Мягкий корень

Илья Розанов уже мысленно был дома. Стянуть с себя пропахшую потом рабочую одежду, залезть под холодный душ, а потом — диван, холодное пиво и какой-нибудь тупой боевик, чтобы мозг отключился окончательно. Он почти чувствовал, как холодное пиво обжигает горло. Еще немного, и он будет свободен. Проверить пару накладных, позвонить подрядчикам — и всё. Он закинул в рот M&M, прикрыл глаза и откинулся в удобном кресле. Отпил горячий кофе из нормальной кофемашины — той самой, которую он купил с первой зарплаты администратора. Всяко лучше, чем ездить по вызовам, воевать с засорами и неисправными трубами, слушать, как клиенты ноют, что ты испачкал им идеально белый ковролин. Черт, он заслужил этот кайф. — Илья, выручай! — в проеме двери показалась голова Светланы, его подруги и их секретарши. — Я совсем забыла про ебучий заказ. Возьми его, а? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — она сложила ладони вместе, умоляюще глядя на него. — Твой брат меня убьет. Она протянула ему стикер, и Илья даже не повернул головы. Он просто отхлебнул кофе, помедлил, наслаждаясь моментом. — Света… Бля, — выдохнул он, ставя кружку на стол. — Он твой муж. Ты с ним спишь по ночам. Вот и разберись. — И что? — она топнула ногой. — Я не хочу давать ему повод снова бубнить. Ты забыл, сколько было возмущений из-за чертовой химчистки? Химчистка, Илья! А тут — целый заказ! Ты меня не сдашь? Все уже ушли, ну выручи, а? — Не-а, — спокойно ответил он, обводя пальцем край кружки. — Но что-то мне подсказывает, что я могу из этого выгоду извлечь. — Я неделю буду мыть твою кружку! — выпалила Света. — Маловато, — он наконец повернулся и посмотрел на неё, приподняв бровь. — И приносить тебе обед! — На вынос или домашний? Если на вынос — неделя за твой счет. Если домашний — я выбираю меню! — Это грабеж! — возмутилась она, но в голосе уже не было уверенности. — Ну, как ты хотела? — Илья обвел рукой пустой кабинет, где не осталось ни души, кроме них. — Тут никого нет. Ни Дайкастры, ни Баррета, даже твоего любимчика Хасса. Только ты и я. Никого, кто мог бы тебе помочь. — Это низко, Илья, даже для такого придурка как ты! — Ну, я тогда пошел, — он уже поднялся из кресла. — Удачи с супер терпеливым муженьком. Передавай ему привет. — Бля… Стой! — Света выдохнула, сдаваясь. — Я согласна! Три дня — за мой счет. По рукам? Илья широко улыбнулся, и в этой улыбке было столько довольства, что Света чуть не залепила ему по затылку. — С тобой приятно иметь дело, Ветрова. — Завались, езжай, пока наш большой начальник не приехал. И вообще, Розанов, если ты никак не можешь запомнить, то моя фамилия — Розанова! — Да что ты! Правда? Давай адрес, Розанова. Светлана закатила глаза и протянула ему планшет с адресом заказа. — Студия «Мягкий Корень». — Мягкий Корень? — Илья скривился. — Что за убожество? — Согласна, название так себе, — Света дернула плечом. — Короче, у них там трубу прорвало, с самого утра заявка висит. — Администрирование — это не твое. — Завались, подумаешь — забыла. Ты вот фамилию запомнить не можешь. У всех свои странности. — Ну да. — Илья опустил глаза в планшет, пролистывая заказ, и спросил: — они внесли предоплату? — Да, — выдохнула Света, уже нервно постукивая пальцами по бедру. — Давно. Всё оплачено. Так что ты просто едешь, делаешь своё дело и возвращаешься героем. — Ладно, — протянул Илья, с особым удовольствием закрывая планшет и медленно выключая ноутбук. Он специально не торопясь помыл кружку, наблюдая, как Света чуть ли не полыхает от нетерпения. Ей не хотелось давать повод своему собственному мужу — и по совместительству старшему брату Ильи. Хотя по большому счету Света получила бы за дело: меньше будет отвлекаться на телефон в рабочее время. Но Илья вслух этого никогда не скажет. Светлана страшна в гневе. — Давай уже, вали! — она почти вытолкнула его из кабинета, и в её голосе слышалось одновременно раздражение и облегчение. — Боже, какой же ты невыносимый. — Знаю, — усмехнулся Илья, уже на пороге. — Передавай привет брату. — Боже. Что с тобой не так? — Да иду я, иду. Она была близка к тому, чтобы пнуть его, придавая скорости, но Илья перестал испытывать ее терпение — взял ключи от фирменного фургона и демонстративно откланялся. Он уже был на полпути к студии йоги, когда вспомнил, что не взял с собой спецодежду. Свою, личную. Она висела на всякий случай в подсобке. — Блять, — вырвалось у него, но возвращаться он не стал. И так собрал все возможные пробки и красные светофоры. Второй раз на этот подвиг его не хватит. Он развернулся и окинул взглядом нутро фургона, заметив более-менее чистый комбинезон. Темно-синий, из плотной хлопковой ткани, на молнии спереди, с парой фирменных нашивок. С его футболкой должно подойти. *** Студия «Мягкий корень» оказалась именно такой, как он и представлял: много стекла, приглушенный свет, запах сандала и лаванды. Идеально чистый ламинат, зеркала во всю стену, какие-то статуэтки Будды на тумбочках. Пространство дышало спокойствием — высокие потолки создавали ощущение свободы, а стены в теплых бежевых тонах словно обнимали каждого, кто переступал порог. Свет струился мягко, почти невесомо, через полупрозрачные шторы, оставляя на полу длинные золотистые полосы. В углах холла стояли живые растения — монстеры и фикусы, их широкие листья лениво покачивались от едва заметного движения воздуха, добавляя в помещение свежесть и жизнь. Пахло здесь не резко, а тонко: древесными нотами, сухими травами и чем-то сладковатым, едва уловимым, отчего хотелось дышать глубже. На стойке ресепшена аккуратно лежали стопки белых полотенец и горела маленькая аромалампа, источая легкий дымок. Каждая деталь — от гладкой каменной поверхности до мягкого ворса коврика у входа — была продумана до мелочей, создавая ощущение, что здесь время течет иначе, медленнее, словно специально для тех, кто устал от внешнего мира. Илья почувствовал себя чужим в этом стерильном покое, грубым и неуклюжим, как топор в ювелирной мастерской. Его ботинки на толстой рифленой подошве звучали неестественно громко на тихом ламинате. На ресепшене его встретила блондинка с идеальной укладкой и белоснежной улыбкой, которая явно привыкла, что мужчины тают от одного её взгляда. Она решила проводить его до нужного места, она что-то щебетала про прорыв трубы, про то, как долго они ждали, про то, что это «ужасно неудобно» и что «мы все очень надеемся на вас». Илья кивал, не слушая. Он вообще перестал обращать на неё внимание с того самого момента, как вошел в холл. Вместо этого его взгляд скользил по зеркальным стенам. И наткнулся на отражение. В одном из залов — прямо за стеклянной перегородкой — занимался мужчина. Илья замер. Парень стоял к нему спиной, но даже со спины было видно: тело — чертово произведение искусства. Широкие плечи, узкая талия, длиннющие ноги в черных облегающих лосинах. Он делал какую-то сложную асану — стоял на одной ноге, вторую закинув почти за голову, удерживая её руками. Мышцы на спине перекатывались под кожей с хирургической точностью. Идеальная линия позвоночника. И эта задница в обтяжку… Илья сглотнул. — Ох, я совсем забыла, сейчас принесу вам ключи, — донеслось откуда-то издалека. — Душевая заперта. — Ага, — выдавил Илья, даже не повернув головы. Он продолжал пялиться в зеркало. Парень в зале плавно перешел в другое положение. Опустился на руки, выгнул спину колесом, потом — мягко, как кошка — перетек в позу, где ноги оказались разведены чуть ли не в шпагат, а корпус лежал на полу. Его дыхание было ровным, глаза закрыты. Полное, абсолютное погружение в себя. Илья представил, как было бы хорошо закинуть эти ноги себе на плечи. Или как этот гибкий, пластичный мужчина двигался бы под ним. Черт. Он вжал ладонь в карман, поправляя начинающий твердеть член. — Минуту! — звонко крикнула девушка, и её шаги застучали куда-то вглубь коридора, быстро затихая. Илья даже не моргнул. Он не заметил, как она ушла, не услышал, как хлопнула где-то дверь. Все его внимание приковало к себе отражение в зеркальной стене. Парень медленно выходил из асаны, распрямляясь с плавностью, от которой у Ильи перехватило дыхание. Темные волосы, собранные в небрежный хвост, рассыпались по спине, и пара непослушных прядей упала на лицо. Он поправил их легким движением, даже не глядя. Блять. Парень закончил, мягко ступая босыми ступнями по ламинату, направился к сумке у стены. Достал полотенце, провел по шее, по груди. Илья сглотнул. Почему вид этих обнаженных ступней вызывает у него такую реакцию? Почему он вообще залип на это? Черт, он правда становится странным. Светлана была права. Парень промакивал пот, и Илья вдруг поймал себя на мысли, что это выглядит как какая-то сцена из дорогого артхаусного порно. Чистая эстетика движения, свет, мышцы, струящиеся под кожей. Твою же мать. Парень наклонился за сумкой, и Илье открылся шикарный вид — рельеф спины, узкая талия, мощные, серьезно, мощные ноги. Он легко закинул сумку на плечо, и Илья заметил, какое оно — могучее, крепкое, обтянутое кожей, под которой перекатываются мышцы. Илья честно представил, как укусил бы это плечо. Потом — эти руки. Потом — еще много чего. Боже. С ним точно что-то не так. Парень вышел из зала, и Илья потерял дар речи. Окончательно. Потому что, когда они встретились взглядами в коридоре, он увидел веснушки. Мягкие, светлые, рассыпанные по переносице и скулам, словно шоколадные крошки на горячем капучино. Илья готов был попробовать каждую на вкус. Медленно, смакуя. У него пересохло во рту. Язык будто прилип к нёбу, а все слова, которые он знал за двадцать пять с лишним лет жизни, дружно испарились, оставив после себя лишь вакуум и дикое желание сделать что-нибудь неадекватное. Парень медленно шел к нему, замедляя шаг, словно тоже чувствовал этот странный ток в воздухе. — Привет, — сказал он негромко, чуть хрипловато, и голос его прозвучал как удар маятника — размеренно и глубоко. — Отличная форма. Илья моргнул. Потом еще раз. Слова застряли где-то в горле, прокручиваясь, как заевшая пластинка. — У тебя тоже, — вылетело у него прежде, чем мозг успел дать команду «тормози». Он чуть не укусил себя за язык. Если бы это было физически возможно, он бы уже жевал его с чувством глубокого сожаления. Что он несет? Какая форма? Он же только что подглядывал за этим парнем, как последний извращенец. И тот явно говорил про его комбинезон. Блять. Парень смущенно улыбнулся и опустил глаза. Его смех — низкий, теплый, негромкий — прокатился по коридору и ударил Илье прямо в солнечное сплетение. — Привет, — попытался исправиться Илья, прокашлялся и нашел где-то на дне легких остатки достоинства. — Я имел в виду… — Я знаю, — перебил его парень, поднимая взгляд. В глазах плясали веселые искры. — Видел, как ты смотрел на меня. Илья поперхнулся воздухом. — Что? — выдохнул он с таким видом, будто его только что уличили в краже королевской короны. — Я не смотрел. — Правда? — парень склонил голову набок, и прядь волос упала на веснушчатую щеку. — Мне показалось, что смотрел. — Нет. Тебе показалось. — Ох. Тогда прости, — парень буквально угас, и виновато улыбнулся, уголки его губ дрогнули вниз, словно он действительно расстроился. — Я не хотел тебя смущать. Он попятился назад, и Илья вдруг понял, что сейчас этот прекрасный, гибкий, веснушчатый парень просто исчезнет. Уйдет. И все, что останется — это воспоминание о том, как он смотрел на него в зеркале. — Я Илья, — выпалил Розанов, когда парень уже почти развернулся. Слова вылетели с такой скоростью, будто боялись опоздать. Парень замер. Обернулся. — Шейн, — ответил он с легкой, чуть застенчивой улыбкой. — Приятно познакомиться, — выдохнул Илья и шагнул вперед, протягивая руку. Пальцы чуть дрожали, но он надеялся, что Шейн этого не заметит. — И да. Ты прав… — он запнулся, не зная, как объяснить, что его мозг перестал функционировать в тот момент, когда увидел веснушки. — Я пялился. Шейн пожал его руку. Кожа у него оказалась теплой, чуть влажной после тренировки, и Илья почувствовал, как по руке побежали мурашки. — Мне тоже, — тихо ответил Шейн, игнорируя его признание, и в его голосе послышалась такая же неуверенность, как у Ильи. — Приятно познакомиться, Илья. И тут, как по волшебству, вернулась девушка. Она держала в руках связку ключей и улыбалась своей профессиональной улыбкой, но в глазах промелькнуло удивление — видимо, она не ожидала застать их стоящими так близко. — Вот, — мягко сказала она, открывая дверь в большую светлую студию, откуда тянуло влажным воздухом. — Там дальше душевые. У нее зазвонил телефон. Она глянула на экран и поморщилась. — Шейн, открой ему дверь, пожалуйста? Я надолго, — она показала имя звонящего, и оба согласно кивнули. Девушка вручила ключи Шейну и, уже прижимая трубку к уху, растворилась где-то в коридоре. — Вот там трубу прорвало, — пояснил Шейн, покачивая ключами на пальце, и шагнул вперед. — Пошли, покажу. Илья пошел следом. И тут же проклял себя за то, что не может оторвать взгляд от того, как двигаются бедра Шейна, как перекатываются мышцы под тканью, как играет свет на его лопатках. В голове было пусто. И очень, очень грязно. Душевая оказалась просторная, выложенная светлой плиткой, с высокими потолками — в тон всей студии. Илья шагнул внутрь, и его обдало влажным, тяжелым воздухом, пахнущим хлоркой и кафелем. Шейн не уходил. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Илья профессиональным взглядом окидывает пространство. В его глазах читалось любопытство. И что-то еще, от чего у Ильи по спине пробежали мурашки. Илья поставил сумку на пол, медленно развернулся, демонстрируя свой лучший ракурс. Тот самый, который он вылепил годами в спортзале. Он прекрасно знал, как сочно выглядит его пятая точка. Теперь обладать этим сакральным знанием будет и Шейн. Розанов очень долго рылся в сумке. Безбожно долго. Перекладывал инструменты, находил не то, что искал, откладывал в сторону, начинал снова. Никто из них не был против. Честно. Он чувствовал, как взгляд прекрасных глаз Шейна блуждает по его телу. По широким плечам, по рукам, по спине, по тому месту, где комбинезон натягивался на лопатках. Жар разливался под кожей, и Илья понял, что тянуть больше нельзя — иначе он просто взорвется. Он нашел перчатки — черные, плотные, резиновые — и натянул их с особым, почти театральным движением. Чувствуя, как Шейн ловит каждый его жест, каждый изгиб пальцев. Плотная резина легла на кожу, и Илья сжал кулаки, пробуя, как сидят. — Готово, — сказал Илья, оборачиваясь и встречаясь взглядом с Шейном. Голос прозвучал хрипловато — не от простуды, а от того, что воздух между ними вдруг стал слишком густым. Илья с готовностью опустился на колени перед сливом, даже не глянув на инструменты — он знал, что нужно делать, и знал, как это сделать красиво. Он наклонился вперед, протягивая руку к вентилю, и комбинезон натянулся на его спине, обрисовывая каждую мышцу, каждую линию, которую он с таким трудом выстраивал в тренажерном зале. Он не оборачивался. Но кожей чувствовал — Шейн все еще стоит в дверях. Не ушел. Не отвел взгляд. Просто смотрит, как Илья работает, как его руки в черных резиновых перчатках ловко орудуют с ключом, как он чуть приподнимается, чтобы дотянуться до гайки, и комбинезон натягивается на ягодицах. Илья прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Ну, давай, смотри. Он нарочно делал все медленнее, чем нужно. Проверял одну деталь, потом другую, снова лез в сумку, наклоняясь так, чтобы Шейну открывался новый ракурс. Он знал, как выглядит его спина, когда он тянется за чем-то — широкая, с треугольником мышц к талии. Знал, как играют лопатки, когда он выкручивает ключ. Вода в трубе булькнула, зашипела, и Илья удовлетворенно хмыкнул. — Тут просто забилось, — сказал он, не оборачиваясь. — Сейчас прочищу, и будет ок. — Угу, — донеслось сзади. Голос Шейна был низким, чуть хрипловатым, и Илья услышал в нем то, что заставило его внутри сжаться. Шейн не смотрел на трубу. Он смотрел на него. Илья задержался у крана чуть дольше, чем нужно. Поправил вентиль, наклонился еще раз, выпрямился, потянулся за гаечным ключом в сумку. Каждое движение было отработанным, уверенным, и он знал — вид со стороны сейчас чертовски хорош. Он, наконец, выпрямился, проверил все, открыл кран — удостоверившись, что все работает, — и только тогда обернулся. Шейн стоял все там же. Прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Но теперь в его взгляде не было простого любопытства. Он смотрел — открыто, жадно, словно впитывал каждую деталь: как комбинезон сидит на Илье, как резиновые перчатки облегают его пальцы, как выступил пот на висках. Илья стянул перчатки медленно, по одному пальцу, смакуя момент. Сунул их в карман комбинезона. Сделал шаг к Шейну. — Всё работает, — сказал он, и голос его прозвучал слишком низко даже для него самого. Шейн открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Выдохнул, и воздух из его легких вырвался с такой дрожью, что Илья на секунду забыл, как дышать сам. Шейн опустил глаза, коснулся пальцами края своей майки, поправил — просто так, нервно, бесполезно. Илья видел, как подрагивают его ресницы. Как на скулах проступает румянец, делая веснушки еще ярче. — Спасибо, — выдавил он, наконец, и голос его прозвучал мягче, чем прежде, почти уязвимо. — Ты не мог бы еще… душевую посмотреть? У нас там кран заедает, — он сделал паузу, облизнул губы, — и с лейки капает. Постоянно. И слив… вода уходит очень медленно. Слова повисли между ними, и Илья услышал в них не просьбу — приглашение. Остаться. Не уходить. И он не мог отказаться. — Без проблем, — сказал Илья, забирая сумку с пола, и голос его прозвучал ниже, чем он рассчитывал. — Где? — Вот та, — Шейн махнул рукой в сторону дальней кабинки, и голос его прозвучал с той особенной, чуть ленивой интонацией, от которой у Ильи внутри все сжалось. — Крайняя справа. Илья прошел в указанную душевую, поставил сумку на деревянную скамейку, окинул взглядом пространство. Белый кафель блестел под светом, отражая влажный воздух, кран выглядел вполне прилично, лейка висела ровно, на своем месте. Ничего подозрительного. Он хмыкнул про себя — коротко, почти беззвучно, — но внутри все дрожало мелкой противной дрожью. Илья знал, что Шейн смотрит. И от этого знания руки чуть подрагивали, когда он взялся за кран. Он наклонился, проверяя, что не так. Провел пальцами по трубам, по резьбе, делая вид, что сосредоточен на работе. Сделал вид, что не чувствует спиной, затылком, каждой клеткой, каждой мышцей — как Шейн стоит у входа и смотрит. Не отрываясь. Не дыша почти. Илья открыл кран. Просто так, для проверки — хотел убедиться, что вода идет нормально, что напор есть. Он специально проверил, как установлен вентиль — он должен был подавать воду только в кран, а не на лейку. Он был уверен. Поэтому, когда на него сверху обрушился поток воды, он даже не сразу понял, что произошло. Вода хлынула сверху, с душевой лейки — холодная, резкая, мгновенно промочила его насквозь. Комбинезон прилип к телу, волосы взмокли и повисли сосульками, вода заливала глаза, нос, рот. Илья дернулся, нащупывая вентиль, пытаясь перекрыть поток, чертыхаясь сквозь зубы и шум воды. И сквозь этот шум он услышал щелчок. Замок двери повернулся тихо, но от этого звука у Ильи внутри все перевернулось. Он знал, что это значит. Знал, что они одни. Он, наконец, перекрыл воду, с трудом нашарив ручку вентиля, и выдохнул, стоя под все еще капающей лейкой. Весь мокрый. С головы до ног. Комбинезон облепил тело, ткань тяжело повисла, вода стекала по лицу, по шее, по груди. Илья шагнул из душевой, стряхивая воду с рук, и поднял глаза. Шейн стоял в двух шагах. Прислонившись спиной к двери. Сложив руки на груди. В его глазах плясали веселые, хитрые искры, а на губах — едва заметная, но совершенно беззастенчивая улыбка. Он буквально пожирал Илью взглядом, скользя по мокрой ткани, облепившей плечи, грудь, бедра. Медленно. Не торопясь. — Ты знал? — спросил Илья, голос его звучал хрипло. — Нет, — ответил Шейн, и в его голосе не было ни капли раскаяния. Только тихое, довольное удовольствие. — Врешь! — Илья шагнул к нему, мокрый, тяжелый, вода все еще стекала с него, собираясь лужицей на полу. — Нет, — выдохнул Шейн и отступил вглубь помещения, его улыбка стала чуть шире. Илья замер, глядя на него. На веснушки, которые стали ярче на фоне раскрасневшихся щек. На мокрые пряди, прилипшие ко лбу. На шею, где билась жилка — быстро, нервно, — выдавая все его показное спокойствие. — Не знал, что ты такой мудак, — сказал Илья, делая еще шаг. Теперь между ними было меньше вытянутой руки. От Ильи пахло водой и хлоркой, от Шейна — дезодорантом и чем-то теплым, живым. — Ты полез под воду сам, — ответил Шейн, и в его голосе проскользнула хрипотца. — Не удостоверился. Я же говорил — кран заедает. И лейка капает. Он произнес это с такой притворной невинностью, что Илья едва не рассмеялся. И шагнул еще ближе. Шейн опять отступил, но в его глазах плясали чертики. — Это нечестно, — повторил Илья, и его голос упал до шепота, хриплого и опасного. — Не-а, — признался Шейн, и в его взгляде не было ни капли сожаления. Только довольная, чуть наглая искорка. — Хотя я ни о чем не жалею. Илья сделал шаг вперед. Шейн — шаг назад. Илья еще шаг — Шейн снова отступил, вжимаясь спиной в стену кабинки, не сводя с него глаз. Но в его взгляде не было страха. Только предвкушение. И это веселье, которое сводило Илью с ума. Шейн стратегически отступал, мелкими шагами, и в его глазах все так же сквозило что-то похожее на игру. Он шел назад, пока не уперся лопатками в кафельную стену. Илья двигался следом, не отрывая взгляда, не давая опомниться. Они стояли друг напротив друга — Шейн, прижатый к стене, и Илья, нависающий над ним, мокрый, тяжелый, опасный. Шейн смотрел на него снизу вверх, и его дыхание сбилось, глаза расширились. Но он не отводил взгляда. Он смотрел на губы Ильи. Только на них. Илья шагнул вплотную, почти касаясь его грудью, и Шейн замер. Он чувствовал жар тела Ильи через мокрую ткань. Чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле. Он видел, как приближаются губы Ильи, чувствовал его дыхание на своем лице, почти ощущал вкус поцелуя, который сейчас должен был случиться. Шейн прикрыл глаза на секунду, сдаваясь, и сам чуть потянулся вперед, навстречу. Он уже почти чувствовал прикосновение губ Ильи к своим… И в следующую секунду на него обрушился поток холодной воды. Шейн дернулся, вскрикнув от неожиданности, когда ледяная вода хлынула сверху, заливая лицо, волосы, грудь. Она была холодной, резкой, сбивающей дыхание. Шейн моргнул, пытаясь стряхнуть воду с лица, открыл глаза и уставился на Илью. На его ухмыляющееся лицо, на его торжествующий взгляд. — Ты!.. — выдохнул Шейн, и в его голосе смешались изумление и злость. Он попытался вырваться, толкнул Илью в грудь, но тот стоял крепко, не двигаясь с места, прижимая его к стене, давая воде делать свое дело. Шейн вырывался, отворачивал лицо, пытаясь уклониться от потока, но Илья держал его, и вода все лилась, заливая его с головы до ног. — Отпусти! — крикнул Шейн сквозь смех, потому что в какой-то момент он не выдержал и начал смеяться. Илья тоже смеялся, удерживая его, и их смех смешивался с шумом воды, заполняя тесное пространство душевой. — Сдаешься? — перекрикивая воду, спросил Илья, и в его голосе звучала победа. — Нет! — выдохнул Шейн, все еще пытаясь вырваться, но смех уже душил его, делая сопротивление бессмысленным. Он бился в руках Ильи, пытаясь выскользнуть, но тот держал его мертвой хваткой, и вода лилась, лилась, окатывая их обоих. Шейн смеялся, отворачивая лицо, пытаясь прикрыться рукой, но в какой-то момент понял — сопротивляться бесполезно. Он выдохнул, расслабился, и просто стоял, позволяя воде литься на него. Сдался. Илья почувствовал это. Медленно отпустил его. И просто стоял перед ним, держа руку на вентиле, и улыбался — широко, довольно, победоносно. Вода все еще лилась из лейки, окатывая их обоих, но Шейн уже не пытался уклониться. Он стоял, прижимаясь спиной к мокрой стене, мокрый с головы до ног, и смотрел на Илью. И в этом взгляде было что-то изменившееся. Что-то, что заставило Илью забыть, как дышать. Шейн перевел дыхание. Его грудь тяжело поднималась и опускалась, и каждая мышца на его торсе напрягалась и расслаблялась в такт дыханию. Он смотрел на Илью, и в его глазах больше не было веселья. Не было игры. Было что-то другое. Более глубокое. Более требовательное. Что-то, что заставило Илью забыть, как дышать. Вода все еще стекала по его лицу, по шее, по груди, делая его кожу блестящей в тусклом свете. Илья смотрел, как капли срываются с его ресниц, как вода стекает по его ключицам и медленно, будто нехотя перекрыл воду. В душевой стало тихо. Только капли срывались с их тел, падая на кафель, да громкое, сбитое дыхание двоих мужчин наполняло пространство. Шейн смотрел на него. И в этом взгляде было столько, что Илья не мог отвести глаз. — Ничья, — сказал Шейн тихо, и голос его звучал хрипло. Но в нем не было прежней игривости. Только что-то новое. Что-то, от чего у Ильи внутри все перевернулось. — 1:1. Шейн резко выдохнул, оттолкнул его от себя — сильно, уверенно, — и шагнул в сторону. Мокрый, тяжелый, он встал в полуметре, отряхиваясь как промокший котенок, и смотрел на Илью с вызовом. В его глазах плясали огоньки, а на губах — все та же дьявольская улыбка. — Не любишь проигрывать, детка? — выдохнул Розанов, и голос его звучал хрипло, с той особенной, опасной ноткой, от которой по коже бегут мурашки. Но Шейн не говорил, ни слова. Просто смотрел на него в упор, и в этом взгляде было столько всего, что Илья забыл, как дышать. А потом Шейн медленно, не сводя с него глаз, взялся за край своей мокрой футболки. Пальцы его дрогнули — всего на секунду, — но потом он уверенно потянул ткань вверх. Футболка намокла так сильно, что прилипла к коже, облепила каждый сантиметр его тела, и Шейну пришлось приложить усилие, чтобы стянуть ее через голову. Он сделал это медленно, нарочито не торопясь, растягивая мгновение, и ткань с влажным, глухим звуком оторвалась от его мокрой груди, от спины, от плеч. Он кинул мокрую футболку в Илью, и тот машинально поймал ее, вжимая мокрую ткань в ладони, чувствуя, как с неё стекает вода, но не в силах отвести взгляда от парня напротив. Шейн остался стоять обнаженным по пояс. Мокрые волосы рассыпались по плечам, пряди прилипли к вискам и щекам, делая его лицо еще более открытым, уязвимым. Бледная кожа блестела в тусклом свете душевой, и по ней текли дорожки воды — по его груди, по животу, по ребрам, очерченным так четко, что хотелось провести пальцем по каждой линии. Веснушки, которые Илья видел только на лице, оказались рассыпаны и по его плечам, и по ключицам, и по груди — мелкие, светлые, словно кто-то щедрой рукой разбросал их по всему его телу. Илья почувствовал, как у него пересохло в горле. Каждая веснушка была как отдельная звезда, и ему хотелось дотронуться до каждой. Розанов не дышал. Он просто стоял, впечатанный в мокрый кафель, и смотрел. Он забыл, как его зовут, забыл, где находится, забыл, что у него вообще есть какие-то дела, кроме того, чтобы смотреть на этого человека напротив. Мир сузился до одной точки — до Шейна, мокрого, тяжело дышащего, с каплями воды, стекающими по его телу, до его губ, которые чуть приоткрылись, до его глаз, в которых читалось столько же желания, сколько и в глазах Ильи. Тишина между ними длилась всего несколько секунд, но они показались вечностью. Шейн, наконец, выдохнул — шумно, прерывисто. И шагнул к Илье. Медленно. Осторожно. Словно подходил к дикому зверю, готовому в любой момент сорваться, но при этом зная, что зверь его не тронет. — Ты невозможный, — выдохнул Розанов, и голос его прозвучал так хрипло, что он сам себя не узнал. — Невозможно красивый. Шейн улыбнулся — мягко, чуть застенчиво, но в глазах плясали те же чертики. И медленно опустил руки к своему поясу. Пальцы его дрогнули, коснулись мокрой ткани брюк, и Илья смотрел, как он начинает расстегивать их с той же уверенностью, с какой снимал футболку. Илья смотрел, завороженный, не в силах сделать вдох. Пальцы Шейна — мокрые, чуть дрожащие — скользнули по пуговице, и он расстегнул ее с той же неторопливой уверенностью, с какой снимал футболку. Потом следующую. Третью. Илья видел, как ткань мокрых брюк медленно отлипает от его бедер, обнажая кожу — бледную, влажную, с разбросанными по ней веснушками, которые хотелось пересчитать губами. Шейн двигался плавно, нарочито медленно, чуть покачивая бедрами, и от этого движения у Ильи внутри все сжималось, превращаясь в тугой узел желания. Брюки сползли вниз, открывая его ноги — длинные, стройные, с идеально очерченными мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Шейн шагнул из них, плавно, не переставая смотреть на Илью, и оставил их лежать на мокром кафеле. Теперь он стоял перед ним в одних лишь влажных боксерах, прилипших к коже так плотно, что Илья мог видеть каждую линию, каждый изгиб. Ткань облегала его так, что не оставляла простора для воображения — и от этого становилось только жарче. Илья сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, и он не мог отвести взгляда от того места, где ткань обтягивала его, уже заметно приподнявшуюся плоть. Внутри у Ильи все дрожало от напряжения, от желания протянуть руку и снять эту последнюю преграду самому. А потом Шейн взялся за край боксеров. Медленно. Так медленно, что Илья почти застонал от нетерпения. Его пальцы скользнули под резинку, и он потянул ткань вниз — дюйм за дюймом, позволяя Илье видеть все, что открывается. Боксеры сползали с его бедер, обнажая гладкую кожу, и Илья чувствовал, как его собственное тело отвечает на это зрелище. Как кровь приливает к паху, как член твердеет под мокрой тканью его собственных брюк, как дыхание становится прерывистым и тяжелым. Шейн стоял перед ним совершенно обнаженным. Мокрые волосы рассыпались по плечам, вода стекала по его груди, по животу, по бедрам, собираясь в мелкие лужицы у ног. Он был гладким везде — ни единого волоска, ни на груди, ни на руках, ни там, где его член, уже полувозбужденный, поднимался в такт его дыханию. Кожа его блестела в тусклом свете, и на ней, как россыпь звезд, были разбросаны веснушки — по плечам, по ключицам, по ребрам. Илья хотел провести по ним языком. Хотел узнать, пахнут ли они так же, как пахнет его кожа — влажной хлоркой, потом и чем-то теплым, живым, от чего кружится голова. Илья чувствовал, как его собственное тело горит, как каждая клетка кричит о том, чтобы он шагнул вперед. Но он стоял, прикованный к месту этим зрелищем, и просто смотрел — жадно, голодно, не отрываясь. Шейн смотрел на него в ответ, и в его глазах не было стеснения. Только открытое, честное желание, от которого у Ильи внутри все переворачивалось. — Помоги мне? — голос Шейна скользнул по коже Ильи, как горячий шёпот, оставляя за собой невидимый, но обжигающий след. В этом вопросе больше не было прежней игривости, той дразнящей нотки, которая звучала в их разговоре раньше. Теперь в нём слышалось что-то глубокое, почти просящее — не как просьба, а как приглашение, которое не оставляло выбора. Он повернулся, плавно поведя крепкими бёдрами, и Илья почувствовал, как воздух выбило из лёгких. Шейн двигался с той особенной, текучей грацией, которая была свойственна только ему — плавно, мягко, но в каждом движении чувствовалась сила и контроль. Илья смотрел на его спину, на изгиб позвоночника, на то, как перекатываются мышцы под влажной кожей, и понимал, что уже не может дышать ровно. Шейн, ничуть не смущаясь, развёл ягодицы, открывая себя — без стеснения, без спешки, с той абсолютной, почти вызывающей уверенностью, от которой у Ильи закипала кровь. Илья закусил губу, сдерживая стон, который рвался наружу. Он смотрел, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как внутри разливается жар, как кровь тяжелеет и уходит вниз, делая дыхание прерывистым и глубоким. В груди стало тесно, так тесно, что каждое движение Шейна отзывалось в нём пульсирующей волной. Он хотел дотронуться. Хотел провести пальцами по этой коже, почувствовать её тепло под своими руками, ощутить, как Шейн вздрагивает от его прикосновения. — Ты… — начал Илья, но голос его сорвался, превратившись в хриплый выдох. — Я жду, — ответил Шейн, не оборачиваясь, и в его голосе слышалась улыбка, которую Илья мог только представить. Илья шагнул вперёд. Его рука дрогнула, когда он коснулся поясницы Шейна — сначала едва, почти невесомо, пальцами, а потом всей ладонью, чувствуя, как горячая кожа отзывается на его прикосновение. Шейн выдохнул, чуть прогнулся в спине, и Илья почувствовал, как воздух между ними становится густым, тягучим, почти осязаемым. — Ты даже не представляешь, — прошептал Илья, наклоняясь к его уху, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу, — как долго я хотел до тебя дотронуться. Шейн ничего не ответил. Он просто подался назад, прижимаясь к нему теснее, и этого было достаточно. Илья посмотрел вниз. К розоватому силиконовому колечку тянулась тонкая нитка — почти невидимая, но Илья заметил её сразу, как только Шейн развел ягодицы. Она лежала в ложбинке, едва касаясь кожи, и от этого зрелища у Ильи пересохло во рту. Шейн стоял к нему спиной, чуть подавшись вперед, опираясь на стену, и его дыхание было ровным — слишком ровным, будто он специально сдерживался. Но Илья видел, как дрожат его пальцы, сжатые в кулак, как напряжены мышцы на спине. Он знал, что Шейн ждет. Ждет, когда он сделает этот шаг. Илья протянул руку — не отдавая себе отчета, словно под гипнозом, — и подцепил мягкое кольцо пальцем. Силикон был теплым, влажным, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь. Он потянул на себя. Медленно. Плавно. С каждым миллиметром, который открывался его взгляду, в груди нарастало что-то первобытное, что-то дикое, что не поддавалось контролю. Ему хотелось смотреть, чувствовать, запоминать каждую секунду этого момента. Шейн выдохнул — глубоко, сбивчиво, когда первый шарик скользнул наружу. Илья видел, как его спина напряглась, как он прикусил губу, пытаясь сдержать звук. Но Илья не останавливался. Он тянул нитку дальше, медленно, чувствуя, как каждый шарик выходит из тела Шейна, как его кожа становится влажной и горячей. Воздух между ними стал густым, тяжелым, и Илья чувствовал, как его собственное дыхание сбивается в такт их движениям. Когда последний шарик скользнул наружу, Шейн застонал — тихо, протяжно, откинув голову. Влага блеснула на его коже, оставляя влажную дорожку, которая спускалась по его бедру. Илья смотрел на это, чувствуя, как внутри все переворачивается, как желание становится почти невыносимым. В его ладони лежали бежевые анальные бусы, блестящие, живые, только что бывшие внутри этого невероятного парня. Они были теплыми, скользкими и он сжимал их, чувствуя, как силикон влажно скользит по его коже, и не мог отвести взгляда от Шейна, который стоял перед ним, тяжело дыша, с мокрой спиной и влажными глазами. — Ты… — начал Илья, но голос его сорвался, и он не смог договорить. Шейн медленно повернулся к нему лицом. Его глаза были темными от желания, на губах играла улыбка, но в ней теперь было что-то более честное, более уязвимое. — Нравится? — спросил он, и голос его звучал хрипло, срываясь на шепот. Илья смотрел на него, на эти веснушки, на влажные волосы, на его грудь, которая тяжело поднималась и опускалась. Он чувствовал, как его собственное тело отвечает на этот взгляд. Он не мог говорить. Он мог только смотреть, чувствовать, хотеть. — Ты невыносим, — выдохнул он, наконец, и это прозвучало не как упрек, а как признание. Илья смотрел на них. Потом на Шейна. Потом снова на них. Он не мог поверить в то, что видит, и в то, как это на него действует. Его пальцы сжимали силикон, и он чувствовал, как его член пульсирует в такт дыханию. — Ты занимался вот с этим? — спросил он, и голос его прозвучал ниже, чем он ожидал. В нем смешались изумление, злость, желание и что-то еще, что он не мог назвать. Что-то, что рвалось наружу и требовало выхода. — Иногда хочется чего-то острого, — Шейн пожал плечом, ничуть не смущаясь своей наготы. — А личная жизнь — ну, она у меня скорее в мечтах, чем в реальности. И тут Илья официально кончился. Как работник. Как человек. Как мужчина, который пытался держать себя в руках последние полчаса. Потому что ну, блин, он же не железный. Он не мог больше смотреть на эти веснушки, на мокрые волосы, на эти глаза, в которых не было ни капли стеснения — только открытое, честное желание. И он больше не хотел сдерживаться. Он хотел сорваться, разбиться, забыть обо всем, кроме этого парня напротив. Шейн медленно повернулся к нему лицом, и Илья смотрел на него — на каждую черточку, каждую веснушку, каждую каплю воды, стекающую по его коже. Он видел его глаза, в которых было столько всего, что слова стали не нужны. И Илья больше не мог. Он сгреб Шейна в охапку, вжимая его спиной в холодный кафель, и впился в его губы. Поцелуй вышел сочным, мокрым, жадным — как первый глоток ледяной воды после дня в пустыне. Шейн выдохнул ему прямо в рот, и в этом выдохе было столько же голода, сколько и в самом поцелуе, а его руки уже вцепились в мокрую ткань комбинезона, сдирая его с плеч Ильи, будто ткань была единственным, что мешало им слипнуться навсегда. Илья целовал его так, будто хотел выпить до дна, будто каждая секунда этого поцелуя была последней. Он смаковал его, прикусывал нижнюю губу, касался языком каждого уголка его рта, исследуя, запоминая, впитывая. Шейн стонал в поцелуй — глухо, сбивчиво, — и от этих звуков у Ильи закипала кровь, превращаясь в огонь, который требовал выхода. Он оторвался от его губ с трудом, будто отрывал себя от единственного источника воздуха, и заглянул ему в глаза. В них было столько всего — желание, голод, растерянность, нежность, — что он не мог выговорить ни слова. Только хриплый выдох сорвался с его губ. — Я больше не могу, — сказал он, и голос его звучал так, будто он вытаскивал слова из самого горла. В этом одном предложении было всё: и то, что он не мог сказать, и то, что боялся признать, и то, что горело у него внутри последние полчаса. — Тогда не останавливайся, — выдохнул Шейн, и его голос дрожал от того же огня. Его глаза горели — ярко, открыто, без тени сомнения. И это было единственное разрешение, которое Илье было нужно. Ладонь Ильи замерла у затылка Шейна — всего на секунду, будто он собирался с мыслями, будто решал, стоит ли переступать ту грань, за которой уже не будет возврата. А потом его пальцы медленно, почти невесомо скользнули по мокрой коже, вплетаясь во влажные волосы, оставляя за собой обжигающий след, от которого у Шейна перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Всё вдруг изменилось. Выражение лица Ильи стало другим — жадным, почти хищным, завороженным, будто он смотрел на что-то невероятно ценное, что боялся упустить. Его хватка на волосах стала крепче, увереннее, но не грубой — скорее собственнической. Он поглаживал Шейна большим пальцем, водя им по чувствительной коже за ухом, спускаясь к шее, и от этого простого, почти невинного движения по телу Шейна пробегали волны мурашек, а в груди становилось тесно — так тесно, что он с трудом мог дышать. Шейн чувствовал, как его собственное тело отвечает на каждое прикосновение, как кровь приливает к паху, делая его член тяжелым и пульсирующим, как дыхание становится прерывистым, сбивчивым. Он смотрел на Илью снизу вверх — и в его взгляде было столько желания, что он едва сдерживался, чтобы не сорваться, не притянуть его к себе, не впиться в его губы. Может, всё дело было в адреналине, который кипел в крови после их дуэли с водой. Может, в этой тесной душевой, где холодный кафель контрастировал с жаром их тел. Может, в том, как вода всё еще капала с их кожи, делая их мокрыми, скользкими, более живыми, чем когда-либо. А может, всё было проще — он хотел этого так сильно, что готов был забыть обо всём на свете. О работе. О времени. О том, что за дверью есть какой-то другой мир, где есть правила и ограничения. Здесь, в этой секунде, не было ничего, кроме них двоих. — Илья… — прошептал Шейн, и его голос сорвался, превратившись в хриплый, сбивчивый выдох, в котором слышалось всё — и просьба, и разрешение, и обещание. Он чувствовал, как пальцы Ильи сжимаются в его волосах, притягивая его ближе. Но Илья не дал ему договорить. Он притянул Шейна к себе с такой силой, что тот потерял опору на секунду, и прижал его так плотно, что между их телами не осталось ни миллиметра. Шейн почувствовал его член — твердый, пульсирующий, прижатый к его бедру, — и этот жаркий, влажный контакт сказал больше, чем могли бы сказать любые слова. Шейн поднял глаза, и его взгляд утонул во взгляде Ильи. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу — жаркая, густая, от которой щеки начинают гореть, а в груди становится тесно. Илья смотрел на него с этой своей улыбкой — чуть кривой, самодовольной, с хитринкой в глазах. И от этой улыбки внутри всё переворачивалось, превращаясь в тугой узел желания. Твою мать. Член Шейна отреагировал мгновенно — на этот взгляд, на этот поворот головы, на то, как Илья буквально жрал его глазами, жадно, глубоко, с той смесью восхищения и голода, от которой у Шейна перехватывало дыхание. Большой палец Ильи скользнул по его шее медленно, почти невесомо, словно он изучал каждый миллиметр его кожи. Шершавая подушечка задела чувствительную кожу за ухом, спустилась к виску, и от этого простого, почти невинного прикосновения Шейн выдохнул, прикрывая глаза. Это было слишком. Слишком интимно, слишком чувствительно, слишком — и по телу пробежала дрожь, от которой мурашки побежали по рукам и спине, заставляя его кожу покрываться пупырышками. Илья наклонился, задевая зубами его плечо, и укусил — коротко, но ощутимо, пробуя на вкус его мокрую, солоноватую кожу. Его бедра вжались в Шейна плотно, жарко, и даже сквозь мокрую ткань комбинезона Шейн почувствовал его — твердого, готового, пульсирующего в такт его дыханию. Шейн выгнулся, подаваясь навстречу, чувствуя, как от укусов по плечам и груди к паху растекается жар — горячая, тягучая волна, от которой член наливается тяжестью и требует внимания. Он закусил губу, пытаясь сдержать стон, но тот всё равно вырвался. О, да. Илья продолжал касаться его, оставляя на коже влажные следы, и Шейн чувствовал, как внутри всё нарастает, как напряжение становится почти невыносимым. Он хотел, чтобы Илья продолжал. Хотел, чтобы он не останавливался. Он хотел чувствовать его везде — на своей коже, внутри себя, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. А Илья тем временем не останавливался — он оставлял на коже Шейна влажные дорожки, покусывал, зализывал, и от каждого прикосновения его губ по телу Шейна пробегали новые волны мурашек. Он чувствовал, как на шее проступают отметины — горячие, влажные следы, которые будут напоминать о себе ещё не один день, — как губы Ильи спускаются ниже, к ключице, и от этого хотелось выгнуться сильнее, подставиться ещё больше, отдаться целиком, без остатка, без страха, без сожалений. Шейн прикрыл глаза, растворяясь в этом ощущении, в этом моменте, когда мир сузился до одного единственного человека, до его рук, его губ, его дыхания. Он чувствовал, как внутри всё нарастает, как жар разливается по телу, и ему казалось, что он готов стоять так вечность, чувствуя Илью на своей коже. Илья оторвался от его шеи — медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, будто он не хотел разрывать этот контакт, но понимал, что нужно сделать следующий шаг. Он поднял голову, и их взгляды встретились — глубокие, открытые, полные того же огня, который пылал внутри у Шейна. Жаркого, голодного, неумолимого. — Ты хочешь его? — спросил Илья, и голос его был низким, хриплым, почти шепотом, который обжигал кожу. В этом вопросе не было ни капли сомнения. Он знал ответ. Он просто хотел услышать это. Услышать, как Шейн скажет это сам. Своими губами. Своим голосом. Чтобы в этом признании не осталось места для отступления. Шейн смотрел на него в ответ — прямо, открыто, не отводя взгляда. В его глазах не было ни капли стеснения, ни тени сомнения. Только желание. Чистое, откровенное, голодное, от которого внутри всё сжималось и разжималось в такт ударам сердца. Он чувствовал, как его тело дрожит от напряжения, как сердце бьётся где-то в горле, как он готов сорваться с места и сделать то, что просит его тело, что кричит каждая его клетка. И когда слова наконец сорвались с его губ, они прозвучали как разрешение, как обещание, как начало чего-то нового, что нельзя будет остановить. — Да, — выдохнул Шейн, и в этом одном коротком слове было всё. Всё, что он не мог сказать раньше. Всё, что боялся признать. — Я хочу. Тебя. Сейчас. Здесь. Илья улыбнулся — медленно, довольно, будто только что выиграл что-то важное, будто услышал именно то, что хотел услышать. И снова припал к его шее, посасывая, покусывая, зализывая каждый оставленный след, оставляя на коже Шейна влажные, горячие дорожки. Его теплое дыхание обжигало кожу, и Шейн чувствовал, как внутри разливается жар, который с каждой секундой становился всё гуще, всё более тягучим. В душевой, казалось, стало невыносимо жарко — воздух стал плотным, влажным, и Шейн с трудом мог сделать вдох, потому что каждый вздох был наполнен запахом Ильи, его мокрой кожи, его возбуждения. Илья был таким горячим. Его мокрый комбинезон — тяжелый, плотный, прилипший к телу — касался кожи Шейна, и он понимал, что это спецодежда, что она, возможно, не самая чистая, что на ней могут быть следы работы, которые он не хотел даже представлять. Но ему было плевать. Ему было настолько плевать, что он чувствовал, как кровь пульсирует у него в висках, как член пульсирует в такт сердцу. Всё, чего он хотел, — чтобы эта ткань исчезла. Чтобы Илья оказался обнаженным, чтобы он мог видеть его, касаться его, чувствовать его кожу своей кожей, без преград, без помех. Он мягко, но настойчиво отодвинул Илью от себя — всего на шаг, чтобы видеть его целиком, чтобы взять инициативу в свои руки. Шейн смотрел на него, в его невозможные, прозрачные голубые глаза, которые отражали всё, что он чувствовал, и медленно, почти торжественно, начал стягивать лямки комбинезона с его крепких, широких плеч. Его пальцы дрожали — от возбуждения, от предвкушения, от того, что он наконец делал то, о чём мечтал с того самого момента, как увидел Илью в коридоре. Илья завороженно наблюдал за ним, не двигаясь, не дыша почти. В его взгляде читалось удивление, смешанное с предвкушением. Он позволял Шейну командовать, позволял ему снимать эту мокрую, тяжелую ткань, которая так плотно прилипла к его телу, словно вторая кожа. Его дыхание стало глубже, когда лямки сползли с его плеч, открывая широкие, мускулистые плечи, влажную, бледную кожу, по которой стекали капли воды. Шейн смотрел на него, не отрываясь, ощущая, как его собственное тело реагирует на каждое открытое движение, на каждый дюйм обнажающейся кожи. Он чувствовал, как внутри всё нарастает, как желание становится почти невыносимым, и понимал, что это только начало. Что этот мужчина — перед ним, обнаженный, мокрый и готовый — станет тем, кого он запомнит надолго. Шейн потянул комбинезон вниз — медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как мокрая ткань отлипает от груди Ильи, открывая светлую, влажную кожу, по которой стекали прозрачные дорожки воды. Он смотрел, как открываются его плечи — широкие, мощные, покрытые легкой испариной, — как проступают ключицы, как грудь, рельефная и мускулистая, начинает перекатываться под кожей при каждом его дыхании. Шейн чувствовал, как у него перехватывает дыхание от этого зрелища, как внутри всё замирает от осознания того, что этот мужчина — его. Сейчас. Здесь. Илья молчал. Он просто стоял, позволяя Шейну делать всё, что тот захочет, позволяя ему медленно, со вкусом снимать с него мокрую, липкую ткань, которая больше не была нужна. И когда комбинезон, наконец, упал к его ногам, Шейн замер на секунду, оглядывая его. Мокрые волосы прилипли ко лбу, капли воды стекали по его груди, по животу, по линии бедер, по тому месту, где ткань темнела от влаги. Он был прекрасен — грубый, реальный, несовершенно совершенный, с каждой родинкой, каждым шрамом, каждой линией, которую хотелось изучать губами. Шейн потянулся к его футболке — мокрой, прозрачной от воды, прилипшей к телу, — и снял её через голову. Илья послушно поднял руки, и ткань с влажным, глухим звуком оторвалась от его кожи. Теперь перед Шейном стоял обнаженный по пояс мужчина с рельефными плечами, бледной, влажной кожей, по которой всё еще текли дорожки воды, и глазами, в которых читалось столько желания, что Шейн едва мог стоять на ногах. Оставшись в одних мокрых боксерах, которые плотно облегали его бедра, Илья притянул Шейна к себе и снова припал к его шее. Он смаковал вкус его кожи, прихватывал губами, покусывал, оставляя влажные отметины, которые Шейн чувствовал каждой клеткой. Он видел, как светлые, мокрые волосы Ильи касаются его бледной кожи, как его грубый, широкий рот оставляет лиловые засосы на его шее, и от этого внутри всё сжималось, превращаясь в тугой узел желания. Шейн шумно вздохнул, когда зубы Ильи царапнули его подбородок, и в тот же миг Илья прижался к нему твердым, набухшим членом, заставив Шейна забыть, как дышать, как думать, как существовать за пределами этого момента. — Илья… — прошептал он, и голос его сорвался, превратившись в хриплый выдох, в котором слышалось всё — и просьба, и разрешение, и обещание, и мольба не останавливаться. Он чувствовал, как пальцы Ильи впиваются в его бедра, как он притягивает его ближе, и Шейн послушно поддается, позволяя этому движению решать всё за него. Он хотел чувствовать его везде — на своей коже, внутри себя, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. Он хотел быть его, целиком, без остатка. — Тебе что-то нужно? — спросил Илья, и его голос звучал низко, с той особенной, хрипловатой интонацией, от которой у Шейна по спине побежали мурашки, а в груди стало тесно. Да. Шейну было нужно. Нужно было так, что он едва мог стоять на ногах, что колени подгибались от одного только звука его голоса. Ему нравилось. Нравилось, как Илья касается его, как его губы скользят по коже, оставляя влажные следы, как его дыхание обжигает кожу, как его руки сжимают его бедра, притягивая ближе. Ему нравилось всё. Каждая секунда, каждое прикосновение, каждый вздох, который они делили. Шейн опустил взгляд ниже, и его дыхание перехватило. Член Ильи призывно выглядывал из-под мокрых боксеров, почти касаясь пупка, и от этого зрелища у Шейна пересохло во рту. Илья был большим парнем — и у Шейна просто слюнки текли при мысли о том, чтобы взять его в рот, почувствовать его вес на языке, услышать, как он будет стонать. Он крепче обхватил шею Ильи, там, где начинались волосы, сжимая их в кулаке, притягивая его ближе, чтобы чувствовать его дыхание на своей коже. Его рука скользнула по дорожке жестких волос к основанию напряженного члена, и он сомкнул пальцы вокруг него — крепко, уверенно, чувствуя, как пульсирует под пальцами горячая, твердая плоть. Илья шумно выдохнул и толкнулся в его ладонь, подаваясь навстречу, и от этого движения у Шейна внутри всё перевернулось. Головка его члена была влажной и Шейн лениво вывел на ней круг большим пальцем, чувствуя, как Илья вздрагивает от этого простого прикосновения. Илья застонал — низко, сдавленно, — и выдавил из себя хриплым, почти умоляющим голосом: — Отсоси мне, Шейн. Шейну не нужно было повторять дважды. Он стянул с Ильи мокрые трусы — медленно, смакуя каждое мгновение, — и высвободил его член, горячий, твердый, пульсирующий в такт его дыханию. Он погладил нежную мошонку, чувствуя, как редкие волоски щекочут кончики пальцев, как кожа под его рукой становится горячее. Он перекатил в руке его яички, ощущая их тяжесть, и провел пальцем по чувствительному шву, заставляя Илью шире расставить ноги и выдохнуть с глухим стоном. — Да, так, — прошептал Илья, и голос его был полон такого откровенного желания, что у Шейна закипала кровь. Шейн поднял на него взгляд — и встретился с глазами, полными голода. Шейн опустился на колени — медленно, без тени смущения, чувствуя, как холодный кафель обжигает кожу, но этот холод был приятным контрастом с жаром, который разливался внутри. Илья поднес член к его губам, положив ладонь ему на затылок — уверенно, собственнически, но без давления, давая Шейну свободу выбора, хотя оба знали, что выбора больше нет. Он медленно, чувствуя, как его собственное тело дрожит от предвкушения, провел языком по головке, пробуя его на вкус. Солоноватый, влажный, горячий. Он прикрыл глаза, вбирая его в рот, чувствуя, как Илья выдыхает с хриплым стоном, как его пальцы сжимаются в волосах Шейна, направляя его, прося большего. Ноздри Шейна наполнились его запахом — чистым, мускусным, терпким. Он втянул его в рот, чувствуя вкус на языке — слегка солоноватый, горячий, живой. Он втянул его глубже, проводя языком по всей длине, ощущая, как член пульсирует у него во рту. Слегка царапнул зубами — коротко, осторожно, чтобы посмотреть, как Илья отреагирует, — а потом занялся головкой, обводя её языком, прихватывая губами, посасывая, пробуя на вкус, как что-то редкое и драгоценное. Илья застонал — глухо, протяжно, — и его пальцы сжались в волосах Шейна, притягивая его ближе, направляя его движения. Его дыхание стало частым, прерывистым, и Шейн слышал, как он шепчет что-то неразборчивое, похожее на молитву или ругательство, а может, одно и то же. — Да... Боже, — выдохнул Илья, и голос его дрожал. — Как ты это делаешь... Шейн сжал основание его члена одной рукой, позволяя Илье трахать его рот — грубо, ритмично, входя всё глубже, пока головка не касалась задней стенки горла. Он чувствовал, как его собственное тело отвечает на это, как член пульсирует в такт движениям, и он опустил свободную руку, начиная дрочить себе — быстро, в такт толчкам Ильи. Внутрь-наружу. Они нашли ритм — идеальный, почти синхронный, — и Шейн чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как воздух в душевой становится плотным, горячим, почти невыносимым. Он хотел сосать сильнее, быстрее, глубже, хотел чувствовать, как Илья кончает у него во рту, как его тело содрогается от удовольствия. А потом Илья с влажным, тягучим чмоком вытащил член изо рта Шейна, и Шейн недовольно застонал — низко, гортанно, почти умоляюще, чувствуя, как пустота во рту становится невыносимой — и поднял на Илью глаза, влажные от желания. — Презерватив, — выдохнул мужчина, и голос его звучал хрипло, срываясь. — Нам нужен презерватив. Я хочу большего. Я хочу быть у тебя внутри. Шейн кивнул и Илья помог ему подняться с колен, притягивая его к себе, впиваясь в его губы. Поцелуй был глубоким, жадным, и Илья почувствовал на языке собственный вкус — солоноватый, терпкий. — Согласен, нужен презерватив, — выдохнул Шейн, отрываясь от его губ с трудом, чувствуя, как его дыхание сбивается, как тело дрожит от нетерпения. — Скажи, что он у тебя есть, Илья, — прошептал он, и в его голосе слышалась хрипотца, смешанная с улыбкой. — Ну? Скажи. Илья хриплым, низким голосом сказал: — У меня есть. И смазка тоже. Шейн фыркнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Кто бы сомневался. Илья хитро улыбнулся — той самой самодовольной улыбкой, от которой у Шейна внутри всё переворачивалось. И, не говоря ни слова, полез в карман своих мокрых джинсов, которые лежали на полу. Шейн смотрел на него, чувствуя, как его член пульсирует от ожидания, как внутри всё сжимается в тугой узел, который требовал немедленного решения. Илья выпрямился, и в его руке блеснула фольга. Два пакета. Презерватив и смазка. Он не проронил ни слова, просто смотрел на Шейна, и в его взгляде читалось столько голода и обещания, что у Шейна перехватило дыхание. Крепкие бедра Ильи притиснули Шейна к холодной стене, и он почувствовал, как от этого контраста — ледяной кафель за спиной и жаркое, влажное тело спереди — у него перехватило дыхание, а внутри всё сжалось от предвкушения. Илья был твердым, настойчивым, но в то же время удивительно осторожным. Он был именно тем, что Шейну было нужно. Шейн смотрел на него, чувствуя, как собственное тело реагирует на каждое движение Ильи, как его член упирается в его бедро, твёрдый, пульсирующий, готовый. Шейн хотел узнать, каково это — чувствовать его внутри. Хотел так сильно, что внутри всё дрожало от нетерпения, что каждая клетка его тела кричала о том, чтобы Илья сделал следующий шаг. Чтобы он вошёл в него. Чтобы они, наконец, слились в одно целое. Губы Ильи скользнули выше, оставляя на коже Шейна влажную, горячую дорожку — от груди к ключице, от ключицы к подбородку. Он поцеловал Шейна в подбородок, задержавшись на секунду, приоткрыв рот, и Шейн почувствовал его горячее дыхание на своей коже — обжигающее, влажное, от которого по телу пробежала дрожь. Рука Ильи скользнула по груди Шейна, и он ущипнул сосок — легко, почти невесомо, но этого оказалось достаточно, чтобы Шейн выгнулся навстречу, издавая глухой, сдавленный стон, который вырвался из самого горла. Ладонь с шеи Шейна исчезла, и Илья погладил его по щеке — нежно, почти ласково, словно он касался чего-то хрупкого и драгоценного, — затем по подбородку, и надавил пальцем на его губы. Мягко, настойчиво, без единого слова, но в этом жесте было столько приказа и столько обещания, что Шейн почувствовал, как внутри всё сжимается. — Открой рот, — прошептал Илья, и Шейн подчинился, не раздумывая. Его губы приоткрылись, и он почувствовал, как шершавый, грубоватый палец Ильи скользнул внутрь, пробуя его на вкус, изучая его, скользя по языку, по нёбу, и от этого простого движения Шейну захотелось опуститься на колени прямо здесь, на мокром, холодном кафеле, и молить о большем. О да. Шейн подчинился, глубоко втягивая его палец, посасывая, проводя по нему языком, жалея, что это не его член, не его горячая, твердая плоть. Он чувствовал, как Илья вздрагивает от этого движения, как его дыхание становится глубже. Илья глухо зарычал — низко, гортанно, — и, опустив вторую руку, начал гладить Шейна, сжимая его член и от этого прикосновения Шейн почти потерял контроль. Оба буквально дрожали — от холода, от жара, от того, как сильно они хотели друг друга. Шейн застонал, когда Ильи вытащил палец, а потом его рот накрыл рот Шейна — жадно, требовательно. Он обхватил его лицо ладонями, удерживая на месте, не давая отстраниться. Шейн обеими руками вцепился в его твердые, упругие ягодицы, чувствуя, как они сокращаются под его пальцами, и понимал, что нужно за что-нибудь держаться, пока Илья зацеловывает его до головокружения. Поощряя его собственными движениями, Шейн был вознагражден, когда Илья снова застонал — низко, протяжно, — и его язык глубоко проник в его рот, трахая его, заставляя Шейна отвечать тем же. Пальцы Ильи зарылись в волосы Шейна, сжимая их в кулак, пока он с неприкрытым отчаянием трахал его рот. Илья усадил Шейна на раковину, холодный кафель обжег его кожу, но Шейн не чувствовал холода — только жар, который исходил от Ильи. Он раскинул ноги в стороны, приглашая, умоляя, и Илья встал между ними, начиная тереться своим членом о его, влажный, горячий, пульсирующий. Шейн исступленно толкался ему навстречу, тяжело дыша, почти теряя контроль. Он чувствовал, как его собственное тело отвечает на каждое движение Ильи, как его член пульсирует в такт их ритму. — Илья… — прошептал Шейн, и его голос сорвался, превратившись в хриплый, умоляющий выдох. — Пожалуйста… Я больше не могу… хочу тебя… хочу чувствовать тебя внутри… Шейн нащупал его — толстого, твердого, пульсирующего в такт его дыханию. От этого прикосновения у него перехватило дыхание, и он крепко сжал его в ладони, чувствуя, как горячая плоть пульсирует под его пальцами, как Илья вздрагивает от этого движения. Боже, он так хотел, чтобы Илья кончил на него, чтобы почувствовать его вкус, его жар, его содрогание. Шейн сжал его крепче — точь-в-точь, как нравилось ему самому, — и начал размеренно ласкать, скользя рукой по всей длине, чувствуя, как Илья становится ещё тверже от его прикосновений. Он встретился с ним взглядом, и в его глазах плескалось столько желания, что слова стали не нужны. — Хочу, — прошептал Шейн, и голос его дрожал, срываясь на хрип. — Что ты хочешь? — ответил Илья, и в его голосе звучала та же хрипотца, смешанная с предвкушением. — Ты знаешь, — выдохнул Шейн, чувствуя, как его собственное тело дрожит от нетерпения, как член пульсирует, требуя внимания. — Скажи, — настаивал Илья, и его пальцы сжались на бедрах Шейна, притягивая его ближе. — Мне нужен ты, — выдохнул Шейн, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из самого горла. — Нужен твой член. Весь ты. Илья поцеловал его снова. Поцелуй был жадным, голодным, и Шейн чувствовал, как его тело плавится от этого прикосновения. Илья не стал ходить вокруг да около — его рука скользнула вниз, и он начал быстро и остервенело дрочить Шейну, в то время как Шейн продолжал ласкать его, синхронизируя движения, находя общий ритм. Они дышали тяжело, сбивчиво, их стоны смешивались в единый звук, заполняя душевую. — Давай же… — прошептал он, но Илья не дал ему договорить. Рот Ильи заткнул его, а руки подхватили и усадили на стойку, и Шейн почувствовал, как холодный кафель касается его разгоряченной кожи, заставляя его выгнуться навстречу. Шейн ласкал его грудь, плечи, сильную спину, чувствуя, как под пальцами перекатываются тугие мышцы, как кожа становится влажной и горячей. Он обожал его кожу — гладкую, горячую, с капельками воды, стекающими по ней, оставляя влажные дорожки. Его пальцы скользили по его спине, по ягодицам, сжимая их, чувствуя, как они сокращаются под его руками. Илья прижимал его к себе, потираясь своим членом о его ягодицы, подтаскивая к краю, и Шейн чувствовал, что ещё немного — и он войдёт в него. От стонов Ильи, от его шепота, от движений его языка, от колючей щетины на его щеках у Шейна кружилась голова. Он хотел, чтобы Илья сделал этот последний шаг. Хотел так сильно, что внутри всё дрожало от нетерпения. Он знал, что кончит почти сразу, как только почувствует его внутри, и ему было всё равно. — Пожалуйста, — прошептал Шейн, и его голос сорвался, — я больше не могу ждать. Илья… пожалуйста… войди в меня… Шейн вцепился в него, прижимаясь к его шее, впиваясь губами в горячую кожу, чувствуя, как бьется под ними пульс. Его рука скользнула вниз, стискивая член Ильи, и он потирался о его бедра, чувствуя, как его собственное тело дрожит от нетерпения. Илья вел его к скамейке, и Шейн сдался, позволяя усадить себя, позволяя этому мужчине делать всё, что тот захочет. — Уверен, тебе понравится. Илья опустился на скамейку, потянув Шейна за собой, и тот оказался у него на коленях, лицом к лицу, обхватив его бёдрами. Дерево под ними скрипнуло, и Шейн почувствовал, как член Ильи упирается в его промежность, твёрдый и горячий. Он выдохнул, прикусывая губу, и инстинктивно придвинулся ближе, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. — А где… — Вот, — выдохнул Илья, прерывая его вопрос, и его руки скользнули по бёдрам Шейна, сжимая их, притягивая ещё ближе. Они замерли на мгновение, глядя друг на друга, и в этом взгляде было столько, что слова стали не нужны. Илья вылил немного смазки на свои пальцы, согревая её в руке, и Шейн смотрел на это движение, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. А потом Илья вдруг сплел свои скользкие пальцы с пальцами Шейна — и в этом жесте было столько интимности, что Шейн замер на мгновение, забыв, как дышать. — Подожди. Нет. Стой. Я хочу с тобой, — прошептал Илья, и его голос дрожал, будто он говорил что-то очень важное. Он так и не выпустил его руки, а потом его крупный указательный палец вместе с пальцем Шейна плавно вошли внутрь, медленно, осторожно, давая Шейну время привыкнуть. Шейн вскрикнул — тихо, сдавленно, потому что первое проникновение всегда было неожиданным. Приятным и болезненным одновременно. Тугие мышцы поддавались, несмотря на сладкое жжение, и Шейн чувствовал, как внутри разливается тепло, смешанное с лёгкой болью, которая только усиливала удовольствие. Они оба растягивали его — его собственный палец и палец Ильи, двигаясь в унисон, и по телу Шейна проходили волны озноба, смешанные с жаром. Слишком много, слишком быстро, но этот процесс никогда еще не был таким эротичным, таким интимным, таким правильным. Шейн выгнулся навстречу, чувствуя, как пальцы Ильи двигаются внутри него, как его дыхание становится частым, сбивчивым. Он опирался на плечи Ильи, чувствуя под пальцами его горячую кожу, и подавался бёдрами навстречу каждому движению. — О черт, да, — выдохнул Шейн, чувствуя, как яички поджимаются, как он сам раздвигается шире, опускаясь на пальцы Ильи, открываясь навстречу. Их пальцы уже в открытую трахали его в зад, двигаясь в унисон, и Шейн чувствовал, как шершавый палец Ильи задевает бугорок простаты, посылая по телу электрические разряды удовольствия. Он запрокинул голову, закрывая глаза, отдаваясь этому ощущению полностью, чувствуя, как внутри всё сжимается и разжимается в такт их движениям. Вытащив пальцы, Илья натянул презерватив, и Шейн почувствовал, как его дыхание становится глубже. Илья придержал его за бёдра, направляя, и Шейн медленно опустился на него, чувствуя, как головка входит в него, растягивая, заполняя. Он был готов, возбужден и растянут, но, черт, Илья всегда был крупным парнем, и Шейн чувствовал внутри себя каждый его дюйм, когда опускался всё ниже, принимая его в себя до самого основания. Он замер на мгновение, привыкая к ощущению, чувствуя, как внутри пульсирует от напряжения и удовольствия. Илья смотрел на него снизу вверх, его руки сжимали бёдра Шейна, и в его взгляде было столько желания, что у Шейна перехватило дыхание. Он начал двигаться — медленно, плавно, поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как член Ильи скользит внутри него, касаясь каждой чувствительной точки. Илья выдохнул, откидывая голову назад, и его пальцы впились в бёдра Шейна, направляя его движения. Казалось, он растягивает его сильнее, чем кто-либо когда-либо, и ощущение было почти невыносимым — смесь боли и удовольствия, от которой у Шейна перехватывало дыхание. От напряжения по лицу Ильи тек пот, но он выдавил из себя, глядя на Шейна снизу вверх: — Ты в порядке? Ну почему он об этом спрашивает? Шейн хотел ответить резко, хотел сказать, чтобы он просто продолжал, но вместо этого только выдохнул, чувствуя, как внутри всё дрожит от нетерпения: — Да. Двигайся. Давай. Илья сжал его бёдра, помогая Шейну найти ритм, и тот начал двигаться — плавно, глубоко, опускаясь на член Ильи и снова поднимаясь, чувствуя, как тот скользит внутри него, касаясь каждой чувствительной точки. Илья смотрел на него снизу вверх, и Шейн не мог отвести взгляда от его лица — напряжённого, сосредоточенного, с каплями пота на лбу и в глазах — голодного. Его яйца звучно шлепались о ягодицы Шейна с каждым движением, ритм становился быстрее, глубже, и каждый раз, когда Шейн опускался до конца, член Ильи задевал простату, заставляя его забывать, как дышать. Ягодицы Шейна подрагивали, внутри было влажно, горячо, и все пульсировало от сладкой боли, наслаждения и жара. Шейн охал с каждым движением, теряясь в ощущениях, слишком настроенный на одного Илью, чтобы смущаться из-за своих стонов. Он чувствовал, как его собственное тело реагирует на каждое движение, как напряжение внутри снова нарастает, и знал, что ещё немного — и он сорвётся снова. Он хотел этого. Хотел чувствовать Илью внутри себя, чувствовать, как тот входит в него снова и снова, пока всё вокруг не исчезнет. Он был весь мокрый, кожа липла к коже, и Шейн чувствовал, как его собственное тело отвечает на каждое движение Ильи. Удивительно, но он вдруг осознал, что разрядка совсем близко — каждое движение с почти хирургической точностью задевало простату, и Шейн уже чувствовал, как внутри всё сжимается, готовясь взорваться. Он ускорился, опускаясь на член Ильи всё быстрее, чувствуя, как напряжение достигает пика. Но когда казалось, что он сейчас кончит, Илья вдруг крепко сжал его бёдра, удерживая на месте, не давая двигаться. Шейн замер, дрожа от близости разрядки, и почувствовал, как член Ильи выскальзывает из него, оставляя пустоту, которая была почти невыносимой. Шейн изумленно попытался вырваться, но Илья держал его крепко, прижимая к себе. Он был слишком близко к краю, к своей разрядке, и это внезапное прекращение ощущений было почти невыносимым. — Илья... Твою мать… Ты… — выдохнул Шейн, и голос его сорвался на умоляющий хрип. Но Илья не собирался останавливаться. Он завёл руки Шейна за спину, удерживая их там, и, придерживая его за бёдра, направил его обратно на себя. Шейн медленно опустился, чувствуя, как член Ильи снова входит в него — глубоко, настойчиво, заполняя его собой до самого основания. Его губы с силой прижались к губам Шейна, и через пару движений — плавных, глубоких, доводящих до исступления, — Шейн взорвался в сокрушительном оргазме, крича, вырываясь, выгибаясь, сходя с ума от похоти и облегчения, и, о боже, благодарности. Это продолжалось, пока он, дрожа, не прильнул к Илье всем телом, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как тот лизнул его в губы, а потом замер, и по его телу тоже пробежала судорога. Илья кончил внутри него, мурлыкнув, нежно поцеловал Шейна в губы и без сил словно растекся по нему, откинувшись на спинку скамейки. Твою мать. Шейн не мог двигаться. Не хотел. Пока они пытались отдышаться, пот и сперма склеили их наглухо, и Шейн чувствовал, как член Ильи медленно выскальзывает из него, оставляя после себя чувство пустоты, которое хотелось заполнить снова. Руки Шейна всё еще были за спиной, но Илья уже не держал их. Они сидели так — Шейн на коленях Ильи, прижавшись к нему всем телом, чувствуя, как их сердца бьются в унисон, как дыхание постепенно выравнивается. — Шейн, все в порядке? — прошептал Илья, и его голос разрушил очарование, дыхание защекотало ухо. Шейн пробормотал, еще не придя в себя: — Боже, только не говори мне, что любишь поболтать после секса. Пожалуйста, нет. — Никто не совершенен, — усмехнулся Илья, и Шейн приподнялся, посмотрев на самодовольное лицо мужчины, который все еще бережно удерживал его на себе. — Мне не могло так «повезти». Ну. Нет, — выдохнул Шейн. Илья опять улыбнулся и поцеловал его — мягко, невесомо, будто ставя точку в этом разговоре. Потом они вновь оказались под душем — теперь уже намеренно, смывая с себя следы их страсти. Но большую часть времени они целовались, чем мылись. Вода стекала по их телам, смешиваясь с каплями пота, и они прижимались друг к другу так, будто боялись, что это все исчезнет, если они оторвутся хоть на секунду. Шейн принес им полотенца и сменную одежду, которую нашел в своей сумке. Илья надел только брюки, без нижнего белья, и пренебрег футболкой, сказав, что боится замарать ее во время работы. Хотя Шейн знал — он просто хотел, чтобы он еще поглазел на него. Однако Шейн после всего произошедшего, не знал, куда себя деть. Вся его смелость испарилась, оставив после себя смущение и легкую неловкость. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда девать руки, и отводил взгляд, как только их глаза встречались. А Илья ловил его за подглядыванием и ухмылялся, делая вид, что не замечает. Илья решил взять все в свои руки. — Я думаю, работы тут минут на сорок, — сказал он, указав на крайнюю кабинку. — Подождешь? — Я… — Шейн замялся, чувствуя, как краска снова заливает его щеки. — Да. — Отлично. Илья начал работать, склонившись над трубами, проверяя соединения, и Шейн сел на скамью, наблюдая за ним. В его глазах читалось любопытство, смешанное с чем-то более глубоким, но он молчал. Оба молчали. Тишину нарушал только звон инструментов и шум воды, которая иногда капала из крана. Это была странная, но уютная тишина — та, которая не давит, а скорее позволяет быть рядом без слов, чувствуя друг друга на расстоянии. — Какие планы на вечер? — спросил Илья, не оборачиваясь. — Планы? — переспросил Шейн, удивленный неожиданным вопросом. — Ну да. Я планировал поужинать и завалиться перед телевизором, — сказал Илья, и в его голосе появилась та самая теплота, которую Шейн уже начал узнавать. — Думаю, могу приготовить еды побольше. Да и диван у меня большой. Как раз впору, чтобы разместиться вдвоем. Шейн замер. Сердце его забилось быстрее, и он почувствовал, как внутри разливается тепло, которое было гораздо глубже, чем просто физическое удовольствие. Он улыбнулся, глядя на Илью, который все еще сосредоточенно копался в трубах, и в этой простоте было столько обещания, что Шейн почувствовал, как его дыхание перехватывает. — Тогда с меня пиво, — сказал Шейн, и в его голосе звучала легкость, смешанная с предвкушением. — Идет, — ответил Илья, поднимая на него взгляд. В его глазах плясали смешинки, и Шейн видел в них то же предвкушение, что чувствовал сам. — Идет, — повторил Шейн, чувствуя, что этот вечер обещает быть по-настоящему охрененным. И не только вечер. А, возможно, и всё, что будет после.