Эскапизм

В тот день в Петербурге стояла небывалая для сентября жара. За окном ярко сияло солнце, а еще зеленые листья с легким желтоватым оттенком бросали мягкий отсвет на обшарпанный подоконник. Посреди двора возвышался клен, раскинувший свои ветви до самых окон школы. Закинув потрепанный черный рюкзак на плечо, Николай шел по длинному коридору. Он то и дело озирался по сторонам, ожидая услышать возмущенный окрик, но в холле было тихо. Лишь за хлипкими дверями кабинетов раздавались оглушительные голоса учителей, переходящие в почти визгливые крики. Николай старался идти быстро. Все-таки первый день, а он уже опоздал не меньше, чем на десять минут. Но у него ведь была причина. И причина всегда была одна — отец. Из-за него пришлось задержаться дома, просто чтобы в очередной раз услышать, какой он никчемный, ни на что не способный бездарь. Только вчера они приехали в город, и уже сегодня Николай был вынужден идти в школу. Снова новый класс. Снова новые люди. И почти наверняка — опять насмешки. В прошлой школе над ним смеялись из-за необычного цвета глаз, в позапрошлой — из-за отца, до этого — тысячи других причин. Чего только не придумают озлобленные на весь мир подростки, чтобы потешить собственное эго. Николай прекрасно это знал и старался никак не реагировать на откровенную неприязнь к нему со стороны сверстников, но что-то внутри все равно неприятно отзывалось каждый раз, когда он слышал ядовитый смех за спиной или произнесенное вслух собственное имя. Как же он хотел просто вернуться домой. Туда, где остались его друзья. Туда, где осталась мама. Туда, где небо было ясным, а солнце светило ярче. Но его дома больше не было. Его город разбомбили еще в самом начале войны, и они с отцом переехали в Россию. Долгое время они скитались по приграничным городам, все глубже увязая в долгах и переезжая каждый раз, как долги начинали давить на их плечи. Но отец обещал, что Питер станет их постоянным домом. Что больше не будет этого бесконечного побега от жизни. Что теперь все будет хорошо. Значило ли это, что Коля сможет найти друзей и прожить свои подростковые годы, как полагается нормальным людям? Очевидно, нет. Он был слишком… странным для этого. Неправильным. Перед ним нарисовалась дверь кабинета, которая в свете предстоящего унижения показалась почти картонной. Николай нерешительно положил руку на ручку, но тут же отдернул. По ту сторону раздавался громкий женский голос — почти крик. Может, ну его, этот первый урок? Он ведь все равно уже опоздал. Да и какой прок ему от математики, если он не собирался связать с этим отвратительным предметом свою дальнейшую жизнь? Коля был творческим человеком, и стоявшая в расписании алгебра была ему совершенно ни к чему. Но если отец узнает, что он прогулял, а он ведь наверняка узнает… Николай дернул ручку и вошел в кабинет. Перед ним предстал самый обычный класс: огромная доска с белыми разводами от мела; учительский стол, заваленный бумагами и зелеными тетрадями; некое подобие растительности в конце кабинета — совершенно никому не нужной, а потому почти засохшей и скукожившейся из-за отсутствия влаги; грязные окна, тянущиеся вдоль всей стены напротив, и поломанные жалюзи на них; парты и стулья с какими-то красными и зелеными кругляшками, прикрепленными на спинки; подростки, сидящие в телефонах, спрятанных за пеналами и книгами, и, наконец, распинающаяся перед ними учительница — невероятных габаритов женщина средних лет с уродливыми красными волосами, завитыми химической завивкой, в старом платье в цветочек, больше похожий на халат 90-х, а то и 80-х годов. Как только Николай появился на пороге, она прекратила свою пламенную речь и обратила взор на него. — Это ты новенький, да? — спросила она своим неестественно высоким голосом. — Да, — коротко ответил Николай. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и сверлил глазами пол под собой. Со стороны учеников уже послышались шепотки. О чем они говорили, Николай уловить не смог, но был уверен, что речь идет именно о нем. Как скоро они заметят его уродливую гетерохромию? А тонкую косичку, спадающую на правое плечо? Или уже заметили? — Николай Гоголь, верно? — задала вопрос учительница. — Верно. — Почему опаздываем? Началось. Если он скажет, что помогал отцу, ему не поверят. Да и правдой это было лишь отчасти. Сказать, что проспал? Это не оправдание. Долго ждал автобус? Но он ведь живет рядом со школой. — Я кабинет не мог найти, — Николай поднял голову и уверенно посмотрел на женщину. Его губы расплылись в улыбке, которую можно было вполне счесть за печально-виноватую. — Извините, — поспешно добавил он, видя, что лицо учительницы слегка перекосилось от гнева. — Садись уже, бестолочь, — она сложила руки на груди и отвернулась к столу, чтобы посмотреть что-то в своем журнале. — Невежливо так с учениками разговаривать, — Николай не смог удержаться от ядовитого замечания . — Садись, я сказала! — прикрикнула на него учительница, переходя на визг. Николай слегка поморщился и с довольной улыбкой пошел вглубь класса под удивленные перешептывания новоиспеченных одноклассников. Именно такой реакции он и ожидал. Очевидно, никто до этого не решался и слова поперек сказать этой рыжей бестии, а он, Николай, первым же своим появлением решил поставить ее на место. Садиться одному не хотелось. Коля все еще не терял надежды подружиться — или хотя бы просто поговорить — с кем-то из одноклассников. Возможно, даже вывести из себя своими тупыми шутками и дурным поведением. Как назло, почти все места оказались заняты, и оставалась лишь одинокая последняя парта, за которой никто не сидел. — Ты долго стоять тут будешь, пидор? Его грубо толкнули в бок, заставляя отойти на пару шагов. Николай покосился на подростка, который это сделал: это был крупный парень с широкими плечами, стриженный под ноль. На лбу у него было несколько царапин, а костяшки пальцев — сбиты в кровь. Просто олицетворение токсичной маскулинности. — Я не педик, ясно? — шикнул на него Николай, бросив короткий взгляд за спину, на учительницу, которая яростно сверлила его глазами в ожидании, когда он пройдет. У него действительно были чересчур длинные волосы. Причем обстрижены они были неравномерно — лишь по центру, у самой шеи оставался жидкий хвостик, который Николай всегда заплетал в тонкую косичку и перекидывал через правое плечо. И это не потому, что он пидор или пытается косить под девчонку. Просто это казалось ему красивым и необычным, выделяющим его из толпы одинаковых подростков в черном. Это был своеобразный бунт против мира, некий символ свободы в этом бренном мире. Ну и в конце концов, волосы — это единственное, что у него осталось от прошлой жизни. — А хули тогда волосы отрастил? Гомик ебаный, — прошипел парень под одобрительный смешок соседа. — Захотел и отрастил. Не твое собачье дело, ублюдок, — стараясь говорить не слишком громко, ответил Коля. — Николай! — возмущенно прикрикнула на него учительница. Спор пришлось прекратить. Николай проследовал до запримеченной им последней парты и опустился на стул, скинув рюкзак под стол. К нижней стороне столешницы были намертво прилеплены застывшие жвачки, на верхней — красовались царапины с разрисованной внутри ручкой древесиной. Стул качался и скрипел под ним, грозясь развалиться от любого неудачного движения. Николай достал из рюкзака пенал и положил на стол. Писать он ничего не планировал — все-таки алгебра ему не нужна, — но сделать вид, что он хотя бы присутствует на уроке, нужно было. Началась заунывная лекция. Учительница чертила на доске графики функций и писала уравнения. Громкий высокий голос раздражающе резал слух, но даже это не помешало Николаю задремать. Все-таки бессонная ночь, когда они разбирали с отцом упакованные в спешке вещи, давала о себе знать. Коля сидел, положив голову на парту и прикрыв глаза. Ему было плевать на всех и все. Хотелось только выспаться. И желательно покурить, но это второстепенно. Главное — спать. Единственным уроком, на котором он собирался действительно присутствовать, была литература, и он искренне надеялся, что учитель там окажется хоть немного более терпимым, чем эта бестия, потому что испоганить литературу — это еще уметь надо. Но некоторые учителя в его прошлых школах справлялись и с этим, причем очень даже неплохо. Разбудил его грубый удар в плечо. Николай мгновенно выпрямился, сев ровно на стуле, и уставился на человека перед собой. Это был все тот же парень, который назвал его пидором, только теперь рядом с ним стояло еще двое парней — таких же бритоголовых с разбитыми костяшками — и девушка — темноволосая, со смазливым личиком, в блузке с широким вырезом, открывающим вид на грудь, которая, впрочем, почти отсутствовала. Выглядела она как настоящая шлюха. Может быть, именно для того парни и держали ее рядом с собой? Думать об этом было до боли мерзко, и Николай отогнал эту мысль в сторону. Все четверо старательно игнорировали существование школьной формы. Вместо школьных брюк — черные широкие джинсы, вместо белых или голубых рубашек — толстовки с ярким принтом. И надо же, никто даже ничего не сказал им на этот счет. Неужто все привыкли? — Ну что, пидор, готов за свои слова ответить? Или только языком молоть умеешь? — ухмыльнувшись, спросил главный. — Успокойся, Саш, смотри хилый какой. Сейчас полезешь, а он директору нажалуется, — предостерег его парень из-за спины. — Иди на хуй, Димон. Я этому выродку ебало набью, чтоб ни одного грязного слова из его поганого рта не вылетало, — он прищурился, очевидно, что-то заметив, и расплылся в еще более широкой ухмылке. — О, у тебя еще и глаза уродские. Или это линзы, а, педик? Пидорские линзы, да? Николай резко встал, с громким скрипом отодвинув и без того шатающийся стул. Он был лишь немногим ниже этих парней, но те были заметно крупнее его. И их было больше. Коля, конечно, умел драться и вполне себе неплохо — живя с отцом, и не такому научишься, — но против троих парней шансов у него не было, а вернуться домой с разбитым лицом в первый же день учебы ему крайне не хотелось. — Что тебе надо от меня? — спросил Николай, обращаясь к парню, названному Сашей. — Ебать, как заговорил, — хмыкнул тот. — Чтоб за слова свои ответил. Помнишь, как меня назвал? А я напомню. С этими словами он замахнулся и со всей силы ударил Николая по лицу. Тот отлетел назад, стукнувшись копчиком о край парты. Скула горела от удара, нижняя часть спины — от столкновения с партой. Во рту появился металлический привкус крови. Коля утер рот тыльной стороной ладони, почти с удовольствием глядя, как она окрашивается алым. Теперь у него было полное право без малейших угрызений совести врезать этому Саше. Николай оторвался от парты и занес руку, целясь точно в живот парня. Он умел бить сильно. Умел защищаться, особенно когда противник был хотя бы примерно равен ему по габаритам. На лице Коли появилась довольная ухмылка, когда кулак соприкоснулся с животом Саши, и тот отлетел назад, упав на пол и издав тихий стон. Двое других парней тут же скрутили Николая, заломив руки за спину, а девушка бросилась к валяющемуся на полу Саше. Коля попытался взбрыкнуться, но хватка на его руках лишь усилилась. Боль в плечевых суставах стала почти невыносимой, и он на пару секунд расслабился, обмякая в чужих руках, но лишь для того, чтобы ослабить бдительность держащих его парней. В следующую секунду он резко дернулся назад, ударяя затылком в челюсть одного из них. Тот с тихим стоном отступил, высвобождая руку Николая. Этого оказалось достаточно, чтобы зарядить в лицо второму парню, который тут же приложил руку к окровавленному носу. Николай искренне надеялся, что не разбил его, хотя эти ублюдки, безусловно, того заслуживали. — Что здесь… — на пороге появилась вышедшая на перемену учительница. Она стояла, широко раскрыв рот от удивления, не в силах даже сдвинуться с места. Но оцепенение спало в следующую же секунду, когда с пола поднялся Саша и вновь подошел к Коле, замахнувшись на него рукой. Появления в классе учителя он, очевидно, не заметил. — Все четверо, к директору! — крикнула женщина и быстрым шагом направилась в их сторону, сотрясая парты рядом с собой спасательным кругом вокруг живота. — Пушкин! А ну прекратили! — она схватила подростка за руку и потащила за собой к двери. — Остальные, тоже со мной. Живо! Сопротивляться никто не стал. Переглянувшись между собой, они молча пошли за женщиной в цветастом платье-халате. Николая так и подмывало пошутить на эту тему, чтобы разрядить обстановку — или скорее, чтобы прервать поток нежелательных мыслей в голове, — но он решил, что и без того находится в не самом приятном положении, чтобы портить его нелестными комментариями в сторону преподавателя. Девушка из компании этих отбросов попыталась увязаться за ними, но была остановлена резким замечанием учительницы. За окном все еще ярко светило солнце, напоминая о прекрасной погоде на улице. Как никогда, Николаю захотелось оказаться где-нибудь в парке или на детской площадке с качелями — только бы не здесь, в этой мерзкой школе с такими же отвратительными одноклассниками. Ему хотелось, подобно птице, выпорхнуть из этой омерзительной клетки, но он был заперт здесь, в этой грязной, удушающей тюрьме с пылью на потрескавшихся от времени подоконниках и паутиной на потолке. Наконец они оказались в просторном кабинете, освещенном тусклым светом из закрытых жалюзи — на этот раз работающими — окон. За широким деревянным столом сидела женщина лет шестидесяти. Серые волосы — непонятно, крашеные или седые — грязными паклями свисали с головы, а темно-зеленое платье, видимо, тоже было родом из 90-х. Одним словом, внешний вид ее мало заботил, как, очевидно, и царящий в школе беспредел, потому как на гневные визги преподавателя она лишь поморщилась и лениво осмотрела парней. — Из-за чего драка? — неспешно спросила она. Голос ее казался слегка приглушенным и как будто шамкающим. — Да какая разница, Людмила Петровна! — возмущенно произнесла учительница. — Они подрались на первой же неделе учебы! Этот, — она указала пальцем на Николая, даже не потрудившись назвать его по имени, — вообще первый день в школе. Так мало того, что подрался, еще и опоздал на двадцать минут! — Двенадцать, — ввернул Николай, беззлобно улыбнувшись. — Молчать! — прикрикнула на него женщина. — Вот, видите? Еще и огрызается! Я считаю, надо вызывать родителей! — ее лицо покраснело от таких криков, так что она стала похожа на вареного рака. Николай на это лишь тихо прыснул, тут же поймав на себе недовольный взгляд обеих женщин. — Чего смеешься? — спросила его директриса, впрочем, довольно вяло. — Первый день — а уже косячишь. Родителям твоим я все же позвоню, — она перевела взгляд на остальных парней и внимательно оглядела каждого из них, подмечая сбитые костяшки пальцев и окровавленный нос у одного из них.— А вы чего? Первые начали небось? — Нет… — начал было тот, что с разбитым носом, но его резко оборвали. — Ага, конечно, знаю я. Каждую неделю с кем-то деретесь, вы трое. Год только начался, а вы опять за старое. В первый раз, так уж и быть, ограничусь звонком родителям, но еще одна драка — и родителей в школу. Всех троих. Понятно? — Ага, — отозвался Саша. — Все, идите, — сказала директриса, откинувшись обратно на спинку стула. Она перевела взгляд на учительницу, сопровождавшую парней до кабинета, и кивнула в знак того, чтобы они уходили. Звонок давно уже прозвенел, и коридоры были пусты. Четверо парней медленно плелись на следующий урок — географию. Компания Саши отделилась от Николая и направилась в сторону туалета. Издеваться над ним снова они пока, очевидно, не решались, чему Коля был несказанно рад. Драться еще раз ему крайне не хотелось. Скула и без того ныла от сильного удара Саши, копчик болел от столкновения с партой, а на затылке наверняка появится шишка от удара в челюсть одного из этих отморозков. Но гораздо больше Николая заботило то, что об этом небольшом инциденте станет известно его отцу. Покидать стены школы как-то резко расхотелось. Пусть лучше бы этот день со своими нудными уроками и тупорылыми преподавателями длился вечно — только бы не домой. Не в их новую квартиру с еще не до конца разложенными вещами.

***

На столе стояла кружка с горячим чаем, от которого исходили тонкие струйки пара. Черная жидкость была подернута тонкой пеленой, а на блюдце рядом лежал еще влажный чайный пакетик с оторванной от веревочки бумажкой. На улице было жарко — все-таки сентябрь только начинался, хотя для Петербурга и это было не самым частым явлением, — но Федор все равно сидел на кухне, потягивая почти запредельно горячий чай из кружки. Тонкие бледные запястья почти всегда мерзли даже в такую погоду, и чай — единственное, что действительно спасало от холода. В руках у Федора была книга — третий том «Войны и мира». Он перечитывал ее уже второй раз за это лето, каждый раз находя для себя что-то новое в произведении русского классика. Часы на плите показывали время, которое давно уже перевалило за девять, но Федора это мало заботило. Он не собирался появляться в школе раньше пятого урока, коим в расписании сегодня стояла литература. Это был единственный предмет, помимо русского, который он неизменно посещал при любых обстоятельствах. На другие же предметы он мог даже не ходить, и кто ему что скажет? Нет, учителя, конечно, могли позвонить матери и доложить, что ее сын прогуливает учебу, но женщина всегда закрывала на это глаза, либо и вовсе не брала трубку. Тонкие пальцы перелистнули страницу, и Федор вновь углубился в чтение этого прекрасного произведения. Сидел он, надо сказать, не в самом удобном положении, непонятно, как вообще помещаясь на табуретке. Его ноги были подогнуты под себя и стояли на тонкой деревянной перекладине в верхней части между ножками. Босые ступни уже заметно ныли от долгого сидения в одном положении, а спина затекла, но Федор был слишком поглощен чтением, чтобы обращать внимание на такие мелочи. На дальнем конце стола зазвонил будильник. Федор неохотно оторвался от книги и потянулся к телефону, чтобы отключить звук, с разочарованием обнаружив, что время уже перевалило за десять. Он закрыл книгу и отложил ее на стол, одним глотком допил чай и, сунув телефон в карман спортивных штанов, встал из-за стола. Спина тут же отозвалась дикой болью, а ступни первое время казались деревянными. Федор помыл чашку и поставил ее на полку, а затем вышел на балкон. Вид из окна не представлял из себя ничего хорошего. Внизу — обычная детская площадка с расшатанными качелями, скрипящими от одного лишь дуновения ветра, а прямо перед окнами — корявые деревья, протянувшие свои ветви к самому стеклу. На небольшом участке земли перед подъездом возилась какая-то бабка, решив устроить из него некое подобие своего личного огорода. Каждый год она высаживала под окнами клумбы цветов и, вероятно, чего-то еще, а потом орала с балкона на каждого пробегающего мимо подростка, чтобы он не дай Бог не наступил на ее драгоценные саженцы. Федор достал из кармана пачку сигарет и выудил из нее одну. Чиркнула зажигалка — и он затянулся, позволяя никотину проникнуть глубоко в легкие, а затем выдохнул дым тонкой струйкой, пустив часть его через нос. Курение всегда успокаивало и приводило спутанные мысли в порядок. Но вот организму Федора его пагубная привычка, очевидно, не слишком нравилась. Каждый раз, когда он курил, у него начинало колоть в груди, будто тысячи тонких иголок вонзались в легкие изнутри, но Федора это мало заботило. Душевное спокойствие для него всегда было намного важнее физического состояния этой бренной оболочки, коей, по его мнению, и являлось тело. Рука вновь опустилась в карман, доставая телефон. Федор положил его на небольшой столик и включил музыку — «Лунную сонату» Бетховена. Он слушал исключительно классику: Моцарта, Шопена, Чайковского и других известных композиторов. Популярный в 21-ом веке шлак он не понимал и не принимал. Дым от очередной затяжки, проникший в легкие, заставил зайтись сухим кашлем и согнуться, схватившись рукой за край окна. Пора было собираться в школу, и Федор затушил недокуренную сигарету об собственное запястье, тихо зашипев от боли, когда раскаленная палочка коснулась нежной кожи. На обеих руках красовались точно такие же кружочки ожогов — старых, давно поблекших и совсем еще свежих. Если посмотреть на Федора, создавалось впечатление, что тот, кто научил его курить, совершенно забыл рассказать, куда после этого девать окурки, а сам Федор не нашел ничего лучше, чем тушить их об себя. На самом же деле это был лишь еще один способ сказать этому миру, что он не такой, как все. Особенный. Выше всех этих мерзких людишек, которых каким-то чудом еще носит Земля. Федор выбросил окурок в окно и, забрав телефон со стола, вернулся в квартиру. Из динамика все еще доносилась музыка, не давая мыслям разбежаться. Зайдя в полутемную комнату, Федор положил телефон на стол и подошел к шкафу. Вопреки устоявшемуся у всех учеников мнению, что школьную форму носить необязательно, Федор всегда одевался в классику. Сегодняшний день не стал исключением. Черные брюки, застегнутая до самого верха белая рубашка и жилетка с тремя пуговицами, которую Федор просто накинул на плечи, — во всем этом он выглядел как примерный ученик, если не считать болезненной бледности на лице, синяков под глазами, острой линии челюсти и чересчур тонких конечностей. Выйдя на улицу, Федор быстрым шагом направился в сторону школы, которая была всего в десяти минутах ходьбы от дома. Старая, с абсолютно посредственным уровнем образования — она совершенно не соответствовало гениальному интеллекту Федора, но его мать не посчитала нужным дать сыну достойное образование, а потому приходилось довольствоваться тем, что есть, что Федор и делал, прогуливая большую часть уроков — а в частности все, что было связано с физикой и математикой. Появлялся он только на контрольных, о которых ему любезно сообщали одноклассники, и писал их всегда на отлично, давая при этом списать чуть ли не всему классу или, по крайней мере тем людям, которые его уважали. Охранник на входе, разгадывающий какой-то кроссворд, разложенный у него на столе, не обратил на Федора ни малейшего внимания, и тот преспокойно вошел в школу посреди учебного дня. С таким же успехом в здание мог войти человек с оружием или любой другой посторонний. Мужчина бы не повел и глазом, увлеченный своим занятием. Федор поднялся на третий этаж, где находился кабинет русского языка и литературы, и вошел в класс. Этот кабинет был одним из немногих, чей владелец действительно заботился о его внешнем виде. Окна были всегда начисто вымыты, цветы — политы, а доска — начищена до блеска. Когда Федор прошел вглубь класса, к своей парте в самом его конце — единственной, второе место за которой было никем не занято, — одноклассники перед ним расступились, пропуская вперед. За спиной послышались перешептывания, но Федор не обращал на них внимания. Они всегда шептались, когда он появлялся в их поле зрения, но в лицо никто и никогда ему ничего не высказывал. Рядом с ним боялись даже дышать, не то чтобы прилюдно оскорбить. Как-никак от Федора зависела успеваемость класса, а также грязные секреты многих учеников держались исключительно на его к ним благосклонности. Сев за парту, Федор достал из рюкзака учебник литературы и тоненькую книжку с потрепанной обложкой — пьесу Островского «Гроза». Сам он читал ее не меньше трех раз и перечитывал в четвертый, пока учительница на уроке обсуждала биографию автора, которую Федор и без того знал досконально. Стул под ним скрипнул, когда он откинулся на спинку, вытянув ноги вперед. Федор прикрыл глаза и начал в очередной раз прокручивать в голове сюжет обсуждаемого на уроке произведения. Сегодня он планировал блеснуть своими знаниями перед классом, после чего — благополучно скрыться из школы, уединившись где-нибудь в парке. Сзади к нему подошел парень со свисающей набок челкой и несколько минут просто стоял рядом, сверля спину Федора взглядом. Даже с закрытыми глазами Федор чувствовал этот взгляд, но ни малейшей попытки заговорить с одноклассником он не предпринял. В конце концов, тому надоело стоять столбом, или, может, он просто собрался с мыслями. — Федор, у тебя есть… — начал он, но тут же замолчал, поймав на себе уничижительный взгляд темных глаз. Федору не потребовалось даже открывать рот, чтобы парень скрылся с его глаз. Удостоив его на прощание ледяным взглядом, Федор снова прикрыл глаза и принялся ждать, обдумывая в голове прочитанные за сегодня страницы. Что угодно, только бы не думать о доме. Не думать о пустой квартире и оставленных на теле ожогах, напоминающих о том, что он один.

***

Николай сидел на подоконнике в дальней кабинке. Унитаз, по словам заходивших недавно младшеклассников, не работал уже давно, а дверь с проржавевшей щеколдой закрывалась не полностью. В руках у Николая была зажата медленно тлеющая сигарета, а сам он курил, выпуская изо рта тонкие струйки дыма. Из окна открывался вид на двор школы: футбольное поле с неким подобием ворот без сеток и грязевым месивом вместо травы; покосившееся баскетбольное кольцо и, конечно, дорожка, проходившая вокруг школы и одновременно служившая стадионом для бега. Только вот, даже невооруженным глазом были видны осколки битого стекла за углом школы, где и находилось окно уборной, а об крупные камни в асфальте можно было споткнуться и расшибить колени — если бы только колени — в кровь. Звонок с урока еще не прозвенел, но Николай отпросился выйти, потому что терпеть физику было выше его сил. Остаток урока и перемену он планировал провести в этой кабинке, если, конечно, никому больше не захочется покурить на его месте. В том, что это место просто создано для курения, Николай не сомневался — об этом свидетельствовал витающий в помещении сигаретный запах. Сделав еще одну затяжку, он выпустил дым изо рта и расслабленно облокотился о прохладное стекло. По спине пробежал холодок, что было особенно приятно в этом душном, пропахшем дымом помещении. За дверью послышались шаги, и Николай спешно спрыгнул с подоконника. Потушив сигарету в бачке унитаза, где уже собрался целый склад потемневших окурков, он отряхнул руки и пошел к выходу. Мимо него прошли парни чуть помладше, матерящие всех вокруг, не обратив на Николая никакого внимания. Ему это было только на руку. Скрывшись с места преступления, Николай пошел искать кабинет. В планировке школы он уже разобрался. Как оказалось, здание было разделено на два крыла — старшее и младшее, — соединяющихся узкими полутемными проходами. На каждом из трех этажей было не меньше пятнадцати кабинетов, в самом центре находилась столовая, а прямо над ней — спортзал, занимающий второй и третий этаж. Поиски нужного кабинета заняли у него немного времени, и уже через пять минут он стоял в дверях чистого — что его приятно удивило — кабинета. Николай обвел глазами класс, внимательно рассматривая все до малейших деталей: задернутые жалюзи на окнах, тянущиеся вдоль дальней стены шкафы, растущие в огромных горшках цветы, за которыми явно ухаживали, и, в конце концов, его взгляд наткнулся на место за партой — последней партой, которая теперь по праву принадлежала ему. Только теперь на его месте сидел худой парень с длинными черными волосами, достающими почти до плеч. Перед ним были разложены книги, а рюкзак аккуратно висел на крючке парты. Одноклассники явно его сторонились, стараясь обходить задние ряды стороной, в то время как сам он преспокойно сидел себе с закрытыми глазами. Николай даже не удивился бы, если бы оказалось, что он спит. Но не только это удивило Колю. Странным казалось и то, что на всех предыдущих уроках этого парня не было, значит, он соизволил явиться только к литературе. Случайность или осознанный выбор? Это Николаю и предстояло узнать. Уверенной походкой он направился к задней парте. Парень даже не удосужился открыть глаза, когда Николай подошел почти вплотную к нему, и только когда Коля опустился на соседнее с ним место, тот наконец удостоил его взглядом. В глубине темных глаз читалось такое презрение, что Николай невольно поежился, но тут же нацепил на лицо беззаботную улыбку. — Как тебя зовут? — спросил он. — На первых уроках тебя не было. Специально только на литературу пришел? Парень несколько долгих секунд сверлил его взглядом, очевидно, не понимая, почему Николай так легко завел с ним диалог. Другие ученики уже начали опасливо коситься в их сторону, и за спиной послышались шепотки, но Колю это мало беспокоило. Гораздо более интересным был этот так пугающий всех некто, который занял его место. — Федор, — наконец ответил парень. Встречного вопроса не последовало, как будто его совершенно не интересовала личность Николая. — Ну, приятно познакомиться, я Николай. Можно просто Коля. Федор лишь смерил его ледяным взглядом и положил руку на книгу, принявшись перебирать страницы своими длинными пальцами. — Так чего тебя не было? — повторил свой вопрос Коля, но ответа опять не последовало. — Ты вообще не разговариваешь, что ли? — Николай наклонился, чтобы достать из рюкзака учебник. Выложив его на стол, он снова повернулся к Федору, и теперь его взгляд зацепился за книгу, лежащую на столе. — О, вы «Грозу» проходите? Здорово, что у тебя даже текст есть. У меня вот нет бумажных книг, я обычно с телефона читаю то, что задают. Я надеюсь, у вас здесь не сильно шпыняют за отсутствие текста? В ответ — ноль реакции. Лишь брови Федора слегка дернулись вверх, но буквально через секунду его лицо приобрело все то же непроницаемое выражение. — Это бесполезно, не трожь его, — сказал стоящий невдалеке парень. — А лучше вообще отсядь. Целее будешь. Эти слова произвели на Николая эффект, ровно противоположный ожидаемому. В его глазах загорелся азарт, и он ближе придвинулся к Федору, оказавшись к нему почти вплотную. — О чем это он говорит? Ты не выглядишь опасно, вот вообще. Может, ты владеешь какими-то тайными знаниями или, — он понизил голос до шепота, — магией? — Николай тут же усмехнулся. Но веселье его омрачала последовавшая за словами тишина. — Ну Федь, ну ответь хоть что-нибудь. — Не называй меня так, — произнес Федор. Его голос оставался спокойным, а на лице не дрогнул ни один мускул, но по одному лишь взгляду можно было понять, что он зол. — Что? — удивленно переспросил Николай. — Для всех здесь я Федор. И никак иначе, — ответил тот. — А… — протянул Николай. — Ты типа крутой, да? А выглядишь как хрустальная ваза, честное слово. С тебя только пылинки и сдувай… — Замолчи, — одернул его Федор. — Ладно-ладно, — Николай усмехнулся. — Успокойся, я просто хотел поговорить, но если ты такой весь из себя важный, то и не надо. На этот раз Федор промолчал и лишь смерил Николая уничижительным взглядом, на что тот только пожал плечами и откинулся на спинку скрипнувшаго под его весом стула. Разговаривать с Федором было неинтересно, все-таки хотелось получать хоть какую-то реакцию в ответ на свои слова, но вот выводить его из себя своими тупыми шутками однозначно того стоило. Николай даже в мыслях не допускал того, что Федор действительно может быть чем-нибудь опасен для него. В конце концов, он не тянул даже на того, кто сможет банально ударить его. Да даже если бы и смог, Николай бы с легкостью отбился, как то было с компанией Саши. Подумав о ней, он невольно вспомнил кабинет директрисы и обещание той позвонить родителям. Мысли опять стали слишком тяжелыми и навязчивыми, и Николай не придумал ничего лучше, кроме как снова обратиться к Федору. — Фе-едь, ты же литературу любишь? — протянул он. Тот резко обернулся, оторвавшись от своей книги, и смерил Николая таким взглядом, что у него перехватило дыхание. — Я сказал, не называй меня так, — процедил он. — О, конечно, — Николай расплылся в широкой улыбке, игнорируя стучащую в висках кровь. — Так, ты любишь литературу? Я от тебя не отстану, пока не ответишь. Федор долго молчал, очевидно, раздумывая над вариантами ответа. Его выражение лица оставалось непроницаемым, даже когда он едва заметно хмурил брови, и Николай невольно засмотрелся на это аристократически бледное лицо. На нем не было ни единой царапинки, ни единого прыщика или родинки, в отличие от Николая, у которого на губе присутствовала корочка запекшейся крови, а под левым глазом красовался почти заживший синяк от удара об косяк. — Люблю, — наконец произнес Федор и вновь открыл книгу, но углубиться в чтение ему не дали. — Я тоже. Литература — мой любимый предмет из всей школьной программы, — заговорил Николай. — Ты поэтому только на нее пришел? — подождав несколько секунд, но так и не дождавшись ответа, он продолжил: — Я бы тоже только на нее и ходил. Ненавижу другие предметы, особенно математику. У вас еще и математичка такая ужасная, просто мерзость. Один ее этот халат чего стоит, а волосы… Кто вообще в наше время использует химическую завивку? Я бы… — Ты можешь помолчать? — прервал льющийся из него поток речи Федор. — Я бы мог, конечно, но мне скучно, а до звонка еще… — Николай прищурился, вглядываясь в циферблат часов, висящих над доской, — пару минут. Так что уж извини, тебе придется меня потерпеть. Ну или можешь отсесть, хотя… — Это мое место, — снова оборвал его Федор. — И я не собираюсь никуда пересаживаться. — Тогда тебе придется меня терпеть, потому что это и мое место тоже. Я бы, может, занял другое, но очень уж люблю последнюю парту, а раз она была свободна все первые уроки, я и сел. Так что ты сам виноват, что не пришел к первому и не… — Хватит, — процедил Федор. — Я же сказал, я не… — Если ты сейчас же не прекратишь, ты об этом пожалеешь. — Да? И что ты мне сделаешь? Ударишь? Спорим, ты даже кулак сжать не сможешь. У тебя пальцы хрустальные, и ты, очевидно, никогда никого не… — Если ты сейчас же не прекратишь, — с нажимом повторил Федор, — тебе здесь устроят настоящий ад, и ты вылетишь из этой школы быстрее, чем успеешь сказать хоть слово. И поверь, я не шучу. Ты сам видел, что меня здесь уважают, а многие даже боятся, поэтому советую тебе тоже… — он не договорил, застыв в тот момент, когда услышал искренний смех в ответ на свои слова. — Очень страшно, Федь, — плечи Николая слегка подрагивали от хохота, а стул под ним громко скрипел. — Какое у тебя может быть влияние на них? Ты просто обычный подросток с комплексом бога, считающий себя выше других. У тебя… — Не смей так говорить, — прошипел Федор. — Сколько раз тебе повторять, что я Федор? Федор. Точка. И нет у меня никакого комплекса бога, я абсолютно серьезен. И вообще, это несуществующий термин. — Да какая разница? — усмехнулся Николай и откинулся на спинку стула. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент прозвенел звонок, спасший Федора от очередных нападок Коли. В класс вошла невысокого роста женщина с аккуратно уложенным светлым каре. В отличие от других учителей, она была одета в темный пиджак и брюки и в целом создавала впечатление человека, с должным уважением относящегося к своему труду. Она проследовала до учительского стола, взяла в руки книгу и повернулась к классу. Все тут же притихли и поднялись со своих мест, приветствуя учителя. К удивлению Коли, встал даже Федор. Урок начался, как обычно, довольно нудно, и Николай уже было подумал, что первое впечатление о преподавателе оказалось ошибочным. Введение затянулось на долгие десять минут и включало в себя цитаты из произведения, строчки литературных критиков и отрывки стихов, которые учительница любила вставлять по делу и без. Но вот наконец она обратилась к классу с вопросом по пьесе. Уже начавший засыпать класс отреагировал полным молчанием. Лишь Федор высоко поднял руку, намереваясь ответить, но женщина, как назло, игнорировала его не меньше минуты, уже начав причитать о том, что нынешнее поколение — полнейшие бездари, неучи, невежды, телефонозависимые и все прочее, что только можно было придумать. Николай был бы и рад ответить, но ему очень уж хотелось послушать Федора, а потому руку тянуть он не стал, о чем и пожалел спустя пару минут. — Что это за театр одного актера? Неужели вы не понимаете, что вам же самим это нужно? Вы не меня обманываете, а себя. Вот что вы будете делать на экзамене, вы подумали? Как сочинение писать будете? Откуда аргументы приводить, если вы ничего не читаете? Только в телефонах своих сидеть и умеете да в коридорах орать, а как до литературы дело доходит, так и два слова связать не можете. Раз никто из вас, кроме Достоевского, даже не открывал произведение, доставайте двойные листочки. По классу пошли тяжелые вздохи. Макушки учеников начали скрываться под партами, тут и там послышался треск вырываемых из тетрадей листов. Николай тоже достал из рюкзака тетрадь по литературе и вырвал из центра двойной листок. — Пишем ответ на проблемный вопрос: почему Катерина — луч света в темном царстве? Короткие ответы не принимаются, вы должны расписать все подробно не менее ста пятидесяти слов. И мне глубоко фиолетово, что вы не читали пьесу, — она пошла вдоль ряда, заглядывая в чистые листы учеников. — У вас даже текста нет. Разве можно прийти на урок литературы без текста произведения? Это верх неуважения к себе и к учителю, — она остановилась и обвела глазами класс, на пару секунд задержав взгляд на Федоре. — Через десять минут я собираю работы. Кто ничего не напишет или не сдаст лист, тому поставлю два. На этот раз по классу пошли возмущенные шепотки, сопровождаемые резкими окриками учительницы. Николай начинал понимать характер этой женщины, и обычно он бы посчитал такое поведение исключительно мерзким, но на литературе он готов был простить все, особенно чрезмерную дотошность и зацикленность на своем предмете. Краем глаза Коля заглянул в листок Федора: тот уже успел перевернуть страницу, хотя прошло от силы пару минут. Почерк у него был мелкий с витиеватыми закорючками — до того элегантный, что Николай даже позавидовал. У него самого был корявый почерк, меняющий наклон и ширину букв из раза в раз, словно он не мог найти себе место даже в такой мелочи, не то что в жизни. Николай оторвал взгляд от писанины Федора и начал сочинять собственное эссе. Предложения рождались в голове сами собой, а ручка летала по бумаге, едва успевая записывать льющийся наружу поток мыслей. Коля даже не заметил, как пролетели обещанные им десять минут и учительница потребовала сдавать листы. Он с довольной улыбкой поставил точку и отдал в руки женщины полностью исписанный листок. И он даже готов был поклясться, что увидел, как ее глаза слегка расширились от удивления при виде такого количества текста. Когда женщина отошла на достаточное расстояние от их парты, Николай довольно откинулся на спинку стула и сверху вниз взглянул на Федора. Лицо того по-прежнему ничего не выражало, но Коля был уверен, что и он не ожидал такого от своего нового соседа. Остаток урока прошел спокойно. Учительница долго зачитывала какие-то отрывки из произведения, изредка задавая вопросы по тексту, на которые Федор и Николай по очереди отвечали, соревнуясь, кто быстрее поднимет руку. Когда прозвенел звонок и все начали собираться, Николай заметил, что Федор идет в противоположную от следующего кабинета сторону. Коля поспешил догнать его, чуть не налетев со спины. — Ты уходишь? Уроки ведь еще не закончились. У нас еще геометрия и ОБЖ, — заговорил он, но Федор вновь лишь молча ускорил шаг. — Кстати, Федь, ты реально крут. Не ожидал, что кто-то еще так же любит литературу, как я. А еще у тебя почерк очень красивый, я тоже такой хочу. Ты сразу научился так писать или долго тренировался? — Коля бежал следом за Федором, то и дело обгоняя его и оказываясь спереди, чтобы заглянуть в лицо. Брови Федора все больше хмурились, но он не произносил ни слова. — Кстати, ты ничего не сказал мне за то, что я назвал тебя Федей. Я могу считать это победой? — Отстань от меня, — процедил Федор, ускоряя шаг почти до максимально возможного. Они вышли на лестницу, и оббегать Федора стало сложнее, но Николай все равно умудрялся скакать вокруг него, так и норовя упасть, повалив за собой и Федю. — Отстань? — спросил Коля. — Даже не отвали? Не отъебись? Кто так говорит вообще? Федор резко остановился и смерил Николая холодным взглядом. — Да, отстань, — повторил он. — Хватит идти за мной. Ты хотел на геометрию? Так и иди на нее. А меня оставь в покое. — Нет, на геометрию я не хочу так же, как и ты, — Николай усмехнулся. — Ты домой же идешь, да? Я, наверное, тоже пойду. Не хочу опять к математичке идти, а на ОБЖ — тем более. — Ну вот и иди домой, только не надо хвостиком волочиться за мной. Они прошли мимо стойки охранника, который даже не взглянул в их сторону, увлеченный своим кроссвордом. Николай сунул руки в карманы брюк и пошел следом за Федором к выходу с территории школы. Только вот, за забором они не разошлись. Вместо того, чтобы пойти на остановку, Федор пошел в ту же сторону, куда надо было и Коле, и тому ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Молчание начинало напрягать, и Николай стал думать, что бы еще сказать, но Федор нарушил тишину первым: — Хватит идти за мной. — Я не иду за тобой, — возразил Коля. — Просто ты идешь туда же куда и я. — Правда? Остановка, вообще-то, в другой стороне, — Федор смерил его презрительным взглядом. — Я живу рядом со школой. Федор ничего не ответил, лишь отвернулся и молча пошел дальше. — Слушай, ну, чего ты такой хмурый, Федь? — снова обратился к нему Николай. — Я говорил не называть меня так. — А я говорил, что буду называть тебя как хочу, пока ты не начнешь со мной разговаривать, — широко улыбнулся Коля. — Да что ты пристал ко мне? — возмутился Федор. — Я? К тебе? — Николай сделал удивленное лицо. — Я просто хочу с кем-нибудь поговорить, а ты выглядел одиноко… Федор резко остановился и обернулся к Коле, чуть не сбив того с ног. — Мне нормально одному, понятно? Мне не нужен ни друг, ни собеседник, ни кто-либо еще. Я хочу быть один, — Федор говорил спокойно, но местами его голос срывался, становясь чуть громче. — Все эти твои попытки разговорить меня даже выглядят нелепо. Не удивлюсь, если с таким характером ты никогда не найдешь себе друзей. — Почему же тогда сейчас ты стоишь и разговариваешь со мной? — хмыкнул Коля. — Федь, просто признай, что тебе тоже одиноко, ну и давай, не знаю, поговорим. Мы же оба любим литературу, и у нас наверняка еще много общего. — Может, ты не будешь лезть в мою личную жизнь? — спросил Федор и, понизив голос до опасного шепота, продолжил: — Ты же не хочешь, чтобы я залез в твою, правда? — Да что ты можешь обо мне узнать? — усмехнулся Николай. — Ну, например, — Федор едва заметно улыбнулся, — сегодня ты подрался, и тебя наверняка ждет взбучка дома. Поэтому ты так старательно избегаешь возвращения туда. Николай замер. У него перехватило дыхание, а сердце забилось быстрее. Руки едва заметно задрожали, и он изо всех сил сжал кулаки. Они были знакомы от силы полтора часа, откуда Федор мог знать, что… Коля широко улыбнулся и громко рассмеялся. — Не неси чушь. Даже если я и дрался, мне ничего за это не будет. И я не избегаю возвращения домой, я просто… хочу разбавить скуку. А ты довольно интересный человек. Федор только хмыкнул и пожал плечами. — Ну, как знаешь Он развернулся и пошел дальше по направлению к дому. Николай последовал за ним, периодически усмехаясь и передергивая плечом. — Слушай, у тебя нет сигареты? — спросил он. Скорее даже не потому, что хотел курить, а просто чтобы разбавить тишину. Федор в ответ на это только промычал что-то невнятное. — Или ты слишком правильный, чтобы курить? — продолжил нападать Коля. — Что, неужели действительно не куришь? Еще скажи, что не материшься и никогда не… — Держи, — с легким раздражением в голосе произнес Федор, протягивая ему сигарету. — О, спасибо, — ответил Коля и достал из кармана зажигалку. Он поджег сигарету и закурил, выпуская изо рта тонкие струйки дыма, кружащие голову. К его удивлению, Федор тоже взял сигарету. В следующую секунду тонкие пальцы скользнули к руке Коли, вынимая из ладони зажигалку. Тот лишь удивленно взглянул на Федора, который поджег сигарету и глубоко затянулся. — Ого, ты даже сам куришь. Не ожидал. — Не делай из этого представление, — сказал Федор, слегка морщась от сигаретного дыма. — Само собой, раз сам Федор соизволил со мной заговорить, — театрально произнес Коля и забрал у Федора зажигалку. Над головой палило яркое сентябрьское солнце. Небо было ясным, а зеленые деревья вокруг уже начинали приобретать желтоватый оттенок. Коля шел, пиная камушки под ногами и выпуская изо рта дым. Они шли медленно. Федор смотрел вперед остекленелым взглядом, пребывая где-то в своих мыслях, а Николай просто не знал, что еще сказать. Но молчание угнетало. В голову начинали лезть мысли, от которых Коля готов был рвать на себе волосы. Не выдержав тишины, он вновь забежал вперед и помахал рукой перед лицом Федора, привлекая к себе внимание. — Федь, может, ответишь наконец, почему тебя в школе на первых уроках не было? — Я сказал тебе отстать, — отстраненно произнес Федор. — И хватит называть меня так. Я Федор. — Ну Фе-едь. Тот открыл было рот, чтобы возразить, но его лицо перекосилось, и он зашелся надсадным кашлем. Сигарета выпала из тонких пальцев, и Федор затушил ее ногой об асфальт. Когда приступ прошел, он посмотрел на Николая исподлобья, и в его взгляде было столько злобы, что Коля, уже было подбежавший, чтобы помочь, невольно отшатнулся. — Эй, ты в порядке? — все же спросил он. — В полном. — Ты это… аккуратнее. — Сам разберусь. Взгляд Федора действительно стал пугающим, и Николай решил воздержаться от последующих вопросов. Молча они прошли еще несколько десятков метров, пока не завернули к одному и тому же подъезду. Федор резко остановился, заставив Николая вздрогнуть. — До квартиры меня не надо провожать. — Так я к себе домой иду. — Я тебя раньше здесь не видел, — возразил Федор. — Не тупи, я же только переехал, — хмыкнул Коля. — Открывай давай. Федор немного помедлил, но все же подошел к домофону и, достав магнитный ключ из кармана, открыл дверь. Они молча вошли в подъезд и поднялись до третьего этажа. Федор подошел к двери одной из квартир и вставил ключ в замочную скважину. Николай уже шагнул было на ступеньку следующего лестничного пролета, но что-то заставило его остановиться. Нет, он не мог бояться идти домой. Ему просто хотелось еще немного побесить этого угрюмого парня. Коля повернулся к Федору, который уже дернул ручку двери на себя, и расплылся в широкой улыбке. — Слушай, Федь, можно мне у тебя немного посидеть?