Качалка

Никита просыпается не от будильника и не от шума, а от ощущения чужого, тёплого, наглого. Кто-то прижимается к его паху бёдрами. Так, что даже сквозь джинсовую ткань чувствуется жар чужого тела, и ещё рука. Его собственная левая рука, сейчас затекла до онемения, потому что на ней лежит что то тяжелое, и это голова. С светлыми, спутанными после сна волосами, которые щекочут его бицепс. Никита распахивает глаза и ахуевает. Он ахуевает так, что на секунду забывает, где он находится. Он чуть приподнимает голову, и его взгляд упирается в затылок, в макушку, где торчит непослушный вихор, который он узнал бы из тысячи. Адидас спит с таким безмятежным лицом, будто так и надо. Он лежит на боку, поджав колени, упирается Никите прямо в ширинку. И не просто упирается, а давит, двигается во сне, как кот, который ищет место потеплее. Кащей переводит дыхание и понимает, что рука, на которой лежит Вова, уже отнялась полностью. Он пытается пошевелить пальцами, ноль эмоций, только противное покалывание — Вова, — шепчет Никита осипшим голосом Адидас не реагирует, только сопит громче и прижимается сильнее, так, что Никита чувствует не просто давление, а тепло через два слоя джинсы. И член Никиты, начинает реагировать на эти манипуляции. Кащей замирает, и пытается сообразить, как, какого хрена они оказались в таком положении. Он помнит, что к ним в качалку припёрлись Демид, Юра и Макс. Они сидели за столом, пили водку, которую принёс Демид, и закусывали солёными огурцами. Курили и дым слоями висел под потолком. Кащей помнит, как Суворов сидел напротив него и улыбался своей ехидной и наглой улыбкой, когда Демид рассказывал, как он на прошлой неделе отмудохал какого-то студента из пединститута за то, что тот пялился на его девку. Адидас смеялся, запрокидывая голову, и его кадык ходил ходуном, и Никита поймал себя на том, что смотрит на этот кадык, а не слушает Демида. Потом они пили за что-то, за здоровье, за мир во всём мире, за баб, за то, чтоб «всё было путём». Вова разлил водку, пролил на стол, и Макс сказал: «Эй, Вован, ты уже нажрался, гляди, как руки трясутся» А Вова вытер лужу рукавом и сказал: «Пошёл нахуй, Макс, я в форме». Кащей помнит, как Адидас тогда нагнулся через стол, чтобы достать закуску, и его майка задралась, открывая полосу голой спины, и Никита хотел дотронуться до этой части спины. А потом, они начали закругляться. Демид засобирался, потому что у него была какая-то баба на ночь, и он хлопнув Суворова по плечу, сказал: «Вован, ты как? Идёшь?». Вова сидел на диване, уже развалившись, и его голова клонилась к спинке. Глаза слипались, язык заплетался, и он махнул рукой: «Ну вас нахуй… Я тут останусь… Тут тепло… не пойду я» Юра и Макс переглянулись, пожали плечами. «Тогда мы пошли, — сказал Юра, натягивая куртку. — Кащеев, присмотри за этим дебилом, а то он нассыт в штаны». Они засмеялись, хлопнули дверью, и их шаги затихли в коридоре. Остались только в двоем. Кащей помнит, что встал из-за стола. Помнит, что хотел собрать тарелки, убрать бутылки, но встал и понял, что пол ходуном ходит. Он покачнулся, оперся рукой о стену, и тут услышал голос: — Кащей… — Вова смотрел на него с дивана. Глаза блестели, щёки горели, — Никит, иди сюда, а? Тут холодно, блядь… Никита фыркнул. «Сейчас, — сказал он, — щас принесу тебе одеяло…» Он пошёл к шкафу, но Вова его остановил, поймал за руку. Пальцы были горячими, и они сжались на запястье с такой силой, что Никита остановился как вкопанный. — Не надо одеяло, — сказал Адидас, и его голос был тихим, почти умоляющим. — Ты ляг. Обними меня. Просто… обними, и всё. Согрей меня, а? Я заебусь один, Никит. Тут пиздец как холодно. Никита стоял и смотрел на него. Он хотел сказать что-то язвительное, послать его на три буквы, сказать: «Суворов, ты охренел?» Но вместо этого он просто кивнул, и сел на край дивана. Адидас тут же придвинулся, и подвинулся так быстро, что диван скрипнул, и начал лезть под бок Никите. Он ткнулся головой в его плечо, закинул на него ногу, как будто так и надо, и выдохнул: «Бля… хорошо… Ты тёплый, Кащей… Как печка…». Никита замер, и не знал, куда деть руки. Он держал их по швам, пока Вова ёрзал рядом, устраиваясь поудобнее. — Обними меня, — сказал Вова, не открывая глаз. Его дыхание уже становилось ровным, и он говорил сонно, вязко. — Ты что, не слышишь? Обними, блядь… Я замёрз… Никита сглотнул, и медленно, очень медленно, поднял левую руку и положил её на спину Вовы, поверх майки. Чувствуя, как Вова выдыхает глубоко, расслабленно и прижимается сильнее. Но он хорошо помнил, как засыпал. Помнил, как чувствовал дыхание Адидаса на своей шее, как чувствовал его руку, которая лежала на груди, и как его собственный член отреагировал на прикосновение чужого тела. Он помнил, как думал: «Ну и хрен с ним, завтра разберусь», и провалился в сон. Никита лежит на спине, смотрит в потолок, прокручивая все это в голове, и понимает, что после этого, не может больше лежать спокойно. В груди жжёт какая-то ёбаная смесь злости, стыда и желания, которое он не может объяснить. И он медленно поворачивает голову. Вова лежит к нему спиной, он приподнимается на локте медленно, осторожно, чтобы не скрипнуть диваном, и наклоняется к Адидасу, и касается носом кожи на шее медленно, едва ощутимо. Проводит от мочки уха вниз, к ключице, чувствуя, как Вова вздрагивает. Тот не открывает глаз, не поворачивается, но дыхание его сбивается, он замирает, потом начинает что-то мямлить сонно, невнятно, и вдруг из его губ вылетает имя: — Ни-кит-а… Суворов произносит это по слогам, с придыханием, и голос его низкий, хриплый. Кащей застывает на секунду, и его рука, которая лежала на диване рядом с телом Суворова, скользит по его боку, по рёбрам, которые легко прощупываются под майкой, и спускается вниз, к поясу джинсов. Вова не сопротивляется, только тихо, почти беззвучно, постанывает, когда Никита нащупывает пуговицу на его штанах. Кащей расстёгивает её с трудом, молнию опускает и Адидас на этот звук выдыхает громче, чем нужно, и его бёдра чуть приподнимаются, как будто он сам, подсознательно, подставляется. Никита просовывает руку в штаны, под резинку трусов, мимо ткани, и нащупывает член. Он обхватывает его пальцами сначала неуверенно почти боясь, что Адидас сейчас проснётся, оттолкнёт его, врежет, обзовёт пидором, но он не просыпается. Он только стонет, тихо, томно, протяжно, когда Никита проводит большим пальцем по головке, по тому самому чувствительному месту. Он начинает медленно водить рукой, чувствует как член становится твёрже, как капли смазки выступают на головке. Он смотрит на шею Вовы, как его губы приоткрываются, и из них вырываются стоны, сначала тихие, потом громче, откровеннее. Бедра двигаются в такт руке Никиты, ягодицы сжимаются, пальцы на ногах подгибаются. — М-м-м… — стонет Вова, — Ещё… ох… Кащей продолжает, и набирает темп и водит рукой быстрее, сильнее, сжимая пальцы у основания члена, и чувствует, как Адидас весь напрягается, как его дыхание становится рваным, прерывистым, и из груди вырываются звуки. Он водит ладонью от основания к головке, сжимая ровно настолько, чтобы Вова выгибался дугой, чтобы его дыхание срывалось на хрипы. Адидас стонет громко, уже не сдерживаясь, не стесняясь. Никита начинает целовать его шею покусывая кожу, спускаясь к ключице, потом поднимается к уху, прикусывая мочку зубами, и слышит, как он выдыхает что-то нечленораздельное, едва ощутимо, и чувствует, как Вова прогибается под ним, как его бёдра сами собой начинают двигаться в такт руке, подаваясь вперёд, чтобы ладонь сжала его сильнее, глубже. — Ах… блядь… — стонет Вова, и его голос дрожит, ломается. — Ёбаный в рот… Никита не останавливается, водит рукой по члену, сжимает его чуть сильнее, ускоряет темп. Его большой палец скользит по головке, обводя уздечку, надавливая на самое чувствительное место, и он чувствует, как Вова выгибается, как его бёдра начинают двигаться навстречу. — Кащей… — выдыхает Вова, и его голос становится почти злым. — Блядь, Кащей… какого хуя ты делаешь?! — Ты спрашиваешь, блядь?— Никита усмехается, прижимается губами к уху Вовы, почти касаясь, и шепчет низко, с хрипотцой, от которой у Вовы по телу бегут мурашки, — Я делаю то, что ты просил вчера. Ты сам сказал: «Обними меня, согрей». Я тебя грею, и не говори, сука, что тебе не нравится. Он стонет опять, протяжно, громко, не стесняясь, он стонет так, что в качалке становится жарко, Кащей уже готов кончить от одного этого звука. Он ускоряет руку, сжимает сильнее, и он знает, что Адидас уже на краю, его бёдра двигаются хаотично, его дыхание срывается на всхлипы, и в этот момент раздаётся удар. Кто-то начинает колотить кулаком в железную дверь. Вова открывает глаза, он пытается отстраниться, но Никита не даёт. Рука Никиты, всё ещё сжимающая Вовину плоть, замирает, а левая рука мгновенно зажимает рот Вове, прижимая ладонь так сильно, что Вова не может ни вздохнуть. — Никита! Никита, ты там? Вова у тебя? Он не ночевал дома, отец его спрашивает, я не знаю, где его искать! Ты видел его?! Никита замирает, и чувствует, как Вова под ним напрягается всем телом, как его дыхание становится поверхностным, за дверью стоял Марат. — Блядь, — выдыхает Никита сквозь зубы, и его рука, лежащая на лице Вовы, чуть сильнее прижимается к его рту. Он чувствует, как Вова дёргается, пытаясь высвободиться, как его губы шевелятся под ладонью, пытаясь что-то сказать, но Кащей не даёт. Адидас пытается вырваться, дёргает бёдрами, пытаясь отстраниться от его руки, которая всё ещё сжимает его член, но Никита держит крепко и не отпускает. Его пальцы смыкаются чуть сильнее, и он чувствует, как Вова вздрагивает, как его тело выгибается в безнадёжной попытке сбежать. — Никита! — снова кричит Марат, и его голос становится отчаянным, почти истеричным. — Ты там? Я знаю, что вы вчера бухали! Демид сказал, что вы все вместе сидели! Никита прикрывает глаза и делает глубокий вдох, и чувствует, как Вова продолжает пытаться вырваться, как он бьётся под ним, как его дыхание становится влажным и горячим на ладони. Кащей наклоняется к его уху, почти касаясь губами мочки, и шепчет тихо, ласково, почти с улыбкой: — Тише, тише, маленький. Мы ещё не закончили. И его рука, та, что лежит на члене Вовы, начинает двигаться снова. Он проводит пальцами по головке, находит ту самую чувствительную точку и начинает трогать её кончиками пальцев, круговыми движениями. Вова выдыхает громко, судорожно, и его стон вырывается из горла, несмотря на прижатую ко рту ладонь. Глухой, приглушённый, но всё равно слышный. Кащей чувствует, как Адидас дрожит под его рукой, как его бёдра начинают двигаться навстречу, забывая про сопротивление. Марат опять что то крикнул, но его голос уже звучит испуганно. Никита поднимает голову, смотрит на дверь, за которой стоит этот ёбаный мальчишка, и злость закипает в нём. И чувствует, как Вова пытается снова вырваться, и цепляется в руку Кащея, но он не обращает внимания. — Я не знаю, — кричит Никита в ответ, и голос его звучит громко, — Понятия не имею, где твой ёбаный брат! Что ты от меня хочешь, блядь? Я вчера нажрался, я ничего не помню! Может, он к какой-то телке поехал, может, у него поебушки с кем-то, я не знаю! Отвали, Суворов, ты меня заебал! Я его нахуй послал ещё вчера, если ты хочешь знать! Пусть ищет его твой отец, а я не сторожил вашего пидора! Кащей говорит это громко, отчётливо, чтобы каждое слово долетело до Марата за дверью. Он чувствует, как Вова под ним вдруг замирает, как его тело каменеет. Адидас не стал кричать, он просто резко, сильно, со всей дури, укусил руку Никиты. Зубы впились глубоко, до крови, до острой, пронзительной боли, от которой Никита взвыл, но приглушённо, сквозь зубы. — А-а! Блядь! — выдыхает Кащей, дёргая рукой, пытаясь высвободиться, но Вова держит его зубами, не отпускает, пока Никита сам не выдирает ладонь. Он смотрит на следы зубов, на красные капли крови, выступающие из ранок, и шепчет зло, хрипло, — Ты ахуел, сука? Кусаться, блядь? — он обратно кладет руку на его лицо, чтоб Вова не закричал Его рука, та, что всё ещё лежит на члене Вовы, не останавливается. Наоборот, она начинает двигаться быстрее. Он водит по уздечке, по головке, сжимает сильнее, чувствуя, как Вова выгибается, как он пытается сопротивляться, но его тело, отвечает на каждое движение. Вова сжимает челюсти, закусывает губу до крови, чтобы не застонать — Марат! — кричит Никита, уже не глядя на дверь, но повышая голос, чтобы тот слышал. — Вали нахуй, я тебе сказал! Не знаю, где твой брат! И не еби мне мозги, я спать хочу! — Ладно, блядь… А ты, если увидишь, скажи, что отец его ищет… Шаги Марата затихают в глубине коридора, и Вова начинает брыкаться. Он не просто дёргается он бьётся, его ноги взлетают, колено врезается в бок Никиты, локти идут в ход, он пытается выскользнуть, пытается отползти, пытается выбраться из-под нависшего над ним тела. Адидас дышит тяжело, рвано, и паника, смешанная с яростью, но Никита не отпускает. Он чувствует, как Вова бьётся под ним, как его тело напряжено до предела, как он пытается вырваться, но Никита держит его, прижимает к продавленному дивану, не давая сбежать. И внутри него закипает злость, не на Адидаса, а на себя, на эту ситуацию, на то, что всё идёт не так, как он хотел. — Твою мать! — рявкает Никита, — Да успокойся ты, блядь! Чего ты дёргаешься, как ненормальный? Стоял же, всё нормально было! Он резко убирает руку с члена Вовы резко, почти грубо, и Вова на мгновение замирает, и в следующее мгновение Кащей поднимается, нависает сверху, и его тело закрывает Вову, он хватает запястья Вовы одной рукой, и прижимает их к дивану, над головой, в замок. Вова пытается вырваться, Кащей держит его так, что тот не может шевельнуться, и прижимает своим весом — Какого хуя ты делаешь? — шипит Никита, нависая над лицом Вовы, — Почему ты истеришь? Что случилось, а? Что ты как девка, которая первый раз в жизни увидела член? Вова сглатывает, и его грудь ходит ходуном, дыхание сбивается, и он пытается отвернуться, но Никита не даёт. Он держит его запястья так крепко, что пальцы начинают белеть, и смотрит сверху вниз, ожидая ответа. — Какого хуя ты меня пидором назвал? — выплёвывает Вова, — Ты что, блядь, не понимаешь, что это такое? Марат мой брат! Он мне потом в глаза будет смотреть! А ты «этого пидора»! Ты ахуел, Кащеев? Никита смотрит на него, и вдруг начинает смеяться. Тихим, хриплым, каким-то безумным смехом, от которого Вова застывает и смотрит на него как на сумасшедшего. — Ты серьёзно, Вова? — смеётся Никита, качая головой, — Ты серьёзно обиделся на слово «пидор»? Ты, который пять минут назад лежал подо мной, стонал и просил «ещё»? Вова краснеет от злости, от стыда, от того, что эти слова правдивы, что он не может ничего ответить. Он смотрит на Кащея исподлобья, сжав челюсти так, что желваки ходят ходуном. Кащеев наклоняется ближе, почти касаясь носом носа Вовы, и его смех стихает, переходя в тихий, вкрадчивый шёпот: — А ты не пидор разве? Скажи мне, Вова. Ты не пидор? Тебе не нравится, когда я тебя трогаю? Когда я вот так сжимаю, глажу, целую? Ответь мне честно, блядь, без этой своей грязи. — Никита, ты ахуел, — сказал Адидас смотря на него. Его дыхание становится тяжёлым, прерывистым, и он едва слышно выдыхает, — Пиздец, как ахуел,— и начинает опять вырываться, но безуспешно — Ахуел уже давно, — отвечает Никита, — Ахуел, как увидел тебя в первый раз. Ты помнишь, как мы встретились? Ты пришёл в эту качалку, такой злой, такой дерзкий, и смотрел на меня, как на врага. А я смотрел на твои глаза и думал: «Вот он. Вот тот, кто сведёт меня с ума», — Он наклоняется и прижимается губами к шее Вовы, и проводит губами по коже, оставляя влажную дорожку, и чувствует, как Вова под ним мелко дрожит, — Не пизди, Адидас, и не говори, что тебе не нравится Кащей проводит языком по коже, от ключицы к уху, Вова выдыхает долго, прерывисто, почти со стоном. Никита присасывается к коже, втягивая её в рот, оставляя яркий след, и чувствует, как Суворов начинает плавиться под ним. Его руки, которые ещё минуту назад были напряжёнными, начинают расслабляться под пальцами Никиты. Он просто лежит, тяжело дыша, закрыв глаза, и чувствует, как губы Никиты блуждают по его шее, как язык рисует круги, оставляя мокрые дорожки. — Ты не представляешь, Суворов, — шепчет Никита, — Ты не представляешь, как я блядь об этом мечтал. Каждую ночь, сука, я лежал и думал о тебе, дрочил на тебя, Вова. Представляя, что ты рядом. Он говорит это быстро, сбивчиво, Суворов смотрит на него с широко открытыми глазами, и хочет что-то сказать, но не успевает, потому что Никита резко наклоняется и впивается в его губы, целует жадно, всасывая нижнюю губу, прикусывая её, чувствуя, как Адидас вздыхает в его рот. Его язык проникает внутрь, грубо, уверенно, и Вова отвечает. Кащей отрывается только на секунду, чтобы перевести дыхание, и его руки уже тянутся к его майке, хватая край ткани и тянет вверх, открывая бледную кожу живота, ключиц, груди. Вова приподнимает спину, помогая стянуть её через голову, и майка летит на пол. — Бляя, — выдыхает Никита, глядя на него, и проводит ладонью по его груди, — Ты такой красивый, блядь. Ты просто пиздец какой красивый. Он наклоняется и целует грудь Вовы, оставляя влажные дорожки. Его губы находят сосок, и он проводит по нему языком, чувствуя, как тот набухает под его прикосновением. Никита обводит его круговыми движениями, медленно, мучительно медленно, а потом всасывает в рот, посасывая, прикусывая, чувствуя, как Суворов выгибается под ним, как его дыхание становится рваным. Его руки вцепляются в волосы Никиты, притягивая его ближе, прижимает Никиту к себе, подаваясь грудью навстречу. Кащей целует грудь Вовы, спускаясь ниже, губы скользят по рёбрам, по животу, и он оставляет на коже Вовы тёмные следы — Ты мой, — шепчет он, оставляя очередной засос на изгибе талии. — Теперь ты мой, понял? Вова не отвечает, он только стонет и запрокидывает голову, глядя в потолок. Никита добирается до джинсов, и медленно расстёгивает пуговицу, тянет молнию вниз, и слышит, как Вова вздрагивает. Он стягивает джинсы вместе с боксерами, медленно, обнажая длинные бледные ноги, острые колени. Штаны летят в ту же кучу, что и майка, Кащей смотрит на его ноги. Длинные, стройные, с выступающими мышцами, наклоняется и целует его ступню, щиколотку, чувствуя, как Вова дёргается и смеётся нервно, он поднимается выше, целует икры, колени сзади, в ложбинке, и чувствует, как Вова дрожит. Он целует бёдра, внутреннюю сторону, и слышит, как Адидас стонет громче. — Ты чё, блядь? — выдыхает Вова. — Это… это что вообще? — Тихо, — шепчет Никита. — Я хочу почувствовать тебя всего Никита встаёт с дивана и начинает раздеваться, стягивает свою майку через голову и кидает на пол, расстёгивает пуговицу на джинсах, и они падают к щиколоткам, открывая чёрные боксеры, под которыми уже видно ставший член. Он снимает и их медленно, под взглядом Вовы, который смотрит на него. Теперь Кащей стоит перед ним, не стесняясь, и знает что Вова смотрит на него, и это заводит его ещё сильнее. — Ну что, — говорит Никита, — Начнем? Теперь ты моя личная порнозвезда, Вова. Он садится между разведенных ног, и его губы находят ногу, внутреннюю сторону бедра, и целует её, не отрывая взгляда от глаз Адидаса. Никита прижимается губами к бедру и начинает целовать его, оставляя влажные дорожки. Но потом он усиливает давление, и начинает ставить засосы, наблюдая как Суворов вздрагивает, как его тело выгибается дугой. Вова вздыхает и его голос срывается на стон. Его бёдра начинают двигаться бессознательно, навстречу, и Никита чувствует, как член Вовы касается его щеки. Твёрдый, горячий, влажный от смазки, которая уже выступила на головке. Кащей поднимает взгляд и видит, как Вова смотрит на него. он улыбается, и его рука находит член Вовы, и берёт его в ладонь, и пальцы смыкаются вокруг, и он начинает медленно водить по всей длине, от основания до головки, останавливаясь на уздечке, очерчивая её кончиком пальца, чувствуя, как Вова вздрагивает и выгибается. — Ну что, — шепчет Никита, и голос его низкий, хриплый, — Чего ты хочешь, Адидас? Скажи мне, я хочу услышать это из твоих уст. Он продолжает медленно пальцем по головке, чувствуя, как она набухает. Суворов смотрит на него с открытым ртом, его глаза блестят, и он пытается собраться с мыслями, но Никита продолжает трогать его, водить пальцами по всей длине, задевая самые чувствительные места — Я… — начинает Вова, и голос его прерывается. Он сглатывает, проводит языком по пересохшим губам. — Я хочу… чтобы ты… Никита замирает, и рука останавливается на головке, и он слегка нажимает на неё, заставляя Адидаса выдохнуть. — Чтобы я что, Вова? — переспрашивает он, и его голос звучит мягко, почти ласково, — Скажи мне, я хочу услышать это слово. — Я хочу, чтобы ты отсосал мне, — выдыхает он. — Блядь, Кащей, возьми его в рот, пожалуйста. — голос его звучит умоляюще. — Не томи меня, блядь. — Если ты попросишь лучше, — говорит Кащей, и продолжает водить рукой по члену, медленно, мучительно медленно, и смотрит на Вову с прищуром. — Я сделаю то, о чём ты просишь. Попроси как надо, Адидас. Как ты просишь то, что действительно хочешь, — он снова трогает уздечку, проводит по ней кончиком пальца, и Вова выгибается, издавая глухой стон.— Ты можешь лучше, я знаю, что можешь. Ты хочешь, чтобы я сделал тебе приятно? Тогда попроси меня по-настоящему. Как мужчина просит мужчину. Вова сглатывает, его дыхание сбивается, и он чувствует, как Никита продолжает водить рукой по его члену, задевая головку, сжимая основание, сводя его с ума. Он смотрит на Кащея и понимает, что тот не отступит. Что он будет мучить его до тех пор, пока не услышит то, что хочет. Вова приподнимается на локтях, смотрит в его прямо в глаза и говорит чуть громче — Отсоси, ты, блядь, отсоси мне уже. Ты меня слышишь? Я прошу тебя, возьми его в рот. Сделай это, и я запомню. Я тебе… я тебе потом отплачу. Я сделаю всё, что ты захочешь. Никита улыбается, и опускается вниз, проводит языком по головке, очерчивая её, чувствуя, как Вова вздрагивает и выдыхает громко, почти с криком. Его рука вцепляется в волосы Никиты, и он притягивает его ближе, подаваясь бёдрами навстречу. — Блядь, — выдыхает Вова, и голос его срывается на стон. — Блядь, Никита… да… Никита продолжает, и всасывает головку глубже, чувствуя, как член наполняет его рот, как Вова начинает двигаться, подаваться навстречу. Он медленно, водит языком по всей длине, опускаясь к основанию и снова поднимаясь, и чувствует, как Суворов дрожит под ним, стонет. Его губы плотно смыкаются вокруг головки члена, и чувствует, как та пульсирует у него во рту, ощущая, как Вова выдыхает с резким, почти судорожным стоном. — А-а-а… блядь… — вырывается у Вовы, и его голос срывается, ломается на полуслове. Никита начинает водит головой вверх-вниз, чувствуя, как член скользит по его губам, как он становится всё твёрже, всё горячее. Он проводит языком по венам, очерчивает головку, задерживается на уздечке, заставляя Вову вздрагивать и издавать глухие, низкие стоны, которые эхом разносятся по качалке. Он чувствует, как Вова под ним напрягается, как его бёдра начинают двигаться в такт, как он пытается ускорить темп, но Никита не даёт ему. Он держит его бёдра рукой, прижимая к дивану, и продолжает свою медленную, порочную игру. Вова понимает, что Кащей будет мучать его специально, и тогда он опускает руку на голову Никиты, и пальцы вцепляются в тёмные, спутанные кудри. Он сжимает их, чувствуя, как волосы скользят между пальцами, и начинает двигать рукой в такт его движениям, направляя его, управляя им, задавая ритм. Никита сжимает бедро Вовы свободной рукой сильно, почти до боли, оставляя пальцами следы на коже, и ускоряется. Он начинает двигаться быстрее, глубже, отчаяннее, чувствуя, как член наполняет его рот, касается горла, и он не останавливается. Вова выгибается дугой, его пальцы сжимаются в волосах Никиты ещё сильнее, почти до боли. Он стонет громко, уже не сдерживаясь, не пытаясь скрыть свой голос, и слова срываются с его губ одно за другим — Ах ты, блядь… — выдыхает Адидас. — Какой же ты ахуенный, Никита… Пиздец… Ты просто пиздец… Блядь, Кащей, я сейчас кончу… Никита не замедляется, и продолжает двигаться, чувствуя, как член в его рту становится твёрже, как пульсирует, как Вова сжимает его волосы, и чувствует как он выгибается, как его бёдра приподнимаются, как он дрожит всем телом, и в тот момент, когда Никита посасывает головку, Вова кончает. Адидас стонет громко, почти кричит, его тело выгибается дугой, и он сжимает кудри Кащея так сильно, что тот чувствует, как корни волос натягиваются до предела. Вова дрожит, его дыхание срывается, и он продолжает стонать, негромко, надрывно, чувствуя, как Кащей не отстраняется, продолжает держать его член во рту, позволяя ему чувствовать каждое сокращение. Никита проглатывает, делает это медленно, смакуя, чувствуя, как горло сжимается, облизывает головку, собирая остатки, и только потом поднимает голову, глядя на Вову снизу вверх. Суворов лежит перед ним, его грудь вздымается, рука всё ещё лежит на голове Кащея, и пальцы ослаблено перебирают его волосы. — Блядь… — выдыхает Вова, и голос его звучит тихо, почти шёпотом. — Что ты со мной сделал… Никита поднимается, нависает над Адидасом, и его губы находят его рот, целуя, и чувствует, как Вова вздрагивает, как его руки обнимают Никиту за шею. — Я только начал, — шепчет Никита, отстраняясь, — Ты ещё не знаешь, что я могу сделать с тобой Никита встал с кровати, и пошел к аптечке, беря тюбик вазелина, и сел между разведённых ног Суворова, и смотрит на него, на его раскрасневшееся тело, на его приоткрытый рот и берет немного вазелина на пальцы, и Вова следит за его действиями. — Расслабься, — шепчет Никита, — Сделаю всё аккуратно, главное дыши Он касается пальцами промежности Вовы, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения. Вазелин делает кожу скользкой, и Никита медленно, чувствуя, как тот напрягается под ним, выдыхает, и в этот момент Никита вводит один палец. Медленно, аккуратно. Он чувствует, как тугие мышцы сжимаются вокруг его пальца, как Адидас вздрагивает и прикусывает губу, чтобы не застонать, но стон всё равно вырывается — А-а… — выдыхает Вова, и его голова запрокидывается назад Никита замирает, давая Вове привыкнуть к ощущению, он начинает медленно двигать пальцем, вперёд-назад, чувствуя, как мышцы постепенно расслабляются, и добавляет второй палец. Он вводит его медленно, рядом с первым, и чувствует, как Вова снова напрягается, как его бёдра приподнимаются, как он пытается привыкнуть — Блядь, — шепчет Вова, и его голос срывается. — Это… это слишком… — Тихо, — говорит Никита, и его движения становятся мягче. — Тихо, я знаю, что делаю Он начинает двигать пальцами медленнее, круговыми движениями, и чувствует, как тот постепенно расслабляется. А потом он находит точку, и надавливает на неё кончиком пальца, и Адидас выгибается дугой, издавая такой громкий, такой отчаянный стон, что Кащей чувствует, как его собственный член дёргается от желания. — Ах, сука… — выдыхает Вова. — Да… вот там… Никита продолжает надавливать на нее, чувствуя, как Вова дрожит, как его пальцы вцепляются в диванную обивку, как его дыхание сбивается. Кащей двигает пальцами быстрее, нажимая сильнее, и чувствует, как Адидас начинает подаваться навстречу — Я готов, — говорит Вова, и голос его звучит прерывисто. — Блядь, Кащей, я готов — Что? — переспрашивает Никита, и его голос звучит с усмешкой. — Повтори, Суворов — Я блядь готов, — говорит он громче, чётко, почти зло. — Харе тянуть, Кащей. Хватит меня мучить. Я готов, я хочу тебя, так что делай уже что-то. Никита медленно вытаскивает пальцы из Вовы, и слышит, как тот вздыхает с облегчением. Но это длится только секунду. Никита проводит по своему члену, нанося валезин, чувствуя, как тот пульсирует в его ладони. Он пододвигается ближе, нависает над Вовой, и смотрит в его глаза. А потом резко, одним движением входит в него до конца. Адидас выгибается дугой, и его крик, смесь боли и наслаждения, заполняет всю качалку. — Ах ты, блядь, сука! — выдыхает Вова, впиваясь пальцами в плечи Никиты, царапая его кожу Никита замирает, давая Вове привыкнуть к ощущению. Он чувствует, как тугие мышцы сжимаются вокруг его члена, Никита говорит ему расслабиться и дышать, и когда Адидас расслабляется, когда его дыхание становится ровнее, Кащей начинает двигаться. — Ну, че за дерзость? — говорит Никита, и его голос звучит с лёгкой насмешкой, — Не надо мне тут указывать, понял? Я здесь командую, — он ускоряет темп, входя глубже, и Суворов стонет, прикусывая губу, его голова запрокидывается, и он сжимает его плечи сильнее, — Кто тут главный, Суворов? Скажи мне, — спрашивает Кащей, продолжая двигаться, чувствуя, как Вова подаётся навстречу — Ты, — выдыхает Адидас, и его голос срывается. — Ты, блядь, ты главный. Никита наклоняется и целует его, заглушая его стон, и двигается быстрее, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него. Кащей не останавливается, он продолжает двигаться внутри Вовы ритмично, глубоко, чувствуя, как горячие мышцы сжимаются вокруг него, как Адидас стонет под ним, как его тело выгибается навстречу каждому толчку, но внутри него закипает что-то ещё, любопытство, смешанное с вызовом. — Не ахуел ли ты, Вова? Не слишком ли это для тебя? —прижимаясь губами к уху Вовы, шепчет он усмешкой — Не пизди, — Вова открывает глаза, и смотрит на него снизу вверх, и его дыхание сбивается, но голос звучит твёрдо, с вызовом, — Ты думаешь, я просто так позволил тебе всё это? Думаешь, я просто от нехуй делать лёг на этот диван? Никита замирает на мгновение, глядя на Вову в упор, он не останавливается, но его движения становятся медленнее, чтобы услышать каждое слово. — Ты думаешь, я не мечтал об этом? Я блядь мечтал, чтобы ты меня выебал. С того самого момента, как я тебя увидел, — говорит Вова, сжимая пальцами плечи Никиты, почти до боли. — Ты меня заебал со своими телками. С каждой, которую ты приводил сюда. Я хотел каждую блядь выкинуть нахуй из этого отсека. Чтобы они даже не сидели рядом с тобой, не смотрели на тебя, не дышали с тобой одним воздухом. Ты не представляешь, что со мной было, когда я видел, как ты с ними разговариваешь, — продолжает Вова, — Как ты им улыбаешься, как ты их трогаешь за плечи, как ты… как ты блядь их целуешь. Я места себе не находил, представлял, как ты их ебёшь, и мне хотелось разбить эту ёбаную качалку к хуям собачьим. Никита смотрит на него, и ускоряет темп, входя глубже, и чувствует, как Вова выгибается под ним, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя царапины на спине. — Бляя.. — шепчет Никита, и голос его срывается, — У меня последний секс был год назад, и то по пьяни. Я даже не помню, как она выглядела. — Что? — переспрашивает Вова, — Что ты сказал? — А то, я не трахал никого. Я дрочил на тебя, каждую ночь. Представлял, как трахаю тебя. Как ты лежишь подо мной, как ты стонешь, как ты смотришь на меня так же, как сейчас. — он входит глубже, и Вова стонет, запрокидывая голову. Его руки скользят по спине Никиты, и он прижимает его к себе, — Я видел, как ты смотрел на меня, когда я приводил девок специально, чтоб увидеть, как ты злишься, сжимаешь кулаки, как отворачиваешься.. Вова смотрит на него, и его руки сжимают его спину так, что пальцы впиваются в кожу, оставляя следы. Кащей продолжает двигаться. Адидас стонет и выгибается дугой, чувствуя, как его тело сдаётся этому ритму. — Значит, специально? — переспрашивает Вова, и голос его звучит низко, с хрипотцой, — Ты, сукин сын, специально это делал? Приводил этих девок, чтобы позлить меня? — и притягивает Никиту к себе, и прикусывает его губу до крови. — Ай! — выдыхает Никита, дёргаясь, чувствуя, как тёплая струйка крови стекает по подбородку. Но Вова не отпускает его, и язык скользит по пораненному месту, облизывая поступающую кровь, Никита чувствует, как от этого жеста его член пульсирует внутри Вовы. Он стонет, не сдерживаясь, и чувствует, как Адидас прижимает его к себе ещё крепче. — Ты мой, — шепчет Вова, слизывая последнюю каплю крови с его губы. — Слышишь? Весь мой, больше никаких девок Кащей смотрит на него, и начинает двигаться быстрее. Адидас обхватывает его ногами, притягивая его ближе, и его руки скользят по спине. Кащей меняет угол, чуть смещается, и его член находит точку, и чувствует, как мышцы сжимаются вокруг него, и Вова выгибается дугой, и стонет так громко, что этот звук отдаётся от бетонных стен и эхом разносится по качалке. Никита наклоняется и накрывает рот Адидаса своим поцелуем, и чувствует, как он дрожит под ним, как его тело выгибается, как он кончает, и горячая жидкость разливается между их животами. Кащей продолжает двигаться, замедляясь, чувствуя, как Вова пульсирует вокруг него, и когда тот сжимает его последним сокращением, Никита сам достигает края, и кончает глубоко внутри Вовы, уткнувшись лицом в его шею, сжимая зубами кожу, чувствуя, как его тело содрогается от этого мучительного, долгожданного оргазма, и прижимается лбом к плечу Вовы и дышит тяжело — Блядь… — выдыхает он, и голос его звучит глухо, почти беззвучно. — Я мечтал об этом… — он поднимает голову, смотрит на Вову на его влажное лицо, на его приоткрытые губы, на его глаза, которые всё ещё блестят от возбуждения и наклоняется и целует Вову в щеку, чувствуя под губами солёную, влажную кожу, — Если бы ты знал, Суворов, — шепчет он, — Если бы ты знал, как я мечтал об этом. Я не могу поверить, что это наконец блядь случилось Вова смотрит на него, и проводит ладонью по спине Никиты, чувствуя, как его кожа влажная и горячая, и его пальцы задерживаются на позвонках, медленно перебирая их. — Ну, — говорит Вова, и в его голосе появляется озорство, — В следующий раз потрахаемся в комнате Марата. Прямо на его кровати, под его одеялом. Чтоб он пришёл и ахуел Никита поворачивается, и целует Вову в губы, его рука скользит по щеке, пальцы касаются скулы, и он чувствует, как Вова отвечает на поцелуй, как его руки обнимают за шею, притягивая ближе. Когда они отрываются друг от друга, Никита смотрит на Вову и говорит тихо, почти шёпотом — Ты ебанутый, — говорит он, качая головой, и его улыбка становится шире, — Ты просто блядь ебанутый, Вова. Я согласен, в комнате Марата, и пусть он ахуевает. Но сначала, нормальная кровать. Обещаешь? Вова улыбается и проводит пальцем по губам Никиты, касаясь места, где он его укусил. — Обещаю, — говорит он. — Только если ты не будешь больше приводить девок. Никита смеётся и прижимается лбом к его лбу. — Договорились, — шепчет он. — Только ты.