Страсть сквозь Ад.

Запах гари въелся в саму ткань мироздания. Казалось, даже спустя недели после финальной битвы, выжженная равнина, где некогда возвышалась Крепость Бесконечности, источала зловоние пеленой плоти, яда и отчаяния. Но здесь, в отдаленном поместье, скрытом в самой чаще гор, воздух был другим. Тяжелым, густым, пропитанным сладковато-приторным ароматом цветущих глициний. Этот запах был прекрасен. И для одного единственного существа в этом мире — смертоноснее солнечного света. Мудзан Кибуцуджи стоял в центре большой, пустой комнаты. Татами под босыми ногами были новыми, соломенными, без единого пятнышка. Стены — из светлого дерева и плотной рисовой бумаги сёдзи. За ними, скрытый вечерними сумерками, простирался сад, и каждое дуновение ветерка приносило с собой облако почти видимой, фиолетовой пыльцы. Он был заперт. Как дикий зверь в позолоченной клетке, о предназначении которой ему сообщили лишь вчера. Мудзан медленно поднял руку, рассматривая ее. Бледная кожа, длинные, тонкие пальцы, сейчас лишенные когтей. Ни одной морщины, ни одного изъяна. Совершенная форма. Но внутри этого совершенства бурлил яд. Лекарство, превратившее его тысячу лет назад в монстра, и яд, созданный Тамаё, сейчас вели отчаянную войну в каждой клетке его тела. Он был слаб. Невыносимо, унизительно слаб. Обращать людей в демонов он больше не мог. Регенерировать — едва-едва, и то лишь поверхностные раны. Он даже не был уверен, сможет ли одолеть в рукопашной схватке обычного человека, не прибегая к тем крохам демонической силы, что еще теплились в его жилах. А все из-за него. Из-за мальчишки с серьгами ханафуда и глазами цвета запекшейся крови. Шаги на гравиевой дорожке заставили Мудзана вздрогнуть. Он ненавидел это чувство — чувство уязвимости. Стук деревянных сандалий был ровным, спокойным, без тени страха или сомнения. Он узнал бы эту поступь из тысячи. Танджиро. Сёдзи с тихим шорохом отъехала в сторону. На пороге, очерченный последними багровыми лучами заката, стоял Танджиро Камадо. На нем была простая темно-синяя юката, намокшая на плечах — видимо, он только что закончил тренировку с Гию. Левой рукой он придерживал поднос, на котором стояли глиняный чайничек, две чашки и тарелка с онигири. — Добрый вечер, Мудзан-сан, — его голос, как всегда, был мягок и тёплый. Он скользнул внутрь, закрывая за собой дверь, и комната словно наполнилась светом. Не физическим, а каким-то внутренним, от которого Мудзана тошнило и к которому он, вопреки всему, тянулся. — Ты не притронулся к завтраку. Я принес чай и свежие онигири. С умэбоси. Ты вчера сказал, что они тебе понравились. Мудзан усмехнулся, не оборачиваясь. Понравились? Он, пожиратель человеческой плоти, существо, внушающее жизненную силу и страх, должен был признать, что ему «понравились» рисовые колобки с маринованной сливой? Абсурд. — Твоя забота отвратительна, Камадо, — произнес он, наконец, поворачиваясь. Его красные глаза сверкнули в полумраке. — Ты ведёшь себя так, будто приручаешь бездомного пса, а не сторожишь величайшее зло этого мира. Танджиро, ничуть не смутившись, прошел в центр комнаты и опустился на колени, ставя поднос на низкий столик. — Я не думаю о тебе как о псе, Мудзан-сан. И как о зле... тоже уже не думаю. — О, и кем же я, по-твоему, являюсь? — Мудзан склонил голову набок, напоминая хищную птицу. Танджиро на мгновение замер, подбирая слова. Он поднял взгляд, и их глаза встретились. Прямой, честный взгляд, от которого у Мудзана перехватило дыхание. Не от страха — от злости и странного, щемящего чувства, названия которому он не знал. — Ты — тот, кому очень, очень больно, — тихо, но твердо сказал Танджиро. — И ты одинок. Тысячу лет. Я... чувствую это. Твой запах. Он изменился. Когда ты кричишь на меня, в нем есть гнев, но под ним... пустота. И когда ты молчишь, она становится еще сильнее. В комнате повисла тишина. Даже ветер за окном, казалось, затих, вслушиваясь. Мудзан чувствовал, как внутри него закипает ярость. Этот мальчишка, этот охотник, видел его насквозь. Видел ту бездну, которую он сам старательно игнорировал тысячелетие, заполняя ее кровью, властью и страхом. — Ты лжёшь, — прошипел он, и в его голосе прорезались низкие, нечеловеческие ноты. — Я никогда не лгу. Это было правдой. И это бесило Мудзана больше всего. Он резко сократил дистанцию. За долю секунды оказался рядом с Танджиро, схватил его за ворот юкаты и рывком поднял на ноги. Юноша не сопротивлялся. Он просто смотрел, и в его глазах не было ни капли страха. — Ты думаешь, что можешь судить меня, человек? — прорычал Мудзан ему в лицо. Их разделяли какие-то жалкие сантиметры. Он чувствовал тепло тела Танджиро, слышал спокойный, ровный стук его сердца. Это спокойствие выводило из себя. — Ты думаешь, твоя святая доброта дала тебе право копаться в моей душе? У меня нет души! И никогда не было! — Есть, — прошептал Танджиро, и его рука медленно, невесомо легла на грудь Мудзана, туда, где под многослойной тканью кимоно бились семь сердец. — Она ранена. Изувечена. Но она есть. Иначе тебе не было бы так больно сейчас. Прикосновение обожгло. Это было хуже солнечного света. Хуже яда Тамаё. Хуже клинка Ёриичи. Мудзан отшатнулся от него, как от чумного, отпуская ворот. Танджиро качнулся, но устоял на ногах. На его загорелой ключице, видневшейся в распахнувшемся вороте, красовались отметины от ногтей Мудзана. — Убирайся, — выдохнул Мудзан, отворачиваясь. Он подошёл к стене, опираясь на нее рукой. Его тело дрожало. Семь сердец колотились в бешеном, рваном ритме. — Убирайся вон, пока я не заставил тебя страдать по-настоящему. — Ты не сделаешь мне больно, — так же спокойно ответил Танджиро, поправляя одежду. — Я знаю. — Не испытывай мое терпение! — Завтра утром я снова приду, — сказал Танджиро, направляясь к выходу. У двери он остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Чай на столе. Пожалуйста, выпей его. Он с имбирем. Помогает от... душевной тошноты. Дверь закрылась. Шаги удалились. Мудзан остался один, если не считать стука собственных сердец и остывающего чая на столе. Он медленно сполз по стене, садясь прямо на татами. Запах глицинии душил его. Запах Танджиро, все еще витающий в воздухе, сводил с ума. Теплый, живой, с нотками угля и пота. «Тот, кому очень больно... И одинок». — Проклятый мальчишка, — прошептал Мудзан, сжимая виски пальцами. Но в его голосе больше не было ярости. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. *** Следующее утро началось для Танджиро с тяжелого разговора. Он стоял на поляне перед тренировочным залом и, сжимая в руках деревянный меч, пытался сосредоточиться на ката. Но взгляд Гию, холодный и острый, как лезвие его катаны, сверлил ему спину. — Ты снова был у него, — произнес Гию. Это был не вопрос. — Да, Томиока-сан, — ответил Танджиро, выполняя выпад. — Я отнес ему завтрак. — Он вчера пытался тебя удавить, — в голосе Гию послышалось напряжение. — Я видел следы на твоей шее. Незуко плакала, когда их заметила. Танджиро опустил меч и обернулся. Гию стоял, опираясь на свою катану. Пустой рукав его хаори был аккуратно подколот. После битвы он стал еще более молчаливым и замкнутым. — Это не то, о чем ты думаешь, — мягко сказал Танджиро. — Это не была попытка убить. Это была... реакция на правду. Он испугался. — Правду? — бровь Гию поползла вверх. — Что он не одинок. И что я это вижу. Этого он испугался. Гию несколько секунд молчал, переваривая услышанное. Потом покачал головой. — Твоя способность сострадать, Танджиро, — это дар. Но сейчас он превращается в твое проклятие. Ты ухаживаешь за существом, которое убило твою семью и тысячи других людей, как за больным ребенком. Это... ненормально. — А ты, Гию? — Танджиро посмотрел ему прямо в глаза. — Если бы у тебя была возможность быть рядом с Обанаем-саном, даже ценой того, что он стал бы демоном, ты бы отвернулся от него? Эти слова ударили Гию сильнее, чем удар катаной. Он побледнел и отвёл взгляд. Танджиро знал о его чувствах к погибшему Столпу Змеи. Знал, что эта рана еще не зажила и не заживёт никогда. — Это другое, — глухо ответил Гию. — Оба-сан был... он был хорошим человеком. А Мудзан — зло в чистом виде. — А что, если я скажу тебе, что зла в чистом виде не существует? — тихо спросил Танджиро. — Существует только боль. Бесконечная, неразделенная боль, которая за тысячу лет сгнила и превратилась в ненависть. Я не могу его спасти, Гию. Но я могу попытаться дать ему покой. Он поклонился и ушел с поляны, оставив Гию в одиночестве. Водный Столп стоял неподвижно, глядя в серое небо, и одними губами шептал имя, которое носил в сердце. *** Вечером того же дня Танджиро снова пришел в «клетку». На этот раз в его руках был не поднос с едой, а небольшая деревянная шкатулка. Мудзан, сидевший в углу с книгой (которую он тупо листал уже третий час, не в силах сосредоточиться), не поднял головы, но его поза выдала напряжение. Плечи чуть приподнялись, дыхание стало чаще. — Я принес кое-что еще, — сказал Танджиро, проходя и садясь на свое обычное место у столика. — Не только чай. — Мне ничего от тебя не нужно, — отрезал Мудзан, переворачивая страницу. — Это не для тебя. Это о тебе. Вернее, о том, что ты когда-то искал. Мудзан замер. Медленно, очень медленно он поднял взгляд. Танджиро открыл шкатулку и извлёк оттуда... засушенный цветок. Небесно-голубой, с тонкими, изящными лепестками, которые, казалось, светились в полумраке комнаты. Голубая паучья лилия. Книга выпала из рук Мудзана. Он вскочил на ноги, его глаза расширились, став почти черными от расширившихся зрачков. В горле пересохло. — Где... где ты это взял? — прохрипел он, делая шаг вперед. — В горах, — просто ответил Танджиро, не сводя с него глаз. — Она росла в тени старого водопада. Только один цветок. Остальные еще не распустились. — Она настоящая? — голос Мудзана дрожал. В нем слышалась тысячелетняя жажда, надежда, которую он давно похоронил. — Да. Я проверил по старым записям Тамаё-сан... и по твоим собственным воспоминаниям, — последние слова Танджиро произнес совсем тихо. — Ты искал ее, чтобы победить солнце. А я нашел ее, чтобы показать тебе... что солнце — это не только свет, который сжигает. Это и цветок, который распускается в его лучах. Танджиро поднялся и, держа цветок на ладони, шагнул к Мудзану. Тот стоял, как вкопанный, не в силах отвести взгляд от голубых лепестков — цели всей его чудовищной жизни. — Возьми, — сказал Танджиро, останавливаясь в шаге от него. Мудзан протянул руку. Его пальцы дрожали, когда он брал сухой, почти невесомый стебелек. Он поднес цветок к лицу, вдыхая его слабый, едва уловимый аромат. Запах солнца. Запах того, что было для него недосягаемо. И в этот момент что-то внутри него сломалось. Окончательно и бесповоротно. Стена, которую он возводил тысячу лет, рухнула под натиском этого простого, невыносимого жеста. Этот мальчишка, который должен был его ненавидеть, вместо этого дал ему то, что он искал веками. Не для того, чтобы использовать, не для того, чтобы извлечь выгоду. А просто так. Из сострадания. Мудзан почувствовал, как его глаза наполняются влагой. Этого не могло быть. Демоны не плачут. Короли тем более. Но соленая капля все же скатилась по бледной щеке, упав прямо на голубой лепесток. — Зачем? — прошептал он, глядя на цветок. — Зачем ты это делаешь? Зачем даешь мне это, вместо того чтобы просто убить? — Потому что смерть — это избавление, — голос Танджиро был полон боли и тепла одновременно. — А я хочу дать тебе не избавление, а жизнь. Настоящую жизнь, Мудзан. Без страха, без ненависти. Танджиро сделал последний шаг, сокращая расстояние до нуля. Он поднял руку и кончиками пальцев, очень бережно, стер слезу с его щеки. — Я хочу, чтобы ты жил. Со мной. И Мудзан, Король Демонов, убийца его семьи, не выдержал. Цветок выпал из его ослабевших пальцев. Он рухнул на колени перед этим мальчишкой и, обхватив его ноги руками, уткнулся лицом в его живот. Его тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Он плакал. Впервые за тысячу лет он плакал, не от боли, не от страха, а от этой невозможной, душащей, всепрощающей любви, которую излучал Танджиро. Танджиро не шевелился. Он стоял, опустив руки на голову Мудзана, и просто позволял ему выплакать всю ту бездну отчаяния, что копилась в нем столетиями. Он гладил его по черным, шелковистым волосам, и его собственное сердце разрывалось от скорби и странного, пугающего счастья. — Т-ш-ш-ш, — шептал он, как когда-то шептал своей маленькой сестре. — Все хорошо. Я здесь. Я не уйду. Обещаю. Они просидели так целую вечность. За окном стемнело, зажглись первые звезды. Сладкий аромат глицинии смешивался с запахом соленых слез и высушенного цветка. Где-то вдалеке, на границе поместья, Незуко и Гию, завершив обход, смотрели на освещённое луной здание. — Он действительно может его изменить, — прошептала Незуко, и в ее голосе была надежда. — Или тот изменит его, — мрачно ответил Гию, крепче сжимая рукоять меча. Но где-то глубоко в душе, в том самом месте, где жила память об Обанае, он хотел верить в чудо. А в комнате, наконец, наступила тишина. Мудзан затих, обессиленный, но все еще стоя на коленях. Танджиро опустился перед ним на корточки, их лица оказались на одном уровне. В темноте красные глаза Мудзана лихорадочно блестели. — Прости меня, — выдохнул Мудзан, и эти слова дались ему тяжелее, чем любая битва. — Я простил тебя в тот самый миг, когда решил спасти, — ответил Танджиро. Он медленно, давая Мудзану время отстраниться, наклонился и коснулся губами его лба. Поцелуй был легким, как дуновение ветра, и обжигающим, как раскаленный уголь. Мудзан вздрогнул всем телом. — Это был... не приказ, — прошептал он, поднимая на Танджиро потрясенный взгляд. — Это была ласка, — улыбнулся Танджиро, и его глаза-полумесяцы засияли в темноте. — Первая из многих. Если ты позволишь. Мудзан сглотнул. Он не знал, что ответить. Он не знал, как принимать ласку. Все его инстинкты кричали о том, что это ловушка, что за нежностью последует боль. Но когда Танджиро встал и протянул ему руку, он, после секундного колебания, вложил в нее свою бледную ладонь. Танджиро помог ему подняться. Их руки не разжались. — Завтра, — сказал Танджиро, глядя на их переплетённые пальцы, — я приду снова. Мы можем попробовать выйти в сад. В темноте, когда луна зайдет за облака, глицинии не так опасны. Я покажу тебе место, где распускаются настоящие лилии. Не паучьи. Обычные. Они очень красивые. Мудзан смотрел на него и чувствовал, как семь его сердец бьются в новом, неизведанном ритме. Зависимость, которая зародилась в нем с первого дня заточения, теперь обрела имя и форму. Это была зависимость не от крови, не от силы. Это была зависимость от света, исходящего от одного-единственного человека. И он знал, что теперь, когда он позволил этому свету коснуться себя, он уже никогда не сможет без него жить. — Я буду ждать, — тихо ответил Мудзан. И это было его первое, искреннее и добровольное «да», произнесённое за тысячу лет. Когда Танджиро ушел, Мудзан поднял с пола засушенный цветок. Он бережно положил его на ладонь и долго смотрел на голубые лепестки. Потом он подошёл к столику, налил себе чаю и сделал глоток. Чай остыл, но имбирь все еще чувствовался. Мудзан закрыл глаза. «Он помогает от душевной тошноты», — вспомнил он слова Танджиро. И, впервые за долгое время, уголки его губ дрогнули в подобии настоящей, пусть и печальной, улыбки. *** Танджиро покинул главный дом поместья, но не пошел сразу в свою комнату. Вместо этого он свернул на узкую тропинку, ведущую к заброшенному пруду в глубине сада. Луна только начала свой путь по небосводу, серебря воду и превращая глицинии в призрачные сиреневые облака. Он остановился у кромки воды и глубоко вдохнул. Руки все еще дрожали. Только сейчас, вдали от пронзительных красных глаз Мудзана, он позволил себе осознать всю тяжесть происходящего. Что он делает? Действительно ли он верит, что может исцелить того, кто уничтожил его семью? Или это просто иллюзия, рожденная его собственной, безграничной, граничащей с безумием эмпатией? Танджиро опустился на колени прямо на влажную траву и уставился на свое отражение в темной воде. Из глубины пруда на него смотрел молодой мужчина с загрубевшими от битв чертами лица. Шрам на лбу, изменивший форму после битвы с демоном рук, сейчас казался особенно темным. Он вспомнил слова Гию: «Твоя доброта — это проклятие». Может быть, Столп Воды был прав? Он закрыл глаза и прислушался к запахам. Это была его медитация. Запах воды, пахнущей тиной и кувшинками. Запах влажной земли. Сладкий аромат глициний, служащих оградой. И, едва уловимый, доносящийся из главного дома — запах Мудзана. Уже не тот, что раньше. Раньше от него разило гнилью, кровью и ледяной ненавистью. Теперь же... к этому примешивалось что-то новое. Соль от слез. Тепло имбирного чая. И тонкий, почти неразличимый аромат голубой паучьей лилии, которую Танджиро оставил ему. Запах надежды. — Я знала, что ты здесь, — раздался тихий голос за спиной. Танджиро обернулся. По тропинке к нему шла Незуко. Ее длинные черные волосы были распущены, и лунный свет путался в них, делая их похожими на шелк. На ней было простое розовое кимоно, а в руках — плед. Она подошла и, не говоря больше ни слова, накинула плед на плечи брата, а сама опустилась рядом с ним на колени. — Холодно сегодня, — сказала она, кутаясь в свое хаори. — Да, — согласился Танджиро, благодарно прижимая плед к груди. — Ты почему не спишь? — Ждала тебя, — Незуко положила голову ему на плечо. Ее голос, восстановившийся после возвращения в человеческий облик, звучал мягко и певуче. — Когда ты уходишь к нему, я всегда жду. Знаешь, это похоже на то время, когда ты уходил продавать уголь в город, а я оставалась дома с малышами. Я всегда смотрела на дорогу и ждала, когда покажется твоя фигура. Танджиро сглотнул ком в горле. Он обнял сестру за плечи, привлекая ближе. — Прости, что заставляю тебя волноваться. — Не извиняйся, — она покачала головой. — Я просто хочу понять, брат. Что ты чувствуешь к нему? Это правда только сострадание? Или что-то большее? Вопрос повис в воздухе. Танджиро долго молчал, глядя на звезды, отражающиеся в пруду. Что он чувствует? С того самого момента, когда Мудзан в отчаянной попытке выжить обратил его в демона, между ними установилась странная связь. Танджиро видел его воспоминания. Не только кровавые сцены убийств и торжества, но и другие, спрятанные глубоко-глубоко. Вот Мудзан — еще человек, задыхающийся от болезни, смотрит в потолок и считает дни до смерти. Вот он — впервые вышедший на солнце после превращения и сгорающий заживо, кричащий от боли и ужаса. Вот он — сидящий в одиночестве в огромной пустой крепости, окруженный слугами, которые боятся его до дрожи, и ни одного живого существа рядом, которое могло бы просто... поговорить с ним. — Это больше, чем сострадание, Незуко, — наконец, признался Танджиро, и его голос был едва слышен. — Когда я смотрю на него, я вижу не только монстра. Я вижу человека, который когда-то был напуганным, умирающим юношей. Человека, который сделал неправильный выбор, и этот выбор обрек его на тысячелетнее одиночество. Я... я чувствую его боль как свою. И я хочу забрать ее. Я хочу дать ему то, чего у него никогда не было. Покой. Принятие. Любовь. Незуко подняла голову и посмотрела на него. В ее розовых глазах стояли слезы. — Ты любишь его? — прошептала она. Танджиро встретил ее взгляд. — Я не знаю, что это, — честно ответил он. — Но когда я вижу его, мое сердце бьется быстрее. Когда я слышу его голос, я хочу быть рядом. Когда он смотрит на меня, даже с ненавистью, я чувствую, что он видит меня. По-настоящему видит. Я не могу это объяснить. Это неправильно, я знаю. Но это сильнее меня. Незуко долго молчала. Потом она подняла руку и нежно погладила его по щеке — туда, где темнел старый шрам от ожога. — Помнишь, что говорила мама? — спросила она. — «Любовь — это не то, что мы выбираем. Это то, что выбирает нас». Если это то, что ты чувствуешь... я не стану тебя осуждать. Ты мой старший брат. Ты спас меня, когда я стала демоном. Ты верил в меня, когда все остальные хотели меня убить. И ты оказался прав. Так что... если ты веришь в него, я тоже попробую. Танджиро почувствовал, как его собственные глаза защипало от подступающих слез. Он крепко обнял сестру, утыкаясь лицом в ее волосы. — Спасибо, Незуко. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. — Представляю, — она улыбнулась сквозь слезы. — А теперь иди спать. Уже поздно. Они поднялись и, держась за руки, как в детстве, пошли обратно к жилым корпусам. Где-то позади, в главном доме, в своем заточении, Мудзан не спал. Он сидел у окна, глядя на сад, и держал в руках засушенную голубую лилию. Его губы все еще хранили фантомное тепло от поцелуя Танджиро. *** Утро следующего дня выдалось пасмурным. Тяжелые серые тучи затянули небо, обещая дождь. Для Мудзана это было благословением — отсутствие прямых солнечных лучей означало, что он мог передвигаться по дому свободнее, не боясь ожогов. Танджиро пришел рано, едва рассвело. В этот раз на подносе, помимо чая и риса, лежало нечто новое — аккуратно свернутое хаори. Темно-бордовое, почти черное, с едва заметным узором в виде стилизованных цветов. — Что это? — спросил Мудзан, настороженно глядя на подношение. — Хаори, — Танджиро, как всегда, был спокоен. — Я заметил, что твое кимоно уже износилось. А сегодня прохладно. Я подумал, что тебе может понадобиться что-то теплое. — Это... твое? — Мудзан протянул руку и коснулся ткани. Она была мягкой, добротной, но явно не новой. — Нет, — Танджиро покачал головой, и его взгляд на мгновение затуманился. — Это хаори моего отца. Танджуро Камадо. Мудзан отдернул руку, будто обжёгся. Его глаза расширились. — Ты... ты принес мне одежду человека, чью семью я... — Да, — перебил его Танджиро. Его голос был тверд, но не зол. — Я принес тебе одежду моего отца. Потому что это все, что у меня осталось от него, кроме воспоминаний. И я хочу, чтобы ты носил ее. — Зачем? — голос Мудзана сорвался на хрип. — Чтобы каждый день напоминать мне о моем преступлении? Чтобы мучить меня? — Нет, — Танджиро взял хаори и, прежде чем Мудзан успел возразить, накинул ему на плечи. — Чтобы напоминать тебе о том, что прощение возможно. Мой отец был добрым человеком. Он учил меня, что ненависть — это яд, который разрушает того, кто ее носит. Если бы он мог... он бы простил тебя. Я знаю это. И я хочу, чтобы, нося это хаори, ты чувствовал не вину. А принятие. Мудзан стоял неподвижно, позволяя теплой ткани окутать его плечи. Хаори пахло старым сундуком, кедром и чем-то еще... чем-то неуловимым, что он мог описать только как «семья». Этот запах был ему незнаком. У него никогда не было семьи — только слуги, боящиеся его, и жена с дочерью, которых он держал лишь как прикрытие. — Ты сумасшедший, — выдохнул он, качая головой. — Ты совершенно сумасшедший. — Возможно, — Танджиро улыбнулся своей теплой, лучистой улыбкой, от которой у Мудзана перехватывало дыхание. — Но сумасшествие иногда спасает мир. Он протянул руку и поправил ворот хаори, расправляя его на плечах Мудзана. Его пальцы случайно коснулись обнаженной кожи на шее. Оба замерли. Это было как удар молнии. Короткое, мимолетное прикосновение, но Мудзан почувствовал, как по всему телу пробегает дрожь. Инстинктивно, прежде чем разум успел вмешаться, он накрыл ладонь Танджиро своей, не давая ему убрать руку. — Не уходи, — прошептал он, и эти слова вырвались помимо его воли. — Пожалуйста. Танджиро посмотрел на их соединенные руки, потом перевел взгляд на Мудзана. В его темно-красных глазах читалось столько всего сразу — удивление, нежность, боль, решимость. — Я не уйду, — сказал он. — Я же обещал. Они стояли так, в полумраке комнаты, разделяя одно дыхание на двоих. Снаружи начал накрапывать дождь, и его монотонный стук создавал ощущение, что весь мир за пределами этой комнаты исчез. Остались только они двое. — Я не знаю, как это делать, — признался Мудзан, и в его голосе прозвучала такая уязвимость, какой Танджиро никогда раньше не слышал. — Я не знаю, как... быть рядом с кем-то. Как принимать заботу. Как отвечать на нее. Тысячу лет я только брал, подчинял, требовал. А сейчас я чувствую себя беспомощным младенцем. — Тогда учись, — просто ответил Танджиро. — Мы будем учиться вместе. Он мягко высвободил свою руку из хватки Мудзана, но только для того, чтобы взять его за обе руки и подвести к столику. — Давай для начала просто позавтракаем вместе. Ты и я. Как обычные люди. Мудзан послушно опустился на подушку. Танджиро сел напротив и начал разливать чай. За окном шумел дождь, наполняя воздух влажной свежестью. Запах глициний отступил, приглушенный потоками воды. Это был первый совместный завтрак в их жизни. Мудзан ел медленно, маленькими кусочками, все еще не привыкший к человеческой пище. Танджиро рассказывал ему о том, как они с Незуко детьми ходили в горы за травами для матери, как однажды заблудились в тумане и нашли заброшенный храм, полный старых статуй лис. Его голос лился плавно и успокаивающе, и Мудзан ловил себя на том, что впервые за многие десятилетия слушает кого-то не для того, чтобы выискивать ложь или предательство, а просто... чтобы слушать. — Ты скучаешь по ним? — внезапно спросил Мудзан, перебивая рассказ. Танджиро запнулся. Ложка с рисом замерла на полпути. — Да, — тихо ответил он. — Каждый день. По отцу, по матери, по Такео, Ханако, Шигеру, Рокуте... По всем. Иногда мне снится наш дом в горах. Снится, что я просыпаюсь от запаха угля и маминого супа, а они все живы. И тогда просыпаться по-настоящему — самое трудное. Мудзан опустил взгляд в свою чашку. Чай остыл, но он сделал глоток, чтобы хоть как-то заглушить горечь во рту. — Я мог бы извиняться вечность, и это ничего не исправит, — произнес он глухо. — Я знаю это. Но... я хочу, чтобы ты знал. Я помню каждого, кого убил. Каждое лицо, каждый запах. Когда ты был демоном и видел мои воспоминания, ты видел это. Я не забываю. Я просто... научился не чувствовать. Но теперь, когда ты здесь, эти чувства возвращаются. И это... невыносимо. Танджиро отложил палочки. Он смотрел на Мудзана долгим, проницательным взглядом, который, казалось, проникал в самую душу. — Это хорошо, — сказал он наконец. — Боль — это признак того, что ты еще жив. Что ты еще способен меняться. Я не хочу, чтобы ты страдал вечно, Мудзан. Но я хочу, чтобы ты помнил. Потому что только помня, можно искупить. — Искупить... — горько усмехнулся Мудзан. — Ты правда веришь, что это возможно? После всего, что я сделал? — Я верю, что возможно все, — твердо ответил Танджиро. — Я видел, как моя сестра, ставшая демоном, смогла сохранить человечность. Я видел, как ты, Король Демонов, плакал у меня на коленях. Если это возможно, то искупление — тоже. Он встал, обошел столик и сел рядом с Мудзаном. Близко. Так близко, что их плечи соприкасались. — Я не святой, Мудзан. Я тоже злюсь. Иногда я просыпаюсь посреди ночи с криком, потому что вижу во сне, как умирает моя мать. Но я не могу ненавидеть тебя. Я пытался. Правда. Но моя ненависть исчезла в тот момент, когда я увидел тебя умирающим, привалившимся к скале, и почувствовал... облегчение, что ты жив. Что ты не ушел навсегда. Я сам себя за это ненавидел. Но потом я понял — это не слабость. Это сила. Сила прощать. Мудзан повернулся к нему. Их лица оказались в считанных сантиметрах. Он мог видеть каждую ресничку Танджиро, каждую пору на его загорелой коже, каждую искорку в его темно-красных глазах. Он чувствовал его дыхание на своих губах — теплое, с легким привкусом зеленого чая. — Ты — самое невероятное существо, которое я встречал за тысячу лет, — прошептал Мудзан. — И я встречал богов, Танджиро. Встречал людей, которые сияли, как солнце. Но ты... ты другой. Ты не сияешь. Ты греешь. И прежде чем Танджиро успел ответить, Мудзан преодолел последние сантиметры и накрыл его губы своими. Это не был поцелуй-нападение, как в прошлый раз. Не было ни крови, ни ярости, ни отчаяния. Это был поцелуй-вопрос. Робкий, неуверенный, почти невинный. Мудзан, проживший тысячу лет и познавший все мыслимые извращения человеческой и демонической плоти, сейчас целовал, как подросток, впервые познающий вкус чужого дыхания. Танджиро ответил не сразу. Он дал себе секунду на осознание происходящего, а потом его губы мягко дрогнули, при открываясь навстречу. Его рука поднялась и легла на затылок Мудзана, путаясь пальцами в густых черных волосах. Он углубил поцелуй, но без нажима, без спешки — словно пробовал это новое ощущение на вкус. Это длилось, может быть, минуту, а может, вечность. Когда они, наконец, отстранились, оба тяжело дышали. Лоб Мудзана упирался в лоб Танджиро, и на их лицах блуждали одинаково потерянные, ошеломлённые выражения. — Что мы делаем? — прошептал Танджиро, и в его голосе слышался смех сквозь слезы. — Что мы, черт возьми, делаем? — Не знаю, — честно ответил Мудзан. — Но я не хочу останавливаться. — Я тоже, — признался Танджиро. Дождь за окном усилился, барабаня по крыше. В комнате стало совсем темно, но ни один из них не встал, чтобы зажечь лампу. Им было хорошо в этом полумраке, вдали от всего мира, от его осуждения и законов. Танджиро положил голову на плечо Мудзану, и тот, после короткого колебания, обнял его одной рукой, укутывая их обоих в бордовое хаори отца Камадо. Так они и сидели, пока дождь не стих, а сквозь тучи не пробились первые, робкие лучи послеполуденного солнца. В саду запели птицы, и где-то вдалеке послышался звонкий смех Незуко и ворчание Гию — должно быть, они тренировались на заднем дворе. Жизнь продолжалась. И в этой жизни, против всех законов логики и морали, нашлось место для них двоих.