Показания

Было сыро и мрачно. Здесь, в подвальном помещении полицейского участка, даже воздух казался тяжёлым — он пах плесенью, старой бумагой и табачным дымом, въевшимся в стены. Ховард сидел на жёстком деревянном стуле, стараясь не касаться спинки, потому что она была холодной и липкой. Он смотрел на стол перед собой — потёртый, с царапинами и следами от кружек. На стене висела единственная лампа, которая горела тусклым жёлтым светом, отбрасывая длинные тени по углам. Он пытался анализировать комнату — это помогало ему не думать о том, что он здесь. Дверь была тяжёлой, металлической, с маленьким окошком, затянутым проволокой. Пол — бетонный, с какими-то разводами. Никаких окон. Только гул вентиляции, который раздражал слух. Ховард сжал руки в замок между коленей и опустил голову. Длинные волосы упали на лицо, скрывая его отражение в тусклом стекле лампы. Он чувствовал, как его пальцы дрожат, и не мог их остановить. Вдруг он услышал шаги — тяжёлые, с металлическим цокотом, которые приближались к двери. Шаги затихли, и до него донеслись приглушённые голоса — норвежские, грубые, раздражённые. Голоса говорили за дверью, и Ховард затаил дыхание, чтобы услышать их. — Боже, да что же это за кошмар, — проворчал первый голос, хриплый, с дымом в горле. — Опять эти ублюдки подожгли церковь. Священник сказал, что видел длинные волосы и чёрные куртки. Мы снова будем ловить этих придурков? — И не говори, — ответил второй, посвежее, но с той же усталостью. — Из-за этого одного придурка вся Норвегия дымом стала. А нам ещё и разгребать за этого язычника, который решил, что он бог. Сидит, наверное, и гордится собой. Ховард сразу понял, о ком они говорили. Варг. Только он мог вызывать такую злость у полицейских. Варг — «этот язычник», «придурок», который сжигал церкви, а теперь, возможно, и убил человека. Ховард почувствовал, как его желудок сжался. Он хотел сказать что-то, но слова не шли. Он знал, что если он откроет рот, его голос сорвётся, и они поймут, как ему страшно. «Варг, этот…» — мысленно начал Ховард, но не договорил, потому что дверь резко открылась с металлическим лязгом. Ховард дёрнулся, как от удара, но тут же заставил себя замереть — сидеть прямо, не шевелиться, не смотреть. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. В комнату вошли двое. Один — высокий, худощавый, с короткими светлыми волосами, второй — коренастый, с широкими плечами и спокойным, почти ленивым взглядом. Они были одеты в серые костюмы, которые выглядели так же устало, как и их владельцы. У младшего, которому на вид было лет двадцать три, в руках была потёртая коричневая папка, туго набитая бумагами. У старшего, примерно двадцати девяти лет, было лицо человека, который привык доводить дела до конца. Младший полицейский, тот с папкой, окинул взглядом комнату, затем перевёл взгляд на Ховарда — без злобы, просто профессионально, изучающе. Он положил папку на стол с глухим стуком, от которого Ховард снова вздрогнул. Старший не спеша пододвинул стул — тот противно скрипнул по бетонному полу — и тяжело опустился на него напротив Ховарда. На его лице была спокойная, почти дружеская ухмылка, но в глазах — ледяная настороженность. Он сложил руки на столе и слегка наклонился вперёд, как будто собирался поделиться секретом. Ховард не знал, куда смотреть. На мужика перед ним — нет уж, только не в глаза. Стесняется, но и боится, что по глазам прочитают всё. Он уставился в стол, на свои руки, которые сжимались всё сильнее, на белеющие костяшки пальцев. Он ненавидел себя за то, как он выглядит — испуганный подросток, который не знает, что сказать, чтобы не сделать хуже. — Ховард Эллефсен, — начал старший полицейский. Его голос был низким, чуть хрипловатым, но спокойным. — Вы знакомы с Варгом Викернесом, не так ли? — Д-да, — ответил Ховард, и его голос предательски сорвался, как у подростка. Он сам удивился тому, как пискляво и неуверенно это прозвучало. Он ведь уже взрослый, ему восемнадцать. Но сейчас он чувствовал себя ребёнком, застигнутым врасплох. — И вы с ним ничего такого не делали? — старший полицейский поднял бровь, делая вид, что удивлён. — Эм, нет, — Ховард сглотнул, пытаясь говорить ровнее. — Я ничего не делал. Он… он просто был в компании, мы пересекались. Я не поджигал церкви. — Прям так? — вопрос был задан с нарочитой, почти жалостливой интонацией, от которой Ховарду стало ещё хуже. — Вы уверены, что ничего такого не делали? Знаете, Ховард, мы сейчас собираем всё, что связано с убийством, которое произошло. Мы не про поджоги спрашиваем. Вы знаете, что Варг убил Евронимуса? — А… о чём вы? — Ховард поднял глаза, пытаясь изобразить непонимание. Но он знал. Он слышал разговоры, знал, что Варг угрожал, что говорил о ноже. Он просто не хотел верить, что это случилось на самом деле. И теперь сидит здесь и должен отвечать за то, что знает, но боится сказать. Старший полицейский улыбнулся уголком губ и переглянулся с младшим. Тот стоял сбоку, руки за спиной, смотря на Ховарда с напряжённым вниманием. Папка с бумагами лежала на столе, как неоспоримое доказательство, которое уже всё знает, но хочет услышать его голосом. — О том, что вы знакомы с этим язычником, — медленно проговорил старший, делая паузу. — И о том, что вы, возможно, знали о его планах. Молодой человек, не нужно нам врать. Мы уже знаем. Мы просто хотим, чтобы вы сказали это сами. Прямо здесь. На бумагу. Младший полицейский шагнул вперёд и, поймав взгляд старшего, положил папку прямо перед Ховардом. С лёгким глухим стуком папка упала на стол, и Ховард увидел, как из неё торчит верхний лист — какой-то бланк, может, протокол, может, список имён. — Смотрите, — сказал младший, указывая на папку, — здесь прямо написано в указаниях о его преступлениях, — он говорил с лёгкой дрожью в голосе, как будто сам боялся, что старший его прервёт. — Мы не шутим, Ховард. Мы знаем, что вы были на той тусовке, знаем, что он говорил при вас. Просто скажите, что вы слышали, и вы свободны. Ховард смотрел на папку, не в силах отвести взгляд. Он слышал свой пульс в ушах. Комната казалась ещё более душной, потолок — ниже. Он хотел, чтобы всё это закончилось. Он хотел выжить. И где-то глубоко внутри он уже знал, что будет делать: он расскажет им всё, что знает. Потому что ему восемнадцать, он хочет жить и писать музыку, а не сидеть в тюрьме. Даже если это сделает его предателем. — Поджоги, — старший полицейский откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Шестого июня, церковь в Фана. Ты знаешь, о чём я говорю. Он совершил поджог, верно? Варг. Он сам тебе говорил? Ховард сглотнул. Пот заструился по вискам, и он вытер его дрожащей рукой, стараясь не встречаться взглядом с полицейским. Он помнил тот разговор — Варг, сидящий на полу с бутылкой, холодным голосом рассказывающий, как он жёг церкви. «Они строят свои стены на наших могилах. Я возвращаю долг». Ховард тогда молчал. Он всегда молчал. Но теперь он должен был говорить. — Ну, да, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Он сам однажды говорил это Евронимусу. Мы все слышали. Что он хотел сжечь её, потому что она стоит на древнем языческом месте. Я… я просто стоял рядом. Я не участвовал. — И? — переспросил старший, наклоняясь вперёд, и его голос стал ещё тише, интимнее, почти дружеским. — Вы знаете, что это незаконно? Что вы, как свидетель, обязаны сообщить об этом? Ховард метал глазами по комнате, пытаясь найти хоть какую-то опору. Он смотрел на лампу, на трещину в потолке, на пятно на стене, но ничто не могло скрыть его страха. Первый полицейский, тот, что помоложе, достал из папки бутерброд — два куска хлеба с сыром, завернутые в промасленную бумагу, и спокойно откусил. Хруст хлеба в тишине был почти невыносимым. — Нет, конечно! — выпалил Ховард, и его голос сорвался, как у мальчишки, который пытается доказать свою невиновность. — Я же такого не устраивал! Я просто стоял рядом. Я не держал спички. Я не поджигал. Я не… Я не хотел этого. Старший полицейский вздохнул, устало, как будто это был уже десятый допрос за день, и этот парень — просто очередное звено в бесконечной цепи. Он повернул голову и посмотрел на часы, висящие на стене над дверью. Стрелки показывали 12:47, и в его взгляде мелькнуло раздражение — не на Ховарда, а на время, которое неумолимо уходило на обед. — Ммм, Йохан, — обратился он к младшему, который как раз дожевал кусок бутерброда. — Ты уже ешь без меня? А я с тобой хотел перекусить. Не мог подождать? — Да, — ответил Йохан, прожевав, с лёгкой иронией в голосе. — Ты же знаешь, я не люблю холодный обед. А ты всё тянешь. Давай уже, разберись с ним, и пошли. Старший хмыкнул, кивнул, и оба полицейских одновременно поднялись. Они даже не взглянули на Ховарда. Йохан подхватил свою папку, старший — кружку с остывшим кофе. Дверь открылась с тем же металлическим лязгом, и они вышли в коридор, оставляя Ховарда одного в тишине комнаты.

***

Ховард сидел так, что сам не мог сказать, сколько прошло времени. Минуты? Часы? В комнате не было окон, только тусклая лампа, которая гудела и иногда мерцала, отбрасывая дрожащие тени на стены. Холод пробирал до костей, хотя он был в куртке — она насквозь промокла от сырости, и теперь липла к телу. Голод свернул желудок в тугой узел. Он не ел с самого утра, а может, и со вчерашнего дня, уже и не помнил. И ещё это унизительное чувство, когда приспичило в туалет, а ты сидишь в кабинете, как нашкодивший школьник, и не знаешь, можно ли попроситься. Ховард стиснул зубы, чувствуя, как в животе поднимается тошнота от голода и страха. Он попытался встать — ноги затекли, и он чуть не упал, ухватившись за край стола. Он подошёл к двери. Она была тяжёлой, металлической, с маленьким окошком, затянутым проволокой. Он дёрнул за ручку — безрезультатно. Заперто. Конечно. Он знал, что это бесполезно, но всё равно попытался, просто чтобы сделать хоть что-то, чтобы не чувствовать себя беспомощным. Он ударил кулаком по двери — тихо, без злости, скорее от бессилия, и отступил назад, снова опускаясь на стул. Голова гудела. Он прислонился затылком к холодной стене и закрыл глаза, пытаясь дышать ровно. Тишина давила на уши. Где-то далеко слышались шаги, приглушённые голоса, смех — полицейские обедали, обсуждали что-то своё, совершенно не думая о нём. Он был для них просто очередным «металлистом», очередным свидетелем, которого нужно расколоть. «Думаешь, тебе плохо? — усмехнулся он сам себе. — А если бы тебя посадили? Если бы они решили, что ты тоже участвовал? Что бы ты делал тогда?» Он не знал ответа. Он просто сидел и ждал.

***

Шаги раздались снова — тяжёлые, уверенные, с металлическим цокотом. Ховард выпрямился, стиснул руки под столом и приготовился. Дверь открылась, и в комнату вошли оба полицейских — Йохан, молодой, с лёгкой улыбкой на лице, и старший, с холодной, усталой маской, в которой читалось «я уже всё видел, и ты меня не удивишь». — Соскучились? — спросил младший, закрывая за собой дверь, и на его губах заиграла ироничная улыбка. Ховард промолчал. Он только посмотрел на них — не зло, не умоляюще, а так, как смотрит человек, который уже устал бояться. Он просто ждал, что будет дальше. Его взгляд был пустым, но в нём читалась усталая готовность к чему угодно. — Ясно, — сказал Йохан, с отвращением скривив губы. — Все вы, металлисты, такие. И язычники, и убийцы. — Это не так! — вырвалось у Ховарда. Голос предательски дрогнул, и он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Я не убивал. И не сжигал. Старший полицейский, которого, кажется, звали Стефан, усмехнулся и перегнулся через стол, опираясь на руки. Он был выше Ховарда и нависал над ним, как стена. — Конечно, не так, — передразнил он его, растягивая слова. — Было бы не так, если бы вы, металлисты, не общались с такими, как Варг. Видите, сколько у этого вашего длинноволосого кумира появилось последователей? Церкви горят, люди гибнут. И вы — не исключение. Вы были там. Вы слышали его планы. Вы знали. И молчали. — Но я не сжигал! — повторил Ховард, чувствуя, как его голос становится тоньше, срывается. — Какая разница, сжигал или не сжигал, — Стефан резко ударил ладонью по столу. Звук был глухой и резкий, как удар. Ховард вздрогнул и вжался в спинку стула. — Вы хоть дайте нормальный ответ, а не молчите, как шакал! Вы понимаете, что мы не хотим вас сажать? Но если вы не будете говорить, у нас не останется выбора. Скажете — мы поможем. Сделаем скидку. Назначим встречу с психологом. Вы будете на свободе, пока идёт следствие. Если нет… — он замолчал, красноречиво глядя на папку с бумагами на столе. Йохан, стоявший сбоку, медленно обошёл стол и остановился за спиной Ховарда. Ховард чувствовал его присутствие — тень, которая легла на его плечи. Голос Йохана раздался прямо над ухом, тихий, почти интимный: — Ты думаешь, нам легко? — спросил он. — Мы тоже не хотим сидеть здесь с тобой. Мы хотим обедать, пойти домой, увидеть семьи. Но мы здесь. Из-за таких, как ты. Потому что кто-то должен наводить порядок. Ты можешь помочь нам. И себе. Или ты хочешь, чтобы мы посадили тебя за соучастие? Ты знаешь, что за это дают срок. Ховард сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он слышал своё дыхание — прерывистое, частое. Холод поднимался от пола, обволакивая его ноги. Он хотел сказать что-то, возразить, но слова застряли в горле, как комок. — Мы не хотим тебя ломать, — продолжал Йохан, его голос стал мягче, почти отеческим. — Мы просто хотим, чтобы ты сказал правду. Ты знаешь, что Варг планировал убийство. Ты слышал его слова. Это правда. Это не соучастие — это свидетельство. Тебя никто не обвинит. Ты просто поможешь следствию. Стефан, сидящий напротив, скрестил руки на груди и ждал. Его взгляд был тяжёлым, холодным, как сталь. Он не давил, но его присутствие давило само по себе. Ховард чувствовал, как его воля тает, как растворяется в этом бетонном, сыром воздухе. Он знал, что должен сказать. Он знал, что если промолчит, они не отпустят его. И тогда он сядет. За то, что просто стоял рядом и слушал. Он должен был думать о себе. Он был молод, у него была музыка, впереди — жизнь. Он поднял глаза, посмотрел прямо на старшего полицейского и выдохнул. Голос был хриплым, как будто он долго молчал. — Я скажу. Всё, что знаю. Только не надо меня сажать. Стефан чуть заметно улыбнулся — не злорадно, а скорее удовлетворённо. Он кивнул Йохану, который отошёл от спины Ховарда и сел за стол, готовясь записывать. Ховард знал, что пересёк черту. Что теперь он — предатель. Но где-то глубоко внутри он понимал, что он просто хочет жить. — Хорошо, Ховард, — сказал Стефан, скрестив руки на груди. — Начинай.

***

Ховард сидел на стуле, сжав руки в замок между коленями. Он смотрел на стол, на свои пальцы, которые дрожали. Он не хотел говорить. Но он знал, что если не скажет, его не отпустят. Йохан сидел напротив, держа ручку наготове, блокнот открыт. Стефан стоял у стены, курил и смотрел на Ховарда с холодным ожиданием. — Начинай, — сказал Стефан, выпуская дым. Ховард сглотнул. Горло пересохло. Он облизал губы и начал говорить — тихо, сбивчиво, почти шёпотом. — Я… я слышал, как он говорил об этом. Варг. Он говорил, что Евронимус… что он предал их. Что он слабый. Что он не заслуживает жить. Я подумал, он просто злится. Он часто злился. Но потом он сказал, что у него есть нож. Он сказал, что… что он уже всё решил. Что он пойдёт к нему ночью. Я… я не думал, что он серьёзно. Йохан записывал, не поднимая глаз. Ручка скрипела по бумаге. — Когда именно он сказал это? — спросил Йохан, не глядя на Ховарда. — За несколько дней до убийства. Мы были у него дома. Он сидел на полу, пил пиво, и сказал: «Я сделаю это. Он должен умереть». Я спросил его, зачем. Он ответил: «Он предал нас. Он заслужил». А потом он показал мне нож. Он сказал, что… что он уже лежит у него в сумке. Что он готов. Ховард замолчал, чувствуя, как его голос начинает дрожать. Он посмотрел на свои руки, на бледные костяшки пальцев, которые сжимались в замок. — И что ты сделал? — спросил Стефан, подходя ближе и садясь на край стола. Ховард поднял глаза. Его взгляд был пустым, уставшим. — Я ничего не сделал. Я просто молчал. Я думал, он остынет. Я думал, это просто слова. Но потом… потом я услышал, что Евронимус мёртв. И я сразу понял, что это сделал он. Потому что он говорил это. Он говорил это при мне. Он сказал: «Я убью его». — Ты знаешь, куда он собирался в ту ночь? — спросил Йохан, поднимая глаза от блокнота. Ховард покачал головой. — Нет. Он не говорил мне. Он только сказал, что у него есть план. Что он знает, где и когда. Я не хотел знать. Я просто хотел, чтобы этого не случилось. Но это случилось. Он сделал паузу, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. Пот заструился по его вискам, и он вытер его дрожащей рукой. — Он говорил мне, что хочет сжечь церковь в Фана, — продолжил он, и голос его стал тише, почти безжизненный. — Он сказал это летом, когда мы все сидели у костра. Он сказал: «Я сожгу эту церковь. Она стоит на древнем месте. Это долг». Я… я не знал, что он серьёзно. А потом я увидел в газете, что церковь сожжена. Я понял, что это он. — И ты не сообщил об этом? — спросил Йохан. Ховард опустил голову. — Я боялся. Я думал, если я скажу, он убьёт меня. Я знал, что он способен на это. Он уже говорил, что убьёт любого, кто его предаст. — Что ещё он говорил? — спросил Стефан, наклоняясь ближе. Ховард чувствовал, как его тело становится тяжёлым, как слова вырываются из него, как будто он не контролирует их. — Он говорил, что нужно очистить Норвегию от христианства. Он говорил, что они уничтожили его народ. Он говорил, что он вернёт старые времена. Я… я не знаю, он был серьёзен или нет. Но он убил Евронимуса. И это правда. Ховард замолчал. Он смотрел в пол, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он не плакал — просто чувствовал, как внутри всё рушится. Йохан записал последние слова и отложил ручку. Он посмотрел на Стефана, который медленно кивнул. — Спасибо, Ховард, — сказал Стефан, вставая. — Ты сделал правильный выбор. Ты помог следствию. Теперь ты можешь идти. Но будь осторожен. Не всем понравится то, что ты сказал. Ховард не ответил. Он просто сидел, глядя на свои руки, сжимая их в замок, и думал о том, что он только что сделал. Что он только что разрушил свою жизнь. Что теперь он — предатель в глазах всех, кого знал. Он поднялся на ватных ногах, не глядя на полицейских. Йохан взял блокнот и вышел первым, оставляя дверь открытой. Ховард шагнул к выходу, чувствуя, как холодный воздух коридора касается его лица. Он знал, что теперь всё будет по-другому. Что он никогда не сможет вернуться к тому, что было. Но он хотел жить. И он заплатил за это.