Палата №7

Санчез проснулся позже обычного. Он чувствовал себя разбитым — не так, как обычно после химии, а как-то иначе. Словно внутри него что-то сдвинулось, и он не знал, что. Он повернул голову и увидел Пугода. Тот сидел на своей кровати и смотрел на него. Не как обычно — быстро, отстранённо. Он смотрел так, будто хотел что-то сказать, но не знал, как начать. У Санчеза кольнуло под рёбрами. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Так смотрели врачи, когда приносили плохие новости. — Ты рано, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Или я поздно? — Ты поздно, — ответил Пугод. — Но это не страшно. Санчез попытался улыбнуться, но улыбка не вышла. Что-то было не так. Пугод сидел слишком прямо. Говорил слишком тихо. Его голос дрожал — чуть-чуть, почти незаметно, но Санчез уловил это. — Что-то случилось? — спросил он, приподнимаясь на локтях. Сердце забилось быстрее. Внутри всё сжалось. — Да, — сказал Пугод. — Нам нужно поговорить. Санчез замер. Первая мысль была о том, что Пугод уходит. Его выписывают. Он уйдёт, и Санчез останется один в этой белой комнате. Снова один. Снова тишина. Снова пустота. — Ты уходишь? — спросил он, и голос прозвучал тоньше, чем он хотел. — Нет, — Пугод покачал головой. — Я не ухожу. Я хочу сказать тебе кое-что. И я прошу тебя не перебивать. Хорошо? Санчез кивнул. Он не понимал, что происходит. Он чувствовал только, как страх разливается по телу, как пальцы начинают дрожать. И тогда Пугод начал говорить. — Ты знаешь, что я подслушал разговор медсестёр. Ночью. Там, в коридоре. Они говорили о тебе. О твоей болезни. Сердце Санчеза пропустило удар. Он знал, что болен. Он давно смирился. Но когда кто-то произносил это вслух — особенно Пугод, особенно так серьёзно — становилось невыносимо. — Я знаю, что я болен, — сказал он, стараясь не сорваться на крик. — Мне не нужны напоминания. — Подожди, — сказал Пугод. — Они говорили, что тебе нужна пересадка. И что есть донор. Идеальное совпадение. Санчез нахмурился. Сердце билось где-то в горле. — Да, я знаю. Но донора нет. Врачи сказали, что кандидат отказался. — Нет, — сказал Пугод. — Кандидат не отказался. Он не знал. Ему не сказали. — Откуда ты знаешь? — Потому что этот кандидат — я. Тишина. Санчез смотрел на него, пытаясь осознать услышанное. Слова не складывались в смысл. Они просто бились в голове, как мотыльки о стекло. — Что? — прошептал он. Голос не слушался. Он звучал чужим, слабым, почти детским. — Я — подходящий донор. Мой костный мозг подходит тебе на девяносто девять процентов. Врачи знали. Твои врачи, мои врачи — все знали. Но мои родители сказали нет. Они не дали согласия. Санчез смотрел на него и не верил. Он чувствовал, как внутри него поднимается паника, как воздух становится вязким, тяжёлым. — Зачем?! — вырвалось у него, и голос сорвался на крик. — Зачем ты говоришь мне это? Зачем ты… Он не договорил. Слёзы подступили к горлу. Он почувствовал, что сейчас заплачет, и ненавидел себя за это. — Ты не должен жертвовать собой! — Голос его дрожал. — Ты упал с балкона! Ты едва ходишь! Ты сам чуть не умер! — Я почти умер, — сказал Пугод, и его голос был ровным, почти спокойным. — Но я не умер. А ты можешь умереть. Без пересадки — через месяц. Я слышал. — Тебе не нужно спасать меня! — крикнул Санчез. — Мы даже не друзья! Мы знакомы всего две недели! Мы просто соседи по палате! Он закричал бы громче, но внутри всё оборвалось. Слёзы побежали по щекам — горячие, стыдные, невозможные. Он не должен был плакать. Он должен был быть сильным. Но он не мог. — Ты не должен, — прошептал он уже тише. — Я не стою этого. Я не стою… никто не стоит. Пугод молчал несколько секунд. Потом тихо сказал: — Мы знакомы всего две недели. Но ты сказал мне, что я не один. Ты улыбнулся мне, когда я очнулся. Ты держал меня за руку, когда мне было плохо. Ты надел корону, когда я тебя попросил. Санчез смотрел на него сквозь слёзы, и каждое слово Пугода отзывалось в нём болью. Потому что он чувствовал то же самое. Он чувствовал так сильно, что это почти уничтожало его. — Ты — первый человек, который не боится меня, — продолжал Пугод. — Который видит во мне не просто сломанного мальчика. Ты — первый, кто сказал, что я нужен. И если я могу спасти тебя — я сделаю это. Даже если это будет стоить мне жизни. Санчез всхлипнул. — Ты глупый, — прошептал он. — Ты такой же глупый, как я. — Значит, мы подходим друг другу, — ответил Пугод. Санчез протянул руку — дрожащую, мокрую от слёз — и Пугод взял её. И в этот момент Санчез понял. Он понял, что чувствует к нему не просто благодарность. Не просто симпатию. А что-то глубокое, пугающее, настоящее. То, что он боялся назвать. То, что не имело права на существование, потому что он умирал. Потому что умирать с таким чувством было слишком больно. Но он не мог отрицать. Он любил Пугода. Тихо. Отчаянно. По-настоящему. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказал он. — Ты — мой свет. Ты не знаешь, но ты — мой свет. Он сказал это не потому, что хотел что-то получить. А потому, что это была правда. Единственная правда, которая у него осталась. — Тогда я не умру, — ответил Пугод. И Санчез поверил ему. --- В ту ночь, когда они лежали в темноте, Санчез долго смотрел на Пугода. Он видел его профиль, очерченный тусклым светом лампы. Видел каштановые волосы с медным отливом, которые упали на лоб. Видел руки, которые сжимали его ладонь. И думал о том, что этот мальчик, который сломался, чтобы выжить, стал для него смыслом жить. «Я люблю тебя», — мысленно повторил он. И сам испугался этих слов. Но он ничего не сказал. Потому что любить того, кого можешь потерять, — это слишком больно. Он закрыл глаза и почувствовал, как Пугод сжимает его руку. И впервые за долгие годы он заснул без страха. Потому что, даже если это был последний сон — он был рядом.