Палата №7

Это случилось на одиннадцатую ночь. Пугод не спал. Боль в позвоночнике не давала уснуть — тупая, ноющая, она пульсировала в такт его дыханию. Он лежал с закрытыми глазами, считал удары сердца и пытался не думать о том, сколько ещё ему лежать в этой белой комнате. Санчез спал. Его дыхание было тихим, почти незаметным — такое бывает, когда человек слишком слаб, чтобы дышать глубоко. Пугод слышал этот звук уже две недели. Он привык к нему. Он боялся, что однажды утром его не услышит. Вода в стакане кончилась. Пугод приподнялся на локтях — медленно, с хрустом в суставах — и взял костыли. Он уже научился передвигаться по палате без помощи. Не быстро, но тихо. Он вышел в коридор. Там было полутемно — горели только дежурные лампы у поста медсестёр. Где-то вдалеке пищал аппарат. Пахло антисептиком и бумагой. Пугод направился к кулеру в конце коридора. Шаркающая походка эхом отдавалась от стен. Но у поста он замер. За стойкой стояли две медсестры. Они не видели его — он был в тени, за углом. Они говорили тихо, но в тишине ночи каждое слово было слышно. — …анализы подтвердили, — говорила одна, постарше, с усталым голосом. — У него терминальная стадия. Без пересадки костного мозга — месяц, максимум два. — А донор? — спросила вторая, моложе. — Сложно. Мы нашли подходящего кандидата. Идеальное совпадение. Но он в тяжёлом состоянии, после травмы. И его опекуны не дают согласия. — Почему? — Говорят, он слишком слаб. Что операция может его убить. Или что они не хотят рисковать. В общем, не дают. — А сам донор знает? — Нет. Мы не имеем права сообщать. Это нарушит протокол экспериментальной терапии. Они оба подписаны под неё, даже не зная. Молодая медсестра вздохнула. — Жалко мальчика. Из палаты №7. Он такой светлый. Улыбается всегда, даже когда плохо. — Да, — ответила старшая. — Его почти никто не навещает. Один в палате. Только с соседом и общается. Будем надеяться, что донор выкарабкается и даст согласие. Иначе — конец. Они замолчали. Пугод стоял за углом, сжимая в руках пустой стакан, и смотрел на белую стену. Он — донор. Идеальное совпадение. Санчез умирает. Без него — через месяц. Он слышал каждое слово. Он не мог ошибиться. Палата №7 — его палата. Санчез — его сосед. «Слишком слаб», — сказали они. «Опекуны не дают согласия». Пугод медленно опустился на пол. Ноги не держали. Он сидел в коридоре, в темноте, и смотрел в одну точку. Родители сказали «нет». Они даже не спросили его. Они решили за него. Они всегда решали за него. Что ему носить. Где ему жить. Что ему чувствовать. И теперь — жить ему или умереть. Пугод сжал стакан так сильно, что тот треснул. Осколки впились в ладонь. Он не почувствовал боли. Он думал о Санчезе. О том, как тот улыбается, когда болит. О том, как он надевает корону по утрам. О том, как он сказал: «Я рад, что ты есть». «Ты тоже есть, — подумал Пугод. — И я не дам тебе уйти. Даже если они сказали нет». Он медленно поднялся. Осколки выпали из ладони. На полу остались тёмные капли — кровь смешалась с водой. Он вернулся в палату. Санчез спал, лицом к стене. Его дыхание было таким же тихим. Пугод сел на свою кровать и долго смотрел на него. Он не знал, как сказать. Он не знал, как предложить. Но он знал одно: завтра он поговорит с врачом. Скажет «да». Даже если родители запретят. Даже если это опасно. Даже если он умрёт. Потому что жить без Санчеза — это не жить. Это снова быть в том доме, где кричат и бьют. Это снова быть одному. Это снова быть невидимым. «Я не хочу быть невидимым, — подумал он. — С ним я видим». Он лёг, закрыл глаза и впервые за долгие годы почувствовал, что у него есть цель. --- Наутро он попросил позвать врача. — Я хочу поговорить о донорстве, — сказал он. Врач побледнел. — Откуда вы… — Я слышал. Ночью. В коридоре. Врач открыл рот, но не нашёл слов. Пугод посмотрел ему прямо в глаза. — Я согласен. Сделайте операцию. Я буду донором. Врач молчал. — Вы понимаете, что это риск? — спросил он наконец. — Ваше тело ещё не восстановилось после падения. — Понимаю. — Вы можете умереть. — Могу. — Тогда почему? Пугод посмотрел на кровать Санчеза. Тот ещё спал. Лицо спокойное, белые волосы разметались по подушке. Корона стояла на тумбочке. — Потому что он научил меня дышать, — сказал Пугод. — Я хочу, чтобы он тоже дышал. Врач смотрел на него долго. Потом кивнул. — Я поговорю с коллегами. И с вашими родителями. — С ними не надо, — сказал Пугод. — Я уже взрослый. Я сам решаю. Врач вздохнул. — Хорошо. Я подготовлю документы. Он вышел. Пугод остался сидеть на кровати, глядя на спящего Санчеза. Он не знал, выживет ли. Не знал, что будет завтра. Но он знал — он сделал первый шаг.