Побег

      Они опять кричали. Это было невыносимо.       Стоны раздавались из стен, из-за шкафа, из пола и даже из-под маленького коврика, который лежал у кровати, чтобы по утрам лапы опускались на теплый ворс – во всяком случае, это являлось его изначальной целью – весь дом находился в состоянии агонии, раздававшейся из каждого уголка и каждой щели.       Дыры, как норы огромного муравейника, росли повсюду: под ногами, на дверях, на потолке. Чем бы он их не закрывал, как бы он их не заклеивал, из них продолжала сочиться мерзкая коричнево-красная жижа, постепенно поглощая некогда чистые голубоватые обои и мягкий линолеум. Если не получалось уснуть вовремя, что и случилось сегодня, выходивший из нутра дома гной сменялся жуткими завываниями, а комната превращалась в клетку, в темноте которой разум рисовал фигуры, чьи голоса принадлежали поселившемуся внутри хору.       Во всей какофонии образов и звуков, свернувшись на кровати, лежал объект этих пыток и, прижимая подушку к топорщившимся белым ушам, тихо плакал, одними губами проговаривая мольбы о том, чтобы всё скорее закончилось. Лисёнок мечтал, чтобы крыша над ним обвалилась и погребла под собой всё, включая его самого, лишь бы не находиться в этом кошмаре ещё хоть секунду; лишь бы не вспоминать лица тех, из-за кого он здесь оказался.       Разумеется, такие ночи для Пусо были далеко не редкостью. Раньше он старательно игнорировал крики, закрывая голову руками и смотря в потолок в ожидании, пока лучи солнца не прорежутся через окно, принося с собой тишину и долгожданное спокойствие – но это работало до того момента, пока дыр не стало так много, что они непременно виднелись при взгляде в любую точку – и, будто специально, именно при взгляде в ту единственную точку, в которой случайно раскрытые в темноте глаза обычно находили утешение. Вместо того, чтобы быть местом уюта и уединения, дом превратился в главного мучителя, насмехавшегося над переживаниями единственного живущего в нём существа.       “Раз уснуть нормально не получается, но спать всё равно нужно, то действенный способ упасть и не вставать до утра – нагрузить себя стольким количеством дел днём, что под вечер никакие дыры уже не тревожат,” – решив именно так, Пусо нашёл свою работу в ежедневной уборке. А убирать можно было и правда много всего: за ночь успевшую вытечь из стен гадость; следы от неестественно больших и неизвестно откуда взявшихся ладоней и от собственных лап, случайно угодивших в незамеченные спросонья новообразования и, наконец, как ни в чём не бывало оседавшие повсюду пылинки. Первое время всё шло хорошо: довольный восстановленной за несколько часов, насколько её вообще можно было восстановить, чистотой, лис, поджимая хвост под болевшие от слишком частого ползанья колени, ложился на кровать и засыпал ещё до заката.       Пробуждение, завтрак, уборка, рассматривание потолка, лёжа на полу, редкие выходы на улицу, лишь чтобы убедиться, что трава всё ещё зелёная, а небо несменно голубое – пусть из-за его занятия дни, и раньше не отличавшиеся особенной насыщенностью, совсем стали похожи один на другой, к Пусо хоть на немного, но вернулся нормальный сон, да и время в ожидании встречи с лучшим другом – единственным, рядом с кем он мог чувствовать радость, – за уборкой проходило быстрее. Разумеется, можно было найти себе любое другое занятие: банально заняться спортом до изнурения или, в конце концов, пойти гулять, пока не станут отваливаться ноги, – но, когда со всех сторон не давили стены, ему, как птице, сломавшей крылья о прутья клетки, становилось страшно. Слишком открыто, слишком заметно, что с ним что-то не так, слишком позорно видеть себя во взгляде чужих глаз.       Но и это уже в прошлом. Он бы отдал всё, чтобы вернуться обратно на пару недель назад, когда хоть что-нибудь могло отвлечь от происходящего не только в комнате, но и в собственной голове. Перед лицом, словно издеваясь, одна за одной вновь ползла каждая из тревог, явившаяся после его маленького побега: новый дом с вечными переживаниями, что семья найдёт его и здесь; ужас от первой, появившейся одним утром дыры; попытки её чем-то закрыть и спрятать, лишь чтобы на следующее утро найти две новые; отвращение, паника, а затем – и старания смириться со своим новым положением; отвлечение себя, и опять паника, причиной которой вновь стала семья; и опять дыры; и отец, и мама, и эта чертова тётя Аня; уборка, друг, спокойствие, кончающееся с захлопнувшейся входной дверью; комната, дом, дыры, руки…       Мысли смешались в кашу, но среди них пробивалась одна, старательно пытаясь вылезти вперёд. Пусо верил, что сам виноват во всём, что с ним происходило сейчас, именно в этот момент, в этом доме и в этой комнате. Он мог жить дальше, пусть и начиная, и заканчивая день с тряпкой в руке – всё ведь наконец стало приходить в норму, пока на плечи, увлечённые работой, не давил груз из ужасных мыслей. Дыры когда-нибудь исчезли бы сами собой, и забылась бы вечная тревога, и бессонница, и ненависть к своей судьбе и жизни. Зачем он начал в них ковыряться? Что потянуло его однажды, во время оттирания стены, сунуть в гноящееся отверстие сначала палец, а затем и всю руку? Почему ему вдруг стало весело от вымазывания всего подряд в мерзости, похожей то ли на кровь, то ли на слизь? Почему он смеялся, разукрашивая всё подряд, включая себя, полностью уничтожая весь свой труд не только прошлых часов, но и прошлых дней? И, главное… Почему он не помнит, что произошло после того, как багрянец размашистых линий, оставленных лапами, вдруг стал расползаться по стенам, полу и потолку, превращая дом в отдельный живой организм, или, скорее, орган, который, как желудок, начал переваривать свои внутренности и, в том числе, самого Пусо, вжавшегося в угол и закрывшегося руками с внезапно появившимися на предплечьях неровными порезами?       Проснувшейся страстью к самоповреждению всё далеко не кончилось: дыры перестали быть обыденным источником тревоги и тошноты. Страх пронизал само существование Пусо – где бы он ни находился, он знал, что нигде не безопасно. Жилище ополчилось против него: грязь начала появляться в тех местах, где оказаться вообще никак не могла; крики по ночам стали громче; появилось ощущение, что входная дверь может открыться сама по себе, а тени за окном мелькали так, будто снаружи кто-то постоянно ходил вокруг дома и наблюдал. И, вместе с этим, собственная уверенность в том, что его жизнь когда-нибудь вернётся в то же тихое, счастливое русло, по которому она текла в детстве, уменьшалась с каждым днём.       После очередного всхлипа Пусо понял, что дышать становится всё труднее. Бешено колотившееся сердце требовало воздуха, который отказывался поступать через прижатый к пропитавшемуся слезами матрасу нос. Лис совсем не знал, что лучше: задохнуться и навсегда забыть об этом кошмаре или вылезти из-под своего мягкого укрытия и встретить его лицом к лицу. Но как любой утопающий не думает о том, чтобы отдаться воде, бешено барахтаясь, Пусо пока не смог позволить себе первый исход: через секунду подушка уже лежала на полу, а грудь судорожно вздымалась. Он закрыл глаза и старался не вслушиваться в происходящее вокруг, с ужасом понимая, что дело было совсем не в прижатом к простыне лицу – как бы часто тот не вдыхал, это не приносило никакой пользы, словно дыры вытягивали из комнаты весь кислород.       Ему не хотелось идти на поводу у дома, но другого варианта просто не оставалось: либо всё сейчас стихнет, либо сердце лисёнка вырвется наружу. Так и не раскрывая глаза, он потянулся к тумбочке, где его ждал подарок от друга – маленький швейцарский нож с красной пластиковой ручкой, которая тут же нависла над предплечьем. И вдруг руку пронзила боль – каждая клеточка тела почувствовала, как лезвие проникает под кожу, как распарываются кровеносные сосуды, как из раскрывающейся раны вытекает обжигающая жидкость, заливая белоснежную шерсть. От резкости собственного движения Пусо невольно издал звук, похожий то ли на шипение, то ли на вскрик, и опустил за край кровати ладонь со струившимися по ней рубиновыми каплями, ожидая, пока дом наконец насытится. Один раз ему довелось увидеть, как что-то вылезает из дыры, чтобы принять пропитание – сейчас он молча сидел на коленях, замерев, как статуя, мечтая лишь о том, чтобы это что-то не коснулось руки, и ждал: пока сможет вновь раскрыть глаза, пока сможет схватиться за ноющий, кровоточащий порез, пока исчезнут панические мысли о том, что именно в этот раз ничего не получится…       Как вдруг всё стихло, будто невидимый оркестр просто взял и прекратил играть.       В ушах Пусо звенело; он медленно распахнул глаза и увидел привычную, хотя и отчасти мутную картину: шкаф, хранивший в себе единственную подготовленную для выхода вещь; тумбочка, секундами ранее являвшаяся приютом для незатейливого средства спасения, а на ней – ваза с увядшими цветами; окно, сквозь плотные шторы которого светилась луна и доносилось пение сверчков и, наконец, тихо тикающие часы в виде чересчур улыбчивого кота, что нетерпеливо глядел то вправо, то влево, в такт хвосту-маятнику. Обычная, ничем не примечательная комната… Но она не была бы таковой, если бы пульсирующая с каждым ударом сердца боль в левой руке не отвлекала от рассматривания дыр. Ничего. Жжение скоро пройдёт, и мир вновь вернётся в привычное состояние.       Не успев осознать резкую смену обстановки, Пусо в очередной раз шмыгнул носом и сморгнул слезинки, сразу же утёртые приятной теплотой собственной ладони. Дыхание медленно приходило в норму, но ровно настолько, что не приходилось бороться за каждый вдох, и, вслед за ним, тело постепенно превращалось из чужого, каменного и непослушного, в своё, когда-то живое и чистое.       Лисёнок перевернулся на спину, встретившись взглядом с расползавшейся на потолке дырой, что нередко испражнялась, куда повезёт. Пусо очень хотелось спать. Он уже не помнил, когда нормально совершал столь привычное для каждого существа действие. Вот и сейчас – что, если сон не принесёт долгожданный отдых, а лишь вернёт туда же, что и миг назад? А получится ли вообще уснуть, когда в груди колотится так, словно вот-вот сломаются рёбра?       C шиканьем сжав изрезанную лапу, Пусо прикрыл глаза, но не в попытке провалиться в бессознательное – ему хотелось просто полежать в тишине, послушать, что творится за окном, прислушаться к шелесту ветра в деревьях и стуку колес проезжавшего где-то очень далеко поезда. И это бы ему удалось, если бы за молчанием дома последовало и молчание внутри головы. Мысли шептали ему, что он должен раскрыть глаза и встать, проверить входную дверь, залезть под кровать, чтобы убедиться, что там никого нет, вывернуть шкаф с той же целью, отодрать шторы и взглянуть в лицо тому, кто за ними прячется… Что ему нужно изрезать себя ещё и ещё, лишь бы заткнуть дыры – а может, он и не заткнёт их никогда – или они вновь закричат, или стены вновь покроются красным, или что-то вылезет и схватит его – а вдруг, пока он лежит, над ним уже возвышается бесформенная фигура… Что, если за ним всё это время следили? Что, если они знают, где живёт Пусо? Что, если она просто ждёт удобного момента, чтобы тихо войти в его дом, когда он забудет закрыть дверь, и вновь делать с ним, что пожелает?       Лапы и хвост затряслись, и казалось, что они перестали быть частью тела. В такие нередкие моменты Пусо обычно прижимал колени к груди и обнимал их, дожидаясь, пока дрожь пройдёт, но боль в руке, становившаяся, вопреки ожиданиям от столь привычной процедуры, всё сильнее, не давала и допустить и мысли о том, чтобы лечь так, как он хочет, а кровь, окрасившая шерсть на обоих руках, и не думала останавливаться: порез оказался слишком глубоким – занесённый от страха нож проник под шкуру так, словно желал со всем наконец покончить. И худшее, что сам вредитель, как казалось ему самому, был согласен на такой медленный, мучительный исход. Но внутри его головы вдруг разорвалось то же, что и минуты назад, панически-животное желание даже не жить, а просто выжить, заставив устремить ладонь перпендикулярно потолку, а другую, свободную руку – залезть в ящик тумбочки и завязать рану завалявшимся среди груды вещей носовым платком на кривой, но достаточно тугой узелок.       Отдышаться, осмотреться, выпить воды – чтобы успокоиться, он сделал уже всё, кроме последнего, и с надеждой, что в этом ритуале не хватает только одного шага, Пусо аккуратно слез с кровати, боязливо опуская сначала одну, а затем – и вторую ногу на коврик. Шатаясь, почти вслепую он проследовал на кухню и отработанным в сотни раз движением схватился за ручку кувшина, стоявшего на привычном месте; встав на цыпочки, достал с полки стакан, но, не успев налить в него ни капли, почувствовал на себе взгляд. Шерсть на спине распрямилась, став похожей на горный хребет: именно этот взгляд Пусо узнал из тысячи.       – П-па… Отец…? – не оборачиваясь, спросил лис.       И даже если логика подсказывала, что никто не может переместиться по щелчку пальцев на километры, и уж подавно пройти через закрытую дверь, присутствие ощущалось слишком реальным. И, к безмерному счастью, присутствие только его одного.       – Зачем ты здесь…? Зачем ты пришёл? – прошептал Пусо, чувствуя, как холодеет в груди. – Извиниться? Но почему… Почему сейчас?       Ответа не последовало, а рука лишь сильнее сжала стекло стакана.       – Почему, пап? Почему ты оставил меня тогда…? – спросил Пусо ещё раз, не в силах развернуться и посмотреть в глаза тому, кто стоял позади, ведь на собственных опять наворачивались слёзы. – А помнишь… когда мама сказала мне, что вы всегда будете рядом? Что вы всегда будете меня любить…? Что я всегда смогу прийти к вам и рассказать о чём угодно?       Отец молчал, наблюдая, как каждая секунда молчания приносит невероятную боль сыну, как дрожит его согнутая спина, как из стороны в сторону раскачивается короткий, как и у него самого, белый хвост.       – Молчишь… Ничего ты не помнишь… Ты никогда и не помнил! – вдруг вскрикнул Пусо. – Я знаю… Я всё знаю. Я для тебя не больше, чем вещь. Кошелёк, часы… Да что угодно! Вещь, просто чтобы показать, что ты как все! У всех ребёнок, и у меня будет… У всех семья, и у тебя тоже должна быть! Что мама, что я… мы были для тебя вещами! Молчишь… Ну-ну, что тебе ещё говорить! Ты и твоя семья, нашлись… местные короли… И что? И что ты теперь пришёл? Боже! Какой позор! У тебя сбежал сын! Как же все теперь будут над тобой смеяться…! Как же все будут на тебя теперь показывать пальцем! Что ты сделаешь со мной…? Что? Убьёшь…? Ха! Так и вижу, как все только и обсуждают… уме… у такого великого, у такого замечательного песца, как ты, при загадочных обстоятельствах умер сын! Sayang naman…! Aksidente!       Пусо кричал на весь дом, с ужасом замечая, как его голос дрожит от подступивших к горлу слёз, а слова мешаются и залезают друг на друга. Он понимал, что это, наверное, последнее, что он вообще говорит за свою короткую, наполненную болью жизнь, но внезапный прилив смелости не отпускал. Слишком долго всё скапливалось в маленьком, быстро стучавшем сердце, слишком долго оно мирилось с тем, что молчание – выход из любой проблемы.       – Конечно… Конечно! Зачем слушать, зачем помогать вещи!? Ничего-ничего, будет ещё много у тебя женщин, что со мной случится, ещё нарожаете! Или… может быть, ты это специально… Я понял… Ты тогда сговорился со своей сестрой. Ты сказал ей это со мной сделать… Вы хотели, чтобы я вздёрнулся… Посмотри, папа, на мои руки. Подойди и посмотри! Они все в порезах из-за вас! Вы добились, вы почти добились! Конечно, конечно! Именно этого ты хотел…! Даже тогда я уже не был тебе нужен… Просто придаток, которого ещё надо кормить, одевать и водить в школу! Придаток, который постоянно мешает тебе, постоянно приходится оставаться дома, когда зовут друзья… Твои друзья, такие же, как и ты, principalia... Где постоянно тебе нужно делать вид, какой ты идеальный. И ты хвастался там, наверное, как ты меня любишь. Как тебе трудно воспитывать меня в одиночестве. Но ты! Ты ненавидел меня от всего своего гнилого сердца. И… Знаешь, что…? – он перешёл на максимально позволенную его и без того тонкому голосу октаву. – И я! И я тебя тоже ненавижу! Так же, как ты ненавидишь меня! Так же, как ты ненавидел маму! Ilang beses lang – naririnig mo ba? – mas malakas!       Стакан пролетел по прямой и звонко разлетелся вдребезги, ударившись о стену. Пусо, ожидая услышать хоть что-нибудь от отца, резко обернулся. На том месте, где предположительно стоял ещё один из мучителей, лежали только осколки стекла. Стулья стояли ровно так, как и вчера вечером, и даже скатерть на столе осталась нетронутой. Кроме Пусо никого в комнате и, более того, во всём доме, не было.       Лисёнок стоял и ошарашенно смотрел в пустоту, искренне не понимая, что сейчас произошло и что ему делать дальше. Его всё ещё трясло: то ли от гнева, то ли от страха. Медленно, но уверенно приходило понимание, что он всего-навсего сотряс воздух, лишь сильнее себя измотав, а отца, который должен был услышать всю разлившуюся душу, создало собственное воображение – настоящий отец сейчас где-то спит, может, не так спокойно, как бы хотел, и всему виной его непутёвый и неблагодарный сын. Да и будет ли толк, если кто-то что-то услышит? Разве тот, кто смог своими руками сломать мир верящего ему всем сердцем маленького существа, ещё не поменявшего мех с серого цвета на белый, сможет осознать и принять свою неправоту хоть где-то, даже в самой незначительной вещи? Сможет ли отец выдавить из себя банальное “извини”? Пусо в это не верил. Пусо верил только в то, что неожиданной чередой откровений довёл себя до точки кипения. Боль от прошедших минут смогла пересилить даже тот ужас, что происходил под вымокшем в крови носовым платком; вместе с ней вернулись и старые мысли.       У него было очень много друзей в школе: даже несмотря на источаемые им ароматы, вовсе не похожие на запахи духов, одноклассники тянулись к Пусо, видя в нём доброго, скромного, но постоянно задумчивого и грустного паренька, который старался не сказать лишнего, никого не обидеть и всегда помочь, чем сможет. Иногда он аккуратно спрашивал других про их семьи: у кого-то были строгие родители, у кого-то добрые, кто-то кому-то что-то запрещал, кто-то, наоборот, позволял слишком многое… А лисёнок, слушая это, испытывал зависть. Он готов был оказаться в любой семье, даже с вечно непросыхающими от алкоголя родителями, даже с теми, кто бил бы его за оплошности, лишь бы больше не видеть своего отца… Хотя, кто знает, чего он хотел. Пусо уже и сам не знал этого. Он хотел отдохнуть, отдохнуть от всего, чувствуя такую усталость, что нельзя исправить ни одним даже самым крепким сном, как его ни добивайся. Пусо ненавидел всю свою жизнь, которая шла под откос с таким углом, что проще провести вертикаль, чем этот угол высчитывать. Рядом больше не осталось никого, кто мог бы выслушать все его переживания, и, при этом, не отвернуться – что уж говорить о том, кто мог бы его полюбить со всеми этими дырами и причинами их появления, которые он так старательно пытался скрыть. Отнюдь, эти самые дыры и есть главные собеседники, только вот говорить с ними – то же, что жаловаться на разлитый обед тому, кто со всей злости и опрокинул на тебя тарелку с супом. Но другого не дано, да и никогда не будет.       Хотя, если даже было бы иначе… а зачем? Зачем вообще кого-то искать, с кем-то делиться? Разве хоть что-то теперь имеет смысл? Разве не легче выбросить сломанную вещь, если таких вещей ещё целый мир…? Разве не легче порвать книгу с плохой концовкой, а затем написать новую, где всё сложится лучше? Разве не легче просто сдаться, когда уже точно не победишь?       “Легче, – подумал Пусо, – именно то, что нужно.”       Он чувствовал, что готов. Всё наконец встало на свои места.       Переступая через отверстия на полу, лис молча прошёл в спальню, остановившись перед шкафом. Рука легла на деревянную, гладкую ручку и, чуть задержавшись, потянула за неё. Показалась груда сваленной одежды, лежавшей, как холм над зарытым в земле сокровищем, и Пусо, не задумываясь, начал вываливать на пол все свои скромные наряды, будто ища что-то. Этим чем-то оказалась толстая верёвка, которую он когда-то стащил на улице, будучи подростком, вероломно считая, что с помощью неё можно сбежать через окно от отца – впрочем, сбежать от отца она поможет сейчас, правда, не в том смысле, что закладывался ранее.       Мама учила его плести венки, поэтому связать обычную петлю совсем ничего не стоило. Схватившись за противоположные концы, Пусо проверил свою работу на прочность и огляделся: мест, через которые можно было перекинуть верёвку в толком не обставленном доме, конечно, приходилось маловато, но в итоге его взгляд пал на висевшую в центре потолка люстру с тремя укрытыми в полупрозрачных шариках лампочками. Она держалась на целых четырёх болтах, словно специально дожидаясь именно этого момента, да и тот, кто решил на неё залезть, не отличался особенным весом. Просто бери – и делай. Как Пусо раньше не заметил такие идеальные условия?       Оставалось только что-нибудь подставить под люстру, обвязать её верёвкой и, наконец, совершить желаемое. Через пару минут и некоторые усилия, тумбочка, обнажив под собой кучу тошнотворных, разбросанных, как угревая сыпь, дырочек, подвинулась ближе к центру комнаты и Пусо уже собирался на неё влезть, но вдруг его как ошпарило. Необъяснимо спокойное в эти минуты сердце яростно застучало в груди, когда лис выдвинул ящик и достал оттуда маленькую квадратную фотографию. Луч лунного света, пробившийся сквозь шторы, осветил две изображенные на ней фигуры: большую, белую и чуть поменьше, светло-серую. Витиеватая подпись внизу гласила: “Мама и Пусо”. Он разорвал листочек на две половины. А потом ещё и ещё – так, пока под ногами не валялось восемь неровных прямоугольников. Стыд жёг его изнутри, и раньше времени перехватывало дыхание, но гудящая голова даже не допускала возможности сделать это там, где добрым, счастливым взглядом за ним наблюдает кто-то любимый и близкий, даже с фотографии. Интересно, что бы она сделала, если бы была здесь? Утешила? Успокоила? Отговорила? Пусо старался не думать об этом, чтобы не сбить себя с намеченного дела.       Взобравшись на тумбочку, Пусо взглянул на свою комнату так, как не смотрел никогда: пусть в росте он прибавил не более полуметра, всё внезапно показалось ему маленьким, почти крошечным, будь то испещрявшие пол дыры, коврик или так и не убранная подушка – бесполезное, более не имеющее значения, как и весь этот дом, как и все когда-либо приходившие переживания. Движение – и верёвка обмоталась вокруг люстры, шажок – и петля коснулась подбородка, а ваза, случайно задетая ногой, раскололась, упав на пол. “Цветы, которые мне подарила мама…” – пролетели в голове Пусо собственные слова. Он наврал. Он сам собрал их. Он постоянно собирал именно те, что она подарила ему тогда, не зная, зачем, не зная даже их названия. Может, надеясь на то, что, пока эти цветы стоят в вазе, мама всё ещё рядом. В любом другом случае он срочно бы склеил эту вазу и срочно бы побежал искать привычные большие солнышки с белыми лепестками, но не сейчас. В конце концов, Пусо сам скоро будет рядом, если на той стороне, конечно, что-то есть…       Стоя в центре, на высоте, как главный объект всего дома, он знал, что ему нужно сделать всего один шаг. Просто шаг вперёд. Просто шаг вперёд, и всё закончится. Нога повисла в воздухе, дожидаясь вторую. В ушах бешено барабанил пульс, петля противно давила, под грубой верёвкой чесалась шкура… “Ничего… Ничего страшного,” – подумал Пусо и, закрыв глаза, ступил в пустоту.              

***

      – Мам! Мама! А почему тучка плачет, когда идёт дождь?       – Ты же знаешь, солнце… Дождик идёт, потому что вода испаря…       – Нет, мама! Ты не понимаешь! Не как идёт дождь… А почему он идёт? Почему небо грустит?       – А почему ты грустишь?       – Ну-у… не знаю. Когда мне плохо, я грущу! Но ты меня успокаиваешь!       – Видишь, сынок… Представь, если бы ты видел каждого, кто живёт в мире. Каждого, кто ходит внизу, рядом с тобой. Если бы ты видел, как кто-то грустит, как кто-то плачет, каждого, у кого нет никого, кто бы мог его успокоить… А ты сам ничем не можешь помочь – можешь только смотреть, только постоянно смотреть, как плохо другим… Было бы тебе грустно самому?       – Я не знаю… Наверное! Небом быть тяжело…!              – Так почему плачет небо, Пусо?       – Потому что… Потому что не может уйти. Потому что знает, что если исчезнет, то исчезнут и те, кто живут под ним. Даже если мы загрязняем его дымом… Даже если пронзаем самолётами. Оно плачет ради… Нет. Из-за нас… Я не хочу… Я не смогу быть чьим-то небом.       – Но ты никогда и не будешь им. Просто будь песцом по имени Пусо. Небо навсегда останется. Но ты… Ты всегда сможешь уйти. Ты всегда сможешь найти кого-то, ради, а не из-за кого будешь лить слёзы. Но, знаешь… Даже если бы ты и был небом, дыры, оставленные нашими крыльями и копотью, когда-нибудь бы затянулись. И каким бы не казался страшным твой дождь, пришла бы вместе с ним гроза или ураган… Любой дождь когда-нибудь кончается. И на мокрой, разрытой, голой земле начинают расти цветы и трава.