позвякивает на лёгком июньском ветру.              — Кто знает, когда мы сможем вернуться, — качает головой Сону.              — Я всегда могу вернуться в армию справедливости и сделать всё возможное, чтобы это случилось как можно скорее, — нараспев тянет Сонхун, и младший бросает на него настолько недовольный, полный осуждения взгляд, что Пак не может удержаться от громкого смеха.              — Не забывай, что я теперь тоже мужчина, — заявляет Сону, вскинув подбородок. — Так что, если ты уйдешь, я пойду следом.              Сонхун смотрит на Сону, внимательно разглядывает его от макушки до пят. Больше нет детских лент, собирающих волосы, последняя юношеская припухлость сошла с щёк. Сону теперь носит кат, как взрослый, достопочтенный мужчина, держит спину ровно и может пить без разрешения старших. И, как верно подмечено, может пойти на войну вслед за своим безрассудным хёном.              — Покажи мне кисть, Сону-я, — вдруг просит Сонхун, останавливаясь. Сону прижимает к груди свой веер, хмуря брови. Он дует губы, недовольно упираясь рукой в бок.              — Это подарок родителей, хён! Если ты её сломаешь, клянусь, я лично брошу тебя во вражеский стан! — возмущается младший, но подаёт Сонхуну небольшую шкатулку.              Там, в обитом бархатом дереве, лежит тонкая бамбуковая кисть. Она совсем новая, её ворс ещё не замаран чернилами, отполированный черенок поблёскивает в лучах пробивающегося сквозь листву солнца. Сонхун берёт её в руки, примеряется к весу, разглядывает со всех сторон. Он снимает с запястья красную нитку и под озадаченный взгляд младшего наматывает её на черенок, возле небольшого металлического колечка, смыкающегося там, где ворс крепится к древесине.              — Бамбуковая кисть выглядит гораздо краше, когда обмотана красной нитью, — говорит Сонхун, передавая вещицу обратно в руки хозяина. — Можно сказать, они созданы друг для друга.              Сону ничего не отвечает. Он убирает кисть в футляр, захлопывает его с бережным щелчком, прежде чем самыми кончиками пальцев пройтись по узору со сливовыми цветами и заснеженными горами. Он убирает шкатулку в висящий на поясе мешочек, туда же прячется тонкий веер. Сонхун наблюдает за ним немного озадаченно, ожидая, что младший, которому всегда есть, что сказать, ответит хоть что-то. Но Сону лишь снимает свой кат и, осторожно приподнявшись на носках, целует Сонхуна в приоткрытые губы. Как тогда, зимой, после квалле Сонхуна, когда война была чем-то далёким, чем-то, что могло и не случиться.              Тогда поцелуй был чем-то сродни якорю, попыткой успокоить бушующее сердце, поверить словам дорогого человека. Сейчас он — накопившаяся за долгие годы привязанность к человеку, который из проклятья всей жизни стал тем, кому Сону был готов доверить всего себя. Свою жизнь, свою судьбу, своё честное имя и шанс стать благородным сыном, примерным конфуцианцем. И пускай дом остался где-то там, у полуразрушенного Ханяна, пускай в саду не растёт ни одного сливового дерева и солнце печёт так, словно хочет выжечь последние следы их существования с измученных Чосонских земель, прижимаясь губами к губам человека, которого он любит, чувствуя под пальцами бешеный стук его сердцебиения, Сону чувствует, что сейчас снова весна и он наконец-то дома.